Читаем Новый Мир ( № 11 2002) онлайн бесплатно

Ольга Иванова (Яблонская Ольга Евгеньевна) родилась в Москве в 1965 году. Окончила Литературный институт им. А. М. Горького. Автор пяти лирических сборников, один из которых вышел под литературным псевдонимом Полина Иванова. В настоящее время работает риэлтором.

*       *

*

Как никогда,

в этом году —

стужа, мой свет,

будто в аду...

Сдаться велит.

Слечь. Околеть.

Жрет изнутри

ветхую клеть...

Но и она —

не холодна.

Ибо душа

облечена

этой зимой,

вымысел мой,

шалью с плеча

Жизни самой.

Чья правота —

гробить ли, греть —

присно была,

будет и впредь.

Идеже найти

смысл неземной

с Вами — не мне.

Вам — не со мной.

*       *

*

...А счастье было так возможно,

так близко!..— скажешь — и солжешь.

И в стопку сложишь осторожно,

и ниткой свяжешь аккуратно, —

и в топку кинешь, и сожжешь

плоды амурныя химеры,

тома рифмованной муры —

тому реальные примеры,

что не сподобишься обратно,

что выбываешь из игры.

И выйдешь биз дому, и дыма,

и обожаемых тенет

туда, где тема несводима

ни к ним, ни к имени (вестимо,

не упомянутому, нет),

туда, где все цветно и разно

и не сливаются слова

в одно созвучие“завишу”;

пусть в алом пламени соблазна

еще пылает голова,

но все — от звездности над нею

до вешней свежести шальной —

тебе покажется важнее,

и основательней, и выше

необоюдности больной.

И побредешь, едва живая,

в уже рождающийся день,

и до угла, и до трамвая,

уже всерьез исцелевая,

проводишь тающую тень...

М. И. Цветаевой

Не земное наследье влекло —

вольный посох, пустая сума...

Притекали — брала под крыло.

Обогрев, отпускала сама.

Не блуждала по следу с тоски,

не выглядывала беглеца.

И в нужде не тянула руки —

сплошь батрачила в поте лица.

На виду — ни единого шва.

Не по-нашему ношу несла.

Где терпела — всходили слова.

Свирепела — музбыка росла.

Ни единого шва — на виду.

Обрекли — попеклась о петле.

Ей ли дня дожидаться в аду! —

весь свой ад отжила на земле.

*       *

*

...Это проходит: объятия настежь,

липы, июль... и уже человек —

не человек, а живое ненастье:

вьюжит из уст, моросит из-под век...

Слипшийся ворс, индевеющий ворот,

стужа, сквозящая из рукава...

Сам себе изверг и сам себе ворог:

поступь тверда, да тропа рокова.

Ликом — Архангел, а грезит о Звере

(свита немыслима, вид небывал).

Мглой грозовою врывается в двери.

Смотрит наотмашь, язвит наповал.

О, для того ли из ада взывали

Ула, Евлалия, Аннабель Ли

в дебрях у Обера, о, для того ли

лица пылали и липы цвели,

чтобы колечко с умершего пальца

жгло и велело — не жить, а жалеть,

чтобы гнала отовсюду скитальца

несовпаденья нелепая плеть,

чтоб ему, загодя вооружаясь

чуткою тростью, неведомо где,

словно слепому, бродить, отражаясь

тенью согбенною в гиблой воде,

чтобы потом одичавшею кожей

слиться с вот этою волглою мглой

мокрой материи в темной прихожей,

с мертвой возлюбленной, с болью былой,

чтобы, как с вещею, с голою веткой,

немо мятущейся там, за окном,

вечно беседовал юноша ветхий

в платье неглаженом, в тапке одном!..

*       *

*

Пойми — не беглая холопка

и не безродная раба!

И — вон она — прямая тропка

туда, на вольные хлеба!

И не с того колени слбабы,

а руки падают плетьми,

что не нашлось для вздорной бабы

дружка меж добрыми людьми...

Пойми — ушла б!(один из тыщи ж!

и хуже нет —чужое брать!)—

не мешкая! следа не сыщешь!

(так зверь уходит умирать) —

ушла б! — бесследно и беззлобно

(сам Бог с пути б уже не сбил!) —

когда бы тыне так подробно,

не так взыскательно и жадно,

беспомощно и беспощадно,

не так отчаянноЛЮБИЛ!

*       *

*

Повеет высью... Ввяжешься, взовьешься,

спеша на зов заоблачной блесны...

И — что уж тут... — осваивайся, ежься

на сквознячке нездешней новизны.

Сиди себе и впитывай, как вата,

забвения живительную взвесь,

и сколь оно ничтожно, и чревато,

и суетно — оставшееся здесь.

И, свесив ноги с божьей антресоли,

рассматривай земную хохлому,

взрывоопасной доремифасоли

уже не адресуя никому.

А взблазнится последняя нелепость —

иллюзию опоры обойти,

и оперенье выпростать, и выпасть —

не медли, дефективная, — лети!

*       *

*

В ослепительно-пустых небесах,

в этой царственной Пустыне Пустынь,

я сойду с его ладони, как тень,

и ступлю на раскаленный песок...

И, робея, побреду, как дитя,

изумленное лицо опустив,

с Казнью Казней в окаянной груди,

с Песнью Песней в утомленных устах...

И — ни слова (даже смертно скорбя,

золотистые целуя следы), —

ктовозвел меня сюда для себя

и оставил, не оставив воды...

Чтобы залежи — тяжеле — нельзя —

одолела на Господних весах

одиночества страстная стезя

в ослепительно-пустых небесах...

*       *

*

Холодно, милый, холодно!

Зимнее всюду, снежное.

Гладко отполированное.

Ладное, твердокаменное.

Умерло, милый, умерло

юное наше, нежное,

тайное наше, кровное,

ясное наше, пламенное...

Надо ли, милый, силиться —

перекликаться, мыкаться!

Еле живешь, израненный.

Еле хожу, усталая.

Некуда, милый, выплутать.

Незачем и аукаться.

Старчество твое раннее,

Блажь моя запоздалая...

Сенчин Роман Валерьевич родился в 1971 году в Кызыле (Республика Тува), окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Печатался в журналах “Новый мир”, “Знамя”, “Октябрь” и др. Лауреат первой премии литературного конкурса “Эврика” за 2001 год. Живет в Москве.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Он появился как раз в тот момент, когда я почти забыл, что у меня

была другая жизнь. Совсем другая. В квартире на пятом этаже, с ванной и унитазом, с удобной газовой плитой, телефоном; жизнь, где были друзья, веселые попойки на “свободной от родичей хате”, субботние дискотеки... Да, я почти забыл ее, теперь я жил настоящим, последними пятью годами; жил в маленькой, одичавшей деревушке, в трехоконном домике; каждый день я должен был заботиться о пропитании, ковыряясь на огороде и ухаживая за животиной, что с наступлением холодов будет забита и пойдет на прокорм мне и моим родителям.

Он приехал, открыл калитку и испугал меня. Ведь я сразу все вспомнил. Наш класс, дискотеки, девчонок, нас с ним в салоне “ИЛа”, бегущего по посадочной полосе Пулковского аэропорта; вспомнил, как мы прилипли к круглому окошечку, пытаясь разглядеть в огнистой мгле новую, обетованную землю... И когда он пошел ко мне, не обращая внимания на рвущегося с цепи, хрипящего от злости Шайтана, я испугался. Я готов был разозлиться, подобно псу, что он появился, давно оставленный в прошлом, чужой, изменившийся, заставил вспомнить...

Ведь ничего не вернешь, так зачем ворошить?

— Здорбово! — Улыбаясь, блестя крупными, ровными, как подушечки “Дирола”, зубами, он протянул мне руку.

Я дернул было навстречу свою, но вовремя заметил, что она черная (только что разбрасывал по редисочным грядкам древесную золу от жучков), и находчиво подставил ему запястье. Бормотнул:

— Извини...

— Как живешь? Чем занимаешься? — бодро, без раскачки стал спрашивать он. — Совсем окрестьянился?

А я никак не мог прийти в себя и все бормотал, не слыша за лаем Шайтана собственного голоска:

— Да ничё... так... потихоньку...

Из огорода на шум собаки пришли родители. Увидели гостя, разулыбались — узнали.

— Мы-то гадаем: что такое, кто это к нам на такой роскошной машине? А это Володя! — зачастила, засуетилась мама. — Здравствуй, здравствуй! Откуда?

И отец, радуясь, поздоровался с ним, полюбовался его подтянутой, крепкой фигурой, дорогим костюмом, направился в дом ставить чайник.

— Нет, я не надолго. Машина ждет. — Вовка, отогнув рукав пиджака, взглянул на часы. — Самолет в шесть вечера. Тороплюсь.

Родители с пониманием закивали в ответ, а он потащил меня за ворота, подальше от бесящегося Шайтана и расспросов мамы; конечно, ей было о чем расспросить выбившегося в люди одноклассника сына...