Читаем Новый перевал онлайн бесплатно
Есть одно старинное предание о хорских лесах. Удэгейцы рассказывают так…
Давным-давно, когда не было еще ни одного удэгейца и зверь еще не водился в долине, кругом стояла вода. Над водой летали большие птицы. Откуда-то издалека, из заморских стран, они таскали сюда по кусочкам землю. До тех пор таскали, пока не появились тут горы.
Добрый дух, охранявший леса и горы, однажды послал на Хор самую большую птицу и велел ей узнать: что там есть? Птица слетала, узнала и говорит:
— Ничего там нет. Только один старый Хор бушует, сердится, что земля его потеснила.
Тогда добрый дух сказал птице:
— Лети в холодную сторону, принеси оттуда семена еловых деревьев и сбрось их на землю. Пусть вырастет там густой, темный лес.
И вот птица полетела. Когда она возвращалась назад, от реки поднялся белый туман. В тумане столкнулась она с другой птицей. Та летела из-за теплых морей с семенами южных растений. Стукнулись они клювами и рассыпали все, что несли. С тех пор в горах Сихотэ-Алиня стал расти смешанный лес…
В этом предании, хотя и наивно, представлена творческая лаборатория природы, но возникло оно не случайно. Контрасты хорских лесов удивительны. Здесь рядом с могучей елью тянется к солнцу изящный ствол амурского бархата; по соседству с белой березой растет актинидия, плоды которой у нас называют «кишмишем». Жители юга и жители севера сошлись на одной земле, не споря друг с другом. Виноградные плети взбираются кверху по кедрам, по пихтам и, цепляясь за их мохнатые ветви, образуют пышные заросли. Осенью к синим гроздьям протягивает лапу медведь.
Чего только не увидишь в хорской тайге! Вот ясень вперемежку с липой и кленом. А вот маньчжурский орех, — длинные листья его покачиваются на ветру, как перья сказочной птицы. Надо высоко запрокинуть голову, чтобы рассмотреть вершину старого кедра, увешанную смолистыми шишками. Бывает так, что белка не сумеет удержать наверху свою ношу. Шишка стукнется о сучок, упадет на землю и станет добычей лесного кабана.
В глуши, над протоками с быстрой, певучей водой, смыкаются ветви размашистых вязов, черемухи, тополей. Тяжело раздвигая кусты сирени, сюда приходит на водопой сохатый. Белые лепестки сыплются, как снег, заметая глубокие следы от копыт. Трудно пробираться сквозь заросли. Тут и ольховник с темными серьгами, и опутанная лианами высокая лещина, и карликовая «пальма» уссурийских лесов — аралия с кургузыми и колючими ветками. Можно стать под ее листьями, как под зонтиком, и укрыться от солнца. Лес живет своей настороженной жизнью. Иногда в тишине прозвенит красноперая кукша, свистнет ястреб, под сопкой ухнет сова; передразнивая медведя, протяжно взревет кабарга. И вдруг, как гром, прокатится по тайге тяжелый вздох. И тогда все живое в лесу притаится, замрет и слушает, как под мягкими прыжками полосатого зверя хрустит валежник.
Все в тайге переплелось и смешалось, как будто в самом деле кто-то допустил величайшую путаницу. А между тем это закономерно. И если отсталые лесные люди, с незапамятных времен обитавшие в этих местах, на протяжении многих лет довольствовались наивным представлением о природе, то лишь потому, что удэгеец был весь во власти ее глубоких тайн и непонятные явления природы совсем не склонен был приписывать близости моря, законам климата.
В долине Хора я уже бывала не раз, когда ходила к удэгейцам. Их село Гвасюги расположено в среднем течении Хора, ближе к низовьям. Вверх по реке, до самых ее истоков, на сотни километров тянется безлюдная, глухая тайга. Никто из охотников-удэгейцев не заглядывал так далеко. Помню, я спросила у них: откуда берет начало Хор? И услышала в ответ:
— Э-э… кто тебе это скажет? Наши люди туда боятся ходить. Хор там сердитый, горы отодвигает, деревья с корнями выворачивает. Далеко, наверно, вершинка Хора. Туда не попадешь…
Кто же разгадает тайну рождения Хора? До революции дважды туда снаряжались экспедиции, но, терпя большие лишения, вплоть до человеческих жертв, возвращались, не достигнув цели. Так рассказывают географы.
А что, если поспорить с природой? Пойти туда, где леса с облаками вровень, где светлыми струями с гор сбегают ключи, где зверя еще не тревожил охотничий выстрел и птичий свист не перекликался с тягучими удэгейскими песнями. Пойти навстречу быстрой волне, сквозь тайгу, пересеченную медвежьими тропами. Развести костры там, где они еще никогда не горели. Пусть свет их зовет к себе строителя, потому что нет ничего прекраснее на нашей земле, чем труд человека, преображающие эту землю.
Я давно мечтала о таком путешествии. И вот мне представился случай пойти с экспедицией в центральную часть Сихотэ-Алиня. Это была не совсем обычная экспедиция. Дело в том, что для такого похода в нормальных условиях потребовались бы месяцы подготовки, как это бывает всегда, когда снаряжаются большие государственные экспедиции. Но в нашем распоряжении оказались только дни, весьма скромные средства и готовность участников преодолеть любые трудности. По традиции русских исследователей, группа любителей географии хотела поставить еще одну точку на карте.
Надо было открыть путь в такие места, где еще не ступала нога человека, пройти на «белое пятно» Сихотэ-Алиня. А если иметь в виду, что в этом походе готовились принять участие люди различных профессий — от климатолога, ведущего наблюдения за погодой, до художника, пишущего ландшафты, — то путешествие представлялось интересным и значительным событием. Редакция «Тихоокеанской звезды» решила сделать его достоянием читателей и предложила мне отправиться с экспедицией в качестве специального корреспондента.
Нечего и говорить о том, как я обрадовалась возможности снова побывать в Гвасюгах. Там ждали меня мои смуглолицые друзья — удэгейцы. Там жил песенник Джанси Кимонко — первый писатель маленького лесного народа. Там много осталось незаписанных сказок, недослушанных песен. Удэгейцы, конечно, пойдут с нами до перевала. Ведь они превосходные следопыты и охотники.
Радостное и тревожное чувство охватило меня, как только я внесла в комнату свой рюкзак и стала с пристрастием осматривать его потертые ремни. Начались сборы: шитье, починка, хождение по магазинам, поиски необходимой литературы. Все надо было предусмотреть до малейшей вещицы, до иголки, без которой тоже не обойдешься. В длинном списке походного имущества уже зачеркнуты все названия, и все-таки надо подумать: не забыто ли что-нибудь?
В распахнутые окна льется весна. За стеной серебряным потоком журчит, вырастает и крепнет знакомая музыка. Это играет сестра.
Я смотрю на сваленное в углу таежное обмундирование. Под белым пологом — накомарником — спрятаны мои кирзовые сапоги, рюкзак, пара ботинок, небольшой деревянный ящик, набитый книгами, бумагой, фотопринадлежностями. Из всего этого что-то в пути окажется лишним, что-то износится, изорвется, бросится, но сейчас я не могу отложить в сторону ни одной вещи и думаю только о том, как бы чего не забыть. Музыка за стеной смолкает. В комнату входит сестра.
— Можно к тебе?
— Конечно. Садись, пожалуйста. Ты так хорошо играла, что я подумала: уж не дразнишь ли ты меня музыкой?
Сестра молча садится напротив меня. Скрестив на столе руки и опершись на них подбородком, смотрит не мигая куда-то в одну точку. Молчание сестры кажется мне опасным — я не люблю слез. В окно из соседнего сада долетает тоскующий голос птицы. И я заговариваю о том, что каждый год в одно и то же время дрозд находит здесь пристанище. Но сестра не слушает меня, она спрашивает:
— Значит, ты все-таки решила итти?
— Да. Это очень важное и интересное задание.
Сестра поднимается со стула, подходит к окну, перебирает листочки жасмина. В прошлом году я принесла этот цветок из тайги и посадила в горшок. Никто не верил, что жасмин расцветет. Но вот белые звездочки облепили его зеленые ветки. Сестра подбирает опавшие на подоконник цветы. Она сердито смотрит на меня.
— Нет, я теперь вижу: ты сама напросилась. И это очень странно. Ты женщина, а готова бродить по лесам всю жизнь, как будто у тебя нет ни детей, ни семьи.
— Видишь ли, дорогая, ты напрасно сердишься. Иди-ка сюда, присядь и послушай. Помнишь, в прошлом году к нам приезжала путешественница — географ Василиса Михайловна? Так вот, она всю жизнь провела в походах, тряслась в седле по горам Тянь-Шаня, ходила в тундру, плавала по рекам. Она целиком отдалась науке и даже не вышла замуж. Так и осталась одинокой. Когда я у нее спросила: «Почему же?» — она сказала, что иначе не смогла бы посвятить себя любимому делу. А я не думаю, что наука выиграла бы, если бы ее двигали вперед одинокие девы и вечные холостяки. Точно так же нельзя представлять себе материнство единственным уделом женщины в нашей стране. Это просто смешно… Ты думаешь, легко мне оторваться от семьи, от нашего дома, от этой вот комнаты с книгами? Но я не могу иначе. Я давно мечтала о таком путешествии. И вдруг… отказаться от него? Ни за что!..
— Ну хорошо, оставим наш разговор. Он бесполезен, я вижу. Ты даже не считаешься с больной матерью. Посмотри, как она переживает.
— Мне жаль ее. Но от того, что я останусь дома, вряд ли что-нибудь изменится. Мама отлично все понимает. В гражданскую войну она оставила нас у бабушки, а сама ушла в партизанский отряд вместе с отцом. А тогда действительно было опасно. Мне же в экспедиции нечего бояться, тем более, что я не одна…
— Как хочешь. Дело твое, — вздыхает сестра, рывком вставая со стула.
Она разглядывает мой накомарник, и я вижу, как светлеет ее подобревший взгляд.
— Я тебе хочу починить кожаную куртку. Возьми ее. Пригодится. Да! — спохватившись, восклицает она. — Совсем забыла: тебе ведь звонили. Сегодня у вас какое-то совещание в четыре часа.
Через полчаса, когда я уходила из дому, сестра уже сидела с иголкой в руках, склонившись над моей курткой, а из соседнего сада в окно рвался одинокий, протяжный крик дрозда, прилетевшего на новоселье.
Совещание участников экспедиции проходило в Хабаровском филиале Географического общества. Нас пригласили туда для того, чтобы окончательно определить маршрут. Фауст Владимирович Колосовский (так звали начальника экспедиции) явился в тот момент, когда все уже были в сборе, но совещание еще не начиналось. Прикрыв за собою дверь, он на какой-то миг задержался, снимая кепку, оглядел всех так, словно извинялся, но, убедившись, что не опоздал, плавной, мягкой поступью прошел к столу. Стенные часы ударили четыре раза.
— Я не вижу здесь наших медиков, — тихо сказал он, усаживаясь за столом рядом с представителями Географического общества, и еще тише прибавил, обращаясь к председателю:
— Нечаева тоже нет?
Оказалось, что трое участников экспедиции во главе с геоботаником Нечаевым смогут пойти лишь после того, как закончат занятия в институте.
— Ах, вот как! Ну что же… — Колосовский пожал плечами. — К сожалению, мы не можем задерживаться. Пусть они догоняют нас. — Он встал из-за стола и, подойдя к окну, распахнул его настежь. — Вы посмотрите, какая весна! Сейчас самое милое время итти, пока дождей нет. Имейте в виду: по нашим прогнозам, лето будет дождливое.
Фауст Колосовский был старшим инспектором Хабаровского управления гидрометслужбы. За двенадцать лет работы у него накопился немалый опыт путешественника. Почти всю жизнь он проводил в тайге. Он открывал и строил метеорологические станции в самых глухих местах, куда еще не вели никакие дороги. Он прошел от устья до истоков горную капризную красавицу Бурею, быстрый извилистый Кур, холодную торопливую Селемджу, золотоносную злую Амгунь, веселую каменистую речку Урми от устья до Талакана, знаменитую Керби, где летчица Марина Раскова когда-то разводила сигнальные костры; он побывал на Тугуре, зажатом скалистыми сопками; ходил на Удд, отмеченный славой Чкалова; путешествовал по озерам Хасан и Ханка. Не раз ему приходилось переваливать через водораздельные хребты, плавать на лодках, ездить на нартах в собачьей упряжке, на оленях, но большей частью — итти пешком.
Высокий, худощавый, в том возрасте, который принято связывать с расцветом сил, Колосовский казался старше своих лет. Лицо его потемнело от загара. Ветер и солнце не пощадили его в походах. Тонкие морщинки лучами залегли у глаз, двумя резкими скобками окружили губы. Он многое видел и перенес. Когда горожане прятались от холода в теплых квартирах, он шел по замерзшим рекам на лыжах, ночевал у костров. Глядя на его стройную, легкую фигуру в превосходном черном костюме, на гладко зачесанные кверху темные волосы, на весь его облик, в котором соединились внешний лоск горожанина и суровая подтянутость таежника, я с удивлением думала об этом человеке. Исхоженное им расстояние уже перевалило за двенадцать тысяч километров и все-таки не утомило его, не отпугнуло опасностью когда-нибудь не вернуться домой. Было что-то юношески непокорное в его карих глазах, смотревших из-под темных бровей то упрямо и насмешливо, то доверчиво и ласково.
В нашей экспедиции ему предстояло вести маршрутную съемку и все метеорологические наблюдения для составления физико-географической характеристики района. Колосовский привык дорожить каждым днем. Малейшее промедление с отъездом поставило бы его в затруднительное положение. Ведь ему предстояло еще обследовать работу таежных станций. Поэтому он решил отправиться из Хабаровска раньше всех. Вот об этом-то и говорил он сейчас, стоя у распахнутого окна.
В городском парке играл оркестр. Прохладный ветер с Амура ворвался в комнату, шевельнул на столе бумажки. Усаживаясь на прежнее место, Колосовский прихлопнул их широкой ладонью и стал внимательно слушать напутственную речь председателя.
— Итак, вы идете в центральную часть Сихотэ-Алиня. Почему именно сюда? Может быть, выбор сделан случайно? — говорил председатель, берясь за указку. (На стене висела большая карта Дальнего Востока.) — Нет, выбор этот сделан не случайно.
Известно, что пятилетний план восстановления и развития народного хозяйства нашей страны предусматривает тщательное исследование малоизученных территорий Советского Союза, особенно его восточных окраин. Это очень важно для экономического расцвета когда-то отсталых, оторванных от центра областей. Что касается нашего края, то его огромная площадь имеет до сих пор еще немало таких «белых пятен», где скрыты исключительные по величине запасов и по ценности природные богатства.
