<p><strong>День последнего жасмина</strong></p>![]()
Лиснянская Инна Львовна родилась в Баку. Поэт и прозаик. Лауреат Государственной премии России и премии Александра Солженицына (1999). Постоянный автор “Нового мира”. Живет в Переделкине.
* * * Нелегко приходит весна, — И в апреле препятствуют вьюги. Но легко приходит строка, — И я в некотором испуге: Неужели прытче она Певчей птички и вербной почки, Неужели резвей мотылька В разноцветной его сорочке? Но строка и во время сна Безо всякого якова спросу За собою тащит века И ветров патетических розу. 12 апреля 2002.Первое электричествоЭлектричество было открыто еще при Адаме и Еве: Он входил в ее лоно так плотно, как штепсель в розетку, — Как светильники быта, плоды на познания древе Загорались их страстью, приняв золотую расцветку Волосков напряженных, под коими синие вены Трепетали разрядами молний. Оазис Востока Заряжался их током соитья в тот миг, как мгновенно Плоть взлетала в экстазе сильней, чем душа от восторга. Наблюдали за ними все звери, и рыбы, и птицы, Да и Змей наблюдал, распаляя в мозгу своем похоть. Поднося Еве яблоко, так он сумел изловчиться, Что от света плода засверкал искусителя коготь. От Адама был Авель. От Змея, возможно, что — Каин, — И, возможно, от змиева когтя пошла на земле вся недоля. Все возможно, пока размышления лед не оттаян Той эдемскою вспышкой электромагнитного поля. 10 июля 2002. * * * Каждый миг тобою выверен, Каждое мое движение, — И кричу закрытым ртом: Наизнанку меня выверни! Закрути меня жгутом! И забрось куда подалее! ...Только где ни окажусь, Снова буду в унижении Целовать я те сандалии, В чьи подметки не гожусь. 10 июля 2002. * * * Размотала судьба предо мной моток Узловатых лесных дорог, Доломаю я здесь мой век! Одинок в людской толпе человек, А в толпе деревьев не одинок. Меж деревьями я не хожу бочком, Не верчусь волчком, не лежу ничком, Как валежник или вода. Спой мне, птичка с красным воротничком, О строительстве своего гнезда. Над твоим зрачком хохолок торчком... Ах, пичуга с красным воротничком, Улетают и от тебя птенцы, Разлетаются кто куда. А от крылышек в воздухе нет следа, — Только горлышек бубенцы, бубенцы... 31 мая 2002.Поселковая дорогаОтыграет закат на трубе своей блесткой гроза, Поселковый стройбат заколодит свои тормоза, — Окна я растворю — пусть согреется ветер немного, Двери я растворю — пусть заходит трудяга-дорога, — Вся промокла насквозь, вся в лохмотьях с небес и берез, Вся в рубцах от колес, вся в потеках бензиновых слез. Дальше некуда ей, неухоженной и несуразной, — За избою моей — только лес да сушняк непролазный. Ей сочувствую я, но от ревности скуп мой язык: Мир — твоя колея, а моя, как ты видишь, — тупик. Ведь едва рассветет, как отправишься в путь свой обратный, Где кладет пешеход перед храмом поклон троекратный, Где ты будешь возить пришлых боссов и местных воров, И с испугом влачить на убой тощегрудых коров, И с натугой трясти на себе стеклотару и мебель, И недужно нести на себе пыль событий и пепел, И с надеждой таскать на себе домовитый кирпич, И меня вспоминать, моей ревности глупой опричь, Потому что, меня покидая, оглянешься ты на крылечко, И увидишь меня, дорогая, с зажженною свечкой, И поймешь — за тебя я молюсь на последней заре, На последнем дворе в тупиковом моем сентябре. 29 июля 2002.Заповедный домДивный леса обитатель В марте запестрел — Черен дятел, красен дятел И частично бел. Облетев седую крону На седой заре, Клювом, как по ксилофону, Водит по коре. Он берет за нотой ноту: Чтоб продолжить род, Дятел к брачному полету Дятлицу зовет. Музыкант не чует драмы, Не дошел умом, Что вцепились пилорамы В заповедный дом. Боже, будет беспризорен, Будет не у дел! — Дятел красен, дятел черен И частично бел. 28 июля 2002. * * * Мы выхлопами воздух извели. Караемы пожаром и потопом, В глобальном потеплении земли Мы мыслим врозь, а погибаем скопом. Сбежало в летнем небе молоко И сделалось дымком от сигареты, — Бывает так печально, что легко Событья перепутать и предметы Переназвать. И в новых именах Я путаюсь и нечленораздельно Их выговариваю. В душных снах Дождь уподоблен корабельной течи, А пламя хлещет, словно душ Шарко. И я вконец лишаюсь дара речи. Бывает так печально, что легко... 24 июня 2002.КуликВсяк кулик свое болото хвалит. Быстрее мысли — пламени язык. Под треск деревьев и под птичий крик Едва идет пожарная работа. И перестал пословичный кулик Хвалить свое родимое болото. Забуду я земли добро и зло, Забуду год, и месяц, и число, И сон, который в прошлое заносит, Голодное забуду ремесло, Которое все время каши просит. На облачном прогорклом молоке И на воде, оставшейся в реке, Мне не сварить младенческую манку. А Клио с круглым зеркалом в руке Похожа на бездетную вакханку. Каким ее попутным занесло Сюда, где небо мглою заросло, Сюда, где я пытаюсь наудачу Заспать и год, и месяц, и число, И ремесло, которое я нянчу. Какая гарь стоит в моей ночи, Быстрей, чем речь, огня язык торфяный! О Боже мой, в золу меня втопчи, Но дай немного дождика и манны! 13 сентября 2002.Сон о папертиНе я ли на паперти мира стою — Очи долу, ладонь вперед, — Прошу у Господа милостыню, И Он ее подает: Жилье, еще не затопленное, Молоко и ржаной батон, Окно, вполне приспособленное Для того, чтобы выплыть вон. А в нем реальность неистовая — Бунт ветров и восстанье рек. И, память свою перелистывая, Упираюсь я лбом в ковчег, О дверь колочусь задраенную, О глухие ставни кают, Но, подаяньем задаренную, Меня на борт не берут. За ступеньку хватаюсь гнилостную, Но и паперть спасти нельзя За то, что просила милостыню, Прощения не прося. 25 августа 2002.Последний жасминДень последнего жасмина. Неподвижной жизни день Мается, изнемогая. Мне уже и думать лень, В чем недвижности причина И была ли жизнь другая? Жизнь моя, чье расстоянье От крылечка до ворот, Все же мир расширить тщится Мира книжного за счет, Где семи ветров дыханья, — Я на мифы мастерица. Вымысел завью колечком, Поспособствую утечкам Фактов нынешних... Да вот Неизменен ход сюжета: Меж калиткой и крылечком, Как бы и не видя лета, Жизнь стоит. Жасмин цветет. 21 июля 2002.
<p><strong>Питомник</strong></p>![]()
Шкловский Евгений Александрович родился в 1954 году. Закончил филологический факультет МГУ. Автор книг прозы “Испытания”, “Заложники”, “Та страна”. Печатался в журналах “Новый мир”, “Знамя”, “Октябрь” и др. Живет в Москве.
Морозной ночью шаги за окном звучат особенно звонко и отчетливо, и каждый раз у них новая мелодия. Иногда они кажутся дружелюбными, так что душа вдруг умягчается: во вселенской ночной безмерности есть кто-то, кто, не таясь и не робея, неторопливо вышагивает по заледенелому асфальту. Кто чувствует себя уверенно за стенами дома, который, конечно, никакая не крепость, и каждый в своем укроме одинок и беззащитен, но еще беззащитней, конечно, там, внизу, на темных городских пустынных улицах.
И вот этот кто-то вдруг идет без боязни — то ли спешит, припозднившись, из гостей, то ли, полчаса как расставшись с любимой женщиной, в умиротворенно-благодушном настроении бредет себе, с наслаждением вдыхая морозный ядреный воздух и уже мечтая о следующей встрече.
А может, кто-то просто гуляет, молодой, забыв про ночные опасности и радуясь своей молодости под зимним узорчатым небом, любуется серебристым мерцанием и думает об удаче, которая еще ждет впереди...
Никто никому, оказывается, не опасен, а навязчивые страхи — проклятье уединившегося человека. Мир вовсе не так хмур или вовсе даже не хмур — вот что говорит звук зимних ночных шагов, и человека человек встречает (ура!) вовсе не скользящим подозрительным взглядом исподлобья, а спокойной приветливой улыбкой.
Бывает, однако, и по-другому: тревогой в душе отзывается все полночное. И шаги, уверенные или, наоборот, вкрадчивые, — угроза тишине и покою. Зачем идти куда-то во тьме, едва прореженной огоньками фонарей и далеким светом звезд, когда все уже видят третий или какой там по счету сон, почему не спится? Не предвестье ли то беды, судьбы, вины?..
Бессонница раздувает пожар, шаги кажутся совсем близко, чуть ли не рядом, хотя они там, за стеной, но мнится — вот-вот пересекут невидимую границу! Впрочем, не исключено, что вовсе и не там, не внизу, не на улице, хотя звук доносится именно оттуда, и вовсе не шаги, а еще что-то, вроде щелчков некоего метронома, отмеривающего неведомое, может, внутри тебя самого...
ОДИНОЧЕСТВО ПИСАТЕЛЯ Д.
Писатель должен быть одиноким.
Только в одиночестве созидается мир, равновеликий и равноправный сущему. Может, продолжение, может, альтернатива — у кого как.
Писатель живет многими жизнями, они переполняют его, голосами и болями, и на реальную жизнь его просто не хватает.
