Читаем Незабываемые встречи онлайн бесплатно

Начать писать стихи в 1895 году и увидеть свою первую книгу лишь в 1957 году — сам по себе факт исключительный и, пожалуй, единственный в истории нашей литературы). Но так сложилась судьба Ивана Петровича Малютина — поэта из народа, человека с доброй и светлой душой, неутомимого подвижника литературы. Его первые произведения, подкупающие большой непосредственностью и искренностью, печатались на страницах газет и журналов Кургана, Петропавловска, Омска, Самары, Барнаула, Енисейска, Ново-Николаевска, Ярославля, Петрограда еще в дореволюционное время.

Иван Петрович нес свое поэтическое слово рабочим и крестьянам, в ту огромнейшую трудовую семью, откуда и происходил сам.

В одном из автобиографических стихотворений он писал:

Любовь к русскому народу и его литературе — светочу и радости обездоленных масс — Иван Петрович пронес сквозь долгие годы своей жизни, полной честного труда, тяжелых лишений и горьких невзгод. Аресты, тюрьмы, ссылки и поселения в «местах отдаленных» под надзор полиции — все это за то, что он пытался пробудить в народе поэтическим словом ненависть к угнетателям и вселить веру в собственные силы для борьбы с темнотой, злом и произволом за светлую и свободную жизнь.

Наиболее памятной вехой на жизненном пути Ивана Петровича является его стихотворение памяти П. Ф. Якубовича-Мельшина — поэта, писателя и критика, товарища В. Г. Короленко по журналу «Русское богатство», приговоренного к смертной казни, затем замененной каторгой и ссылкой за свою революционную деятельность.

Редактор барнаульской газеты «Алтайский край», опубликовавший это стихотворение в 1912 году, был оштрафован, а когда на страницах появилось другое стихотворение Малютина «Два потока» — газету закрыли, редактора и автора арестовали.

В этом стихотворении, полном выпадов против существующего строя и царской власти, поэт писал:

В книге И. П. Малютина «Незабываемые встречи», появившейся на 85-м году его жизни, рассказывается об удивительно теплой переписке его и дружбе со многими выдающимися писателями, учеными, артистами — Горьким, Короленко, Серафимовичем, Дрожжиным, Шишковым, Подъячевым, Телешовым, Щепкиной-Куперник и другими. В книге есть очерк «Лучший друг», в котором правдиво показывается путь самого писателя-самоучки.

Жизнь этого удивительного подвижника литературы сама по себе — лучший пример неутомимого и добросовестного служения народу, верности раз избранному пути к своей заветной цели.

Александр Александрович Фадеев, дружба с которым у Ивана Петровича началась в 1928 году, в одном из последних писем советовал Малютину:

Внемля доброму совету чуткого и большого советского писателя, всячески содействовавшего Ивану Петровичу в его творческом труде, Малютин, наконец, написал такую книгу воспоминаний.

Читатель прочтет ее с волнением не только потому, что автор рассказывает о своих встречах с замечательными людьми, представляющими непроходящий интерес для нас, но, читая эти воспоминания, он почти зримо представит самого автора — простого и доброго человека, всю жизнь стремившегося к высокой и прекрасной правде.

Поэт говорит о победе народа, о том, что сбылись надежды миллионов угнетенных в дни победного свершения Великого Октября:

Всегда скромный, Малютин не искал литературной славы, а свой творческий труд рассматривал лишь как оружие в борьбе с угнетателями народа и в меру сил и таланта пользовался этим оружием.

Сначала это было устное слово — он читал книги Горького, Короленко, Шишкова рабочим «Большой Ярославской мануфактуры», потом, будучи библиотекарем, снабжал их запрещенной литературой. Позднее возникло желание попытать силы в стихах и прозе. И бесчисленное множество его поэтических и прозаических произведений, рассыпанных, как зерна в поле, по страницам газет и журналов, давали свои всходы. Малютин рассказывал о тяжелой доле трудового люда, о том, что настанет день, когда над русской землей взойдет и засияет солнце счастливой жизни, и призывал бороться за свободу человека.

И хотя стихи Ивана Петровича читателю поколения, рожденного и выросшего после Великого Октября, покажутся чуточку архаичными, звучащими наивно, но надо помнить, что манера такого поэтического письма была присуща многим авторам, особенно вышедшим из народных низов.

Т. Л. Щепкина-Куперник, не только выдающаяся русская актриса, но и чуткая поэтесса, оценивая стихи Малютина, писала:

Максим Горький, познакомившийся с Иваном Петровичем, душевно был рад, что встретил еще одного хорошего русского человека, и о своем знакомстве с Малютиным говорил:

Первая книга И. П. Малютина появляется в год 40-летия советской власти. Это не только знаменательно, но и вполне закономерно в условиях советской действительности, когда выходец из крестьян приобщился к литературе, стал ее неутомимым подвижником. В прежнее царское время искры народного таланта, едва вспыхнув, гасли, в наши дни они разгораются в пламя; творчество таких людей становится достоянием всех трудящихся, служит общему делу построения коммунизма в нашей стране.

Книга «Незабываемые встречи» важна тем, что может служить для современного молодого читателя наглядным уроком, как надо безгранично любить литературу и искусство и быть верным ему всю жизнь.

Иван Петрович полон энергии и творческого огня. Он ни на минуту не прекращает упорной работы над расширением своей книги воспоминаний. Новые имена, новые встречи с людьми, которые происходили десятилетия назад, встают перед ним, как будто они произошли сегодня.

Можно только радоваться за человека, чья жизнь прекрасна и благородна, как подвиг, и пожелать ему больших творческих успехов.

Ал. Шмаков.

В детстве я был любопытен и, всматриваясь вдаль, часто задумывался, есть ли у земли конец. И мне казалось, что он там, за нашими тощими крестьянскими полями.

А когда с отцом ходили рыбачить верст за десять, я думал, что мы непременно дойдем до конца земли и нетерпеливо спрашивал:

— Далеко ли еще?

— Очень далеко, а только нам так кажется, что близко, — отвечал отец. Потом, желая успокоить, добавлял, что будто есть книги, в которых написано, что люди доходили до конца земли.

— А в других книгах писано, — рассказывал он, — будто бы земля-то круглая, как мячик, и летит она по воздуху, как мыльный пузырь. А внизу под нами будто бы тоже люди живут — кверху ногами ходят — вот…

Это казалось мне невероятным и загадочным. Шли годы. Однажды залетела в нашу деревню из города небольшая книжка «Открытие Америки Христофором Колумбом». Открытие Колумба оказалось открытием нового мира и для меня.

Кругозор мой значительно расширился. Позднее я прочитал о путешествиях Миклухи Маклая, Пржевальского, Ливингстона и других известных исследователей.

В те годы книги в деревню попадали не таким путем, как сейчас. Деревенские женщины носили в город молоко, масло, яйца. Либерально настроенные интеллигенты посылали через них деревенским грамотеям маленькие книжки Л. Толстого, Короленко, Лескова, Успенского и других.

Учиться я начал лет с восьми по церковно-славянской азбуке с помощью отца. Но отцу вскоре надоело возиться со мной. Тогда он придумал такой способ обучения: сначала несколько раз показал мне все буквы и склады, а потом потребовал:

— Повторяй сам. За каждое повторение буду платить тебе по копейке.

Я обрадовался и старался повторять. Деньга мне были нужны. Иногда у меня скапливалось копеек до десяти. Вскоре эта своеобразная «стипендия» проигрывалась в бабки, и тогда ничего не оставалось делать, как снова и снова повторять азбуку.

Таким образом, я через год стал читать детские книжечки, а потом и такие, как «Вий», «Страшная месть» Гоголя, «Сон Макара», «Дети подземелья» Короленко. Любил и сказки про богатырей, особенно нравился мне Илья Муромец.

Когда же не было подходящих книжек, то отец заставлял читать библию. Много было непонятного в этой большой книге. Но и там я находил интересные вещи. Например, рассказы о войнах на слонах. Слоны, обтянутые толстой кожей, были неуязвимы для стрел противника и смело шли в бой, как бронированные танки. А из будок, устроенных на спине слонов, сыпались стрелы в неприятеля.

В нашей деревне жил один крестьянин — большой любитель чтения. Однажды он обнаружил в сарае старообрядца книги, привезенные из Москвы. Среди них были отдельные номера «Современника», «Отечественных записок», «Русской мысли» и другие. Там же оказалась «Хрестоматия» по литературе Полевого и «Естественная история» без начала и конца, со множеством рисунков. Все это было разрознено, кое-что порвано. Однако все это было Павлычем (так звали крестьянина) перенесено в его амбар и послужило нам «фундаментальной библиотекой», из которой для меня самыми ценными были книги о зверях и растениях. Я не просто читал их, а изучал по своему способу: сделал мерочку (английский фут) и когда нужно было представить длину и вышину льва, тигра, крокодила и т. д., я выходил в огород и там отмеривал около стены или забора длину и вышину зверя. Таким образом я представлял его величину. Размеры китов и высоких деревьев не вмещались на заборе, и мне нужно было выходить в поле со своими записями.

С самых ранних лет я превратился в няньку: приходилось возиться с четырьмя ребятишками мачехи. Затем нужно было помогать отцу в сапожной работе. В школу ходить у меня не хватало времени. Да и школа была через деревню от нас — церковно-приходская, маленькая.

В ней учили закону божьему, чтению и письму. Это меня тогда и не интересовало: читать и писать я уже научился дома. Отец считал меня уже достаточно грамотным. В нашей деревне насчет грамоты рассуждали просто: если человек может расписаться да разбирает гражданскую печать, он уже грамотей.

Меня очень интересовали биографии замечательных людей, будь то великие подвижники или ученые, путешественники или писатели.

Я невольно переносился с героями книг то в Новую Гвинею, то в раскаленные пески Средней Азии, то в Центральную Африку или в непроходимые дебри реки Амазонки. Так я заглядывал в кабинеты ученых, изобретателей, астрономов, геологов, ботаников, бывал в темницах инквизиции, где в ужасных пытках гасли всякие проблески мысли, где погибали такие светочи науки, как Бруно, Галилей, Коперник.

Все это меня очень интересовало, хотя я не все понимал. Меня увлекал процесс развития человеческой мысли, борьба с темнотой, с невежеством, суеверием. Читал я и удивлялся, сколько гибло людей с такой железной силой воли, как протопоп Аввакум и другие.

Сколько новых жизней, поучительных биографий, открылось тогда передо мной, сколько я перечувствовал восторгов и побед, перенес катастроф и разочарований, как, например, со Стефенсоном и Фультоном. Меня всегда поражала одна мысль: какие гениальные личности выходили из простого народа — Фарадей, Ломоносов и многие другие.

Мне хотелось читать, но читать было некогда. Обязанности няньки, подсобные сапожные работы возле отца отнимали почти все свободное время. Приходилось обкрадывать сон и читать книги ночью…

Для этого я сделал из маленького чернильного пузырька лампочку-керосиночку: согнул из жести трубочку, вставил ватный фитилек, нашел пробку, и лампочка была готова… И как только, бывало, все улягутся спать в нашей старенькой избушке, я тихонько пробирался за печку, открывал подполье, осторожно спускался туда, закрывая за собой западню.

Там, на завалинке, около стены лежали кое-какие спрятанные от мачехи книжки и листочки бумаги. Зажигаю фосфорную спичку. Вспыхивает зеленоватый свет, едкий запах щиплет в носу, у меня текут слезы. Располагаюсь на холодной земле. Лампочку ставлю на книгу и передвигаю ее по мере прочтения строк, так как она освещает маленькое пространство — небольшой желтенький кружок, а не всю страницу.

Тихо и темно вокруг… Пахнет гнилой картошкой, плесенью и грибками, росшими около стен на высоких тонких ножках. Затаив дыхание, боясь погасить огонек, я осторожно перелистывал страницы и прислушивался, как около стен, шурша в старой соломе, с писком возились мыши.

Горит еле заметный огонек.

Медленно продвигается чтение, а невидимая стрелка времени незаметно перешагивает за полночь. Холодно. Давно бы пора спать, но я не могу оторваться от книги. Знаю, что завтра утром надо рано вставать, качая ребенка, буду дремать, и будут колотушки.

Наконец кое-как кончаю. С большим трудом расправляю онемевшие ноги… Тихо поднимаю западню и с большой осторожностью вылезаю из подполья, боясь, как бы чего не задеть в потемках. Пролезаю на большую русскую теплую печку… Как хорошо! Но не успеваешь заснуть, как мачеха уже будит качать ребенка.

Я дремлю около люльки, перестаю качать. Мачеха «подбадривает» меня то ухватом, то подзатыльниками. Однажды я крепко задремал, навалился на край люльки и выронил ребенка на пол. Всю жизнь не забуду этого случая…

И так тянулись годы…