Читаем Невидимые люди онлайн бесплатно

Часть первая Глава первая Рев моторов, сигналы автомобильных клаксонов сливаются в какой-то невнятный гул и врываются в ее сон. Марина открывает глаза. Часы на телефоне показывают 5.45. Ну почему так рано? Сначала ей кажется, что она проснулась на улице. Звуки, пробивающиеся через тонкое стекло, настолько громкие и осязаемые, что она буквально чувствует под своей спиной мокрый и шершавый асфальт, видит чьи-то ноги, которые вот-вот наступят на нее, раздавят, затопчут… Нет, слава богу, она не на улице. Она в постели. В старом доме, построенном еще в середине прошлого века, в квартире на четвертом этаже — естественно, без лифта. В крохотной комнатке, бывшей когда-то чем-то вроде салона, но теперь превратившейся в полноценную, если можно так выразиться, квартиру. Итак, она проснулась в своей кровати, приставленной к окну, в крохотной убогой комнатушке. Через это окно порой врываются ветер и капли дождя, нагло и безнаказанно хозяйничая в помещении. Комната обставлена дешевой мебелью из «Икеи». Кроме кровати здесь помещается лишь маленький столик, на котором стоит газовая плитка с одной-единственной конфоркой, тостер и кастрюля. Столик этот служит одновременно и столовой, и кухней, и рабочей поверхностью. Под него задвинут табурет. Еще в комнате есть миниатюрный холодильник с двумя полками и малюсенькая раковина, куда Маринины руки целиком не помещаются, не говоря уже о других частях тела. Зато у нее имеется отдельный санузел и даже собственная стиральная машинка! Поразительная роскошь для этого жалкого жилища. 6.00. Пора вставать. Она с ужасом представляет себе, что придется вылезать из теплой постели и шлепать по ледяным каменным плитам. Зимой здесь страшно холодно, и это учитывая, что шесть месяцев в году стоит жуткая жара. Что за дикий климат! Но выхода нет. Марина вылезает из постели, и холод окутывает ее. Она опускает ноги в тапочки, набрасывает теплый махровый халат и идет в туалет. Здесь есть унитаз, душ, спрятанный за клеенчатой шторой, и маленькая тумбочка, в которой Марина хранит свои скудные косметические запасы. Их действительно совсем немного. Даже удивительно, как быстро она стала такой экономной! Тюбик с зубной пастой, увлажняющий крем, тушь и помада… Все. Раньше, в те времена, когда она была уважаемой и обеспеченной женщиной, у нее были французские духи, дорогие кремы, целый арсенал теней, блеска для губ, карандашей для глаз, лака для ногтей и прочих женских глупостей. Теперь же она довольствуется совсем немногим. Наскоро позавтракав, Марина выходит из своей каморки. Рядом, в другой комнате разделенной квартиры, живет Раиса с мужем. Дверь они почему-то всегда оставляют открытой настежь, поэтому можно сколько угодно наблюдать за их личной жизнью. Марина старается не заглядывать в туда, но взгляд сам собой замечает грязную постель, скомканные простыни, разбросанную одежду, уродливые веревки, свисающие с потолка, на которых сушится кое-как выстиранное белье, и пустые бутылки из-под пива. Нос ощущает запахи немытых тел, алкоголя и сигарет. Курить в их квартире строго запрещено, об этом свидетельствует табличка на трех языках (русском, иврите и английском), которая висит на входе, но Раису с мужем это совершенно не смущает. Марина даже подозревает, что они не умеют читать. И хорошо еще, что в столь ранний час Раиса не готовит! Если ей вздумается сварить обед, то тут уж пиши пропало — вся квартира пропитается запахом горелого лука, топленого жира и еще каких-то ингредиентов, неизвестных, но столь же отвратительных. Про Раисиного мужа Марина знает мало — то есть вообще ничего, даже имени его не знает. Это какой-то мутный персонаж, которого она до сих пор так и не разглядела толком. Когда Марина уходит из дома, ровно в 6:30 утра, он еще спит, а когда возвращается — уже спит. Или лежит в постели и курит. Или полулежит с компьютером на коленях. В общем, Марина никогда не видела его в вертикальном положении. Марина пытается открыть входную дверь, но замок, как всегда, заедает. Она ругается и нервничает, потому что рискует опоздать на работу, но тут из соседней комнаты появляется Вероника. Несмотря на ранний час, она уже проснулась и, как ни странно, одна. — Холодно сегодня, — вздыхает Марина. — Будем закаляться! — бодро отвечает Вероника в своей привычной чуть насмешливой манере. Она никогда не теряет бодрости духа, даже когда хочется выть от тоски. Вероника, конечно, красавица, и Марина ей немного завидует, хотя мысленно называет ее смазливой. Вероника высокая, стройная, у нее хорошая кожа, длинные волосы, выкрашенные в темно-рыжий цвет… Свой-то у нее тоже рыжий, о чем свидетельствуют веснушки на очень белом чистом личике с нежным розовым румянцем и без единой морщинки, но для пущего эффекта она красит волосы в еще более насыщенный, почти красный цвет. Ей всего двадцать четыре года, но она уже много чего в жизни повидала. Вероника не скрывает, что мечтает об удачном замужестве — иначе говоря, пытается как можно выгоднее продать свою молодость и красоту. И Марина ее полностью поддерживает: для Вероники, которая просто не создана для тяжелой работы, это единственный шанс на достойную жизнь. Вероника веселая, энергичная, беспринципная и не связана никакими морально-нравственными императивами. Желающих провести ночь в ее постели всегда много, но желающих жениться пока не нашлось. * * * Наконец из соседней комнаты появляется Раиса. Это высохшая злобная тетка неопределенного возраста, хотя несложные арифметические вычисления позволяют предположить, что ей около шестидесяти. У нее морщинистое тело, из которого, кажется, высосали все соки, гнилые зубы и такая же прогнившая душа. У Раисы никогда не бывает хорошего настроения, улыбки на лице, и доброго слова тоже не находится ни для кого. Жизнь у нее дерьмо, муж козел, погода мрак, дети твари, а окружающая действительность — полный отстой. Раиса одета, как всегда, в штаны и рубашку. На плечи небрежно накинута видавшая виды куртка. — Че, опять заел, зараза? — спрашивает она. Раиса всегда, во всех обстоятельствах, ведет себя деловито-угрюмо. Сказываются закалка и большой жизненный опыт. Марина уже нервничает, слезы подступают к глазам. Что-то в последнее время она часто плачет… Ей, вообще-то, это несвойственно — по крайней мере, так было раньше. Стареет, что ли? Или нервы ни к черту? А может, гормоны? В ее-то возрасте… — Да, заел. Не открывается, — говорит Марина, будто оправдываясь. — Щас мы его быстро откроем, — обещает Раиса и мощным, ловким движением наваливается на проржавевший замок, ожесточенно впихивает в него ключ, пока он с жалобным писком не поддается. — Все, сломала, — с удовлетворением сообщает она. Несколько сожалея о погибшем замке, но довольные своим освобождением, дамы выходят на улицу. К ним тут же направляется калека на инвалидном кресле. — Денюжку дайте, — канючит он. Раиса с Вероникой равнодушно проходят мимо, делая вид, что не замечают его. Марина, тяжело вздыхает, вытягивая из сумки кошелек. — Назови три любые цифры, — предлагает Раиса после того, как Марина догнала ее. — Сегодня усиленное излучение от солнца, а это влияет на магнитные поля, — сообщает она авторитетно. Не думая, Марина отвечает: — Три, четыре, семь. — Вечером проверим, — кивает Раиса. — Сегодня по прогнозу должен быть удачный день. Раиса каждый день заполняет лотерейный билет в ближайшем киоске. Киоскерша приветствует ее радостной улыбкой. Раиса долго выбирает билет, прежде чем отдать за него несколько монеток, придирчиво рассматривает его, как будто видит в первый раз, аккуратно и медленно выводит цифры… Ей непросто далась наука по заполнению лотерейных билетов. В каждом четырнадцать таблиц, разделенных на два сектора. Нужно заполнить минимум две комбинации, вычеркивая ненужные номера. Каждая комбинация должна содержать шесть номеров от одного до тридцати семи и один дополнительный номер от одного до семи. Это вам не хухры-мухры, а сложная логическая работа, которая не каждому под силу! Раиса пыхтит и старается, аккуратно зачеркивает ненужное и вырисовывает понравившиеся цифры. Если сложить все, что тратит она каждый день, выяснится, что каторжный труд по заполнению билетов уже обошелся ей в кругленькую сумму, но Раиса не отчаивается. Она верит, что рано или поздно ей повезет: должно же хоть в чем-то когда-нибудь повезти! Она уже выиграла как-то пятьдесят шекелей, чем очень гордилась, но, конечно, мечтает о большем. Наконец Раиса передает бланк улыбчивой киоскерше, которая сканирует его и отдает ей копию. — Беацлаха! Удачи! — Она всегда завершает процедуру дежурным пожеланием успеха. Раиса бурчит что-то под нос, забирает свою копию документа и уходит. * * * Три соседки расстаются, и каждая следует по своему маршруту: тощая, дряблая, морщинистая Раиса заползает в зеленый автобус; Вероника, весело подпрыгивая и сверкая на солнце своими ярко-рыжими волосами, ныряет в такси, на котором крупными буквами написано «Шофер Эдик»; Марина, уставшая, печальная, с потухшим взглядом, медленно бредет пешком. Все три женщины направляются на работу. Им предстоит трудный день: мыть, чистить, резать, отвешивать, красить, пилить и улыбаться фальшивыми улыбками тем, кто платит им деньги. Глава вторая В той, прошлой, жизни Марина жила в шахтерском городке на востоке Украины. Когда-то сюда съезжались специалисты со всего Союза, и потому жизнь в отличие от других областей страны была зажиточной, почти что барской. Здесь был настоящий центр советской промышленности: стучали отбойными молотками шахтеры, пыхтели огромные заводы, где трудились тысячи людей, выплавляя сталь, алюминий и другие металлы… Сюда же, на шахты, отправлялись бывшие зэки, откинувшиеся уголовники — насильники, воры, хулиганы и прочая мелкая сволочь. Неизвестно откуда появившиеся казаки селились в своих деревнях и особо не досаждали окрестным жителям. Марина была швеей. И не просто обычной портнихой — настоящей мастерицей! Она славилась своими умениями не только в городе, но далеко за его пределами. К ней даже из соседних поселков приезжали, знали, что лучше не найти. Брала за работу дорого, это правда, но оно того стоило: лучшие ткани, тщательно подогнанные детали, исключительно аккуратная отделка… Марина держала ателье, где обшивала жен представителей местной элиты, людей богатых и известных. Все относились к ней с уважением, всегда были готовы уладить вопрос с детским садом для ребенка, с доставкой дорогого чешского кафеля для ремонта в ванной, с оформлением документов и множеством других мелких, но очень нужных услуг, которые могут оказать только люди, обладающие связями и полномочиями. Этот небольшой бизнес приносил достаточно приличный доход, и Марина считалась женщиной зажиточной — во всяком случае, по местным меркам. Откровенно говоря, именно она была настоящим добытчиком в семье. Муж приносил деньги нерегулярно: бывало, месяцами не зарабатывал ничего, а бывало, выкладывал на стол целые пачки смятых купюр. Ателье ее пользовалось успехом. Вскоре получилось так, что Марина одна не могла справляться с потоком клиентов и стала приглашать других портних. Всего у нее работали четыре швеи и одна вышивальщица. Какая рукодельница! Она могла часами сидеть над пяльцами, подбирать нитки, укладывать стежок к стежку, рисовать иголкой орнаменты, цветы, птиц и бабочек. Руки у нее были волшебными, и их совместная работа заслуженно считалась исключительной по качеству. В общем, жили и жили. Хорошо жили. Муж Марины, Сергей, тоже был человеком в городе известным и авторитетным. Чем он занимался, где проводил время и откуда приносил деньги, она не спрашивала — боялась и не хотела этого знать. Марина и не рассчитывала особенно на него, научилась зарабатывать сама… Но мужа любила. С самой юности, с тех пор, как впервые увидела его — крепкого, коренастого, уверенного в себе парня, — так и влюбилась. И вот уже двадцать с лишним лет была ему верной женой и надежным тылом. По крайней мере, она в этом не сомневалась. После развала Советского Союза шахты стали закрываться одна за другой. Люди, которые раньше считались зажиточными, элитой общества, внезапно превратились в безработных. Некоторые спились и умерли, другие нашли себе новое применение, а иные, самые предприимчивые, начали добывать уголь незаконно, в так называемых «копанках». Бизнес шел успешно, но владельцы копанок периодически постреливали друг в друга, борясь за территорию и раздел сфер влияния. Несколько лет дела у Марины шли хорошо, и главной ее заботой были выкройки, ткани, а также приготовление обедов, походы на рынок, разведение кур и прочие домашние дела. А потом что-то пошло не так. Марина это сразу заметила — по хмурому виду Сергея, по напряженной атмосфере, которая буквально повисла в воздухе, сгустившемся от тревожного ожидания… Муж стал раздражительным, обидчивым, почти невыносимым. Казалось, еще чуть-чуть, и от него, как от испорченной розетки, будут лететь искры. В стране прошли очередные выборы (политика ей никогда не была интересна, и она всегда с удивлением обнаруживала сменившееся имя президента). Новая власть принесла новые порядки, а с ней и «утверждение плана мероприятий по прекращению добычи угля». А это значит, снова передел собственности, снова борьба за власть. Сергей начал пропадать из дома, но она не особенно-то и волновалась. Такое иногда случалось, когда он завел эту… Ладно, лучше даже вообще не вспоминать! Она простила, конечно… Но теперь было другое, а что именно — она сначала не поняла. Стали появляться знаки. Был убит любимый кот Франт — рыжий, с белыми лапками и пушистым хвостом. Удивительно умный был кот, ласковый. Его нашли задушенным, со свернутой набок шеей. Марина не могла поверить в случившееся, рыдала над его жалким обмякшим телом. Но и тогда она ничего не понимала. Потом случился пожар в сарае, где жили куры. Марина еле успела потушить его, а потом скорбно подбирала и хоронила обугленные маленькие тушки. Не выдержав, она спросила: — Сергей, за что это нам? Он помолчал, угрюмо взял сигарету, закурил. — Ты знаешь, что такое «передел собственности»? Марина задумалась. Об этом она слышала только по телевизору. Но чтобы в жизни? — Сергей… — Понимаешь, Мариш, там, где крутятся большие деньги, нужно, чтобы кто-то их… охранял. — И что? — А то, что иногда бывает, что люди не могут поделить контроль и начинают драться. Понимаешь? — Сереж… Ты что… — Марина поднесла руку ко рту в ужасе. — Ты — бандит?.. Много позже она узнала, что Сережа, бывший мент, собрал команду из крепких парней, в прошлом спортсменов, и стал крышевать местный «копанский» бизнес. Параллельно для прикрытия открыл и свое маленькое дело — магазин стройматериалов. — Понимаешь, Мариш… На меня наехали очень серьезные люди… Это был сон. Нет, это был кошмар! Разборки? Бандиты? Крыши? Она что, в дурном сериале? В конце концов, девяностые уже прошли… — Мне нужно исчезнуть, Мариш, иначе меня убьют. На время. Как только все наладится, я вернусь… Честно. Своими руками она собрала ему вещи — пару рубашек, нижнее белье, даже электрическую бритву положила. Успела обнять его на прощание. Она стояла в проеме дома, тусклый свет лампочки (ах, сколько раз она собиралась ее поменять!) освещал его удаляющуюся худощавую фигуру с рюкзаком за спиной… Страх охватил ее — страх и безысходность. А еще — отчаяние. Она даже не могла плакать, просто стояла молча, и тусклый свет мигающей лампочки, которую раскачивал ветер, освещал черную пустую дорогу, по которой он ушел. Марина не ощущала ветра, не видела света и не слышала ночных тревожных звуков… Только почувствовала, как за спиной встал ее сын, девятилетний Павлик, обернулась — и тут же отвела глаза. Не могла выдержать его взгляд, полный испуга, не могла найти нужных слов, чтобы объяснить, оправдать то, что произошло. Тело Сергея обнаружили только через два месяца в заброшенном хлеву за городом. Потом разграбили его магазин, отобрали склад, угнали машину. Ей, Марине, тоже советовали «собираться и валить». А куда ей валить? У нее сын, Павлик, девяти лет. Родителей нет, из родни только свекровь в Запорожье. Куда деваться? Вскоре ей сказали прямо: уезжай, не то убьем. Она понимала, что ее выживают. Мало им ее несчастного мужа, мало ее разрушенной жизни… Им нужно все. Ей стало страшно. Что еще может случиться? Что-то ужасное, непоправимое… И оно случилось, когда в ее дом, хороший дом — добротный, с большим двором, где она держала кур, с огородом, где выращивала помидоры, со шведской стенкой в комнате сына, с чешскими люстрами в гостиной — ворвались вооруженные люди. Бандиты были одеты одинаково: камуфляж, кирзовые сапоги, лица скрывали маски, на плече у каждого автомат… Видны только руки — единственная живая деталь. Марина случайно зацепилась взглядом за руки одной из этих фигур — маленькие, изящные, явно женские. На фоне мрачного облачения они выделялись ярким пятном. Обладатель (или обладательница?) рук перехватила Маринин взгляд и поспешно убрала их в широкие карманы. Поначалу Марина просто отказывалась верить в происходящее — слишком страшной была реальность. Ей казалось, что все еще обратимо, что она опять, как в прежние времена, будет работать, что все успокоится, встанет на свои места… Да, мужа не вернешь, но она как-нибудь справится, она же сильная! Тогда она все еще жила в иллюзиях или просто заставляла себя верить, что этот ужас закончится, нормальная человеческая жизнь восторжествует и все забудется. Ей так хотелось в это верить… «Как же может быть иначе?» — рассуждала она. Но вскоре пришли за ней. Она этого не ждала и не была готова. Когда в дверь постучали, она вздрогнула и похолодела, но попыталась взять себя в руки, спокойно открыла и впустила их внутрь. Их было четверо. И опять она увидела эти руки — маленькие, хрупкие, с шершавыми мозолями на подушечках, с коротко стриженными ногтями. — Собирайся, — бросил один из бандитов, видимо главный. Она оглядела их молча. Значит, пришли все-таки… Значит, она ошибалась, думая, что ее не тронут. Что с нее взять? Нет у нее больше ни денег, ни имущества. Кур — и тех спалили! Только дом и остался, да грош цена сейчас этому дому. Ей казалось, что она уже принесла достаточную жертву: мужа убили, хозяйства лишили. Что еще им нужно? — Иди за нами, — отрывисто опять приказал ей главный. И она пошла. Успела лишь обернуться назад и увидеть своего сына, своего девятилетнего Павлика, который стоял в проеме двери и смотрел на нее серыми, полными боли глазами. Она, она не уберегла его! Что будет с ним, когда ее… Ей завязали глаза, посадили в автомобиль и увезли. Странно, но страха не было. Только какое-то тупое оцепенение, которое заморозило мысли и чувства. Марина автоматически и бездумно выполняла команды, не пропуская их ни через мозг, ни через сердце, и надеялась только, что перед смертью не будет больно. Она помнила страшное, изуродованное тело мужа… И мысль о его мучениях внушала ужас, который снова сменялся тупым оцепенением. До нее доходили слухи, что тех, кого забирают бандиты, отводят сначала в подвал, который находился на центральной площади, под зданием главного универмага. В универмаге люди по-прежнему катались на эскалаторах, мерили платья в примерочных, ели мороженое в кафе. Обычные люди проживали свою обычную жизнь, полную ежедневных забот, зависти, интриг, обид, измен. А в подвале пытали и убивали. Ее выгрузили из автомобиля. Охранники подталкивали вниз, к каменной лестнице, и, почувствовав запах сырости, мочи и мышиного помета, Марина поняла, что они уже на месте. Не развязывая глаз, ее повели по коридору, уходящему куда-то вниз, под землю, в черноту, в пустоту. И тогда ей стало страшно. Не просто страшно — ее охватил настоящий панический ужас. Пробил холодный пот, в горле пересохло, сердце сжалось. С каждым шагом становилось все страшнее: она ожидала, что в любую секунду может ощутить дуло пистолета, прижатое к голове, услышать звук выстрела. «Ведут убивать, ведут убивать, — стучало в голове. — Господи, как я не хочу умирать! Господи, я не хочу! Я хочу жить! Что будет с Павликом?!» Холодный пот превратился в горячую струю, которая стекала по ногам. Обмочилась! Вдруг она сообразила, что они больше не спускаются. Наоборот, лестница идет вверх, и ей приходится карабкаться на ощупь, по крутым ступенькам. Теперь уже становилось жарко от долгого и крутого подъема. Мелькнула слабая искорка надежды: «Вдруг меня не убьют? Вдруг мне удастся спастись?» Наконец они остановились. Марина услышала треньканье ключей на связке, потом звук открывающейся двери. Грубым толчком в спину ее втолкнули в комнату и, усадив на стул, крепко привязали к нему. Лязгнула железная дверь, простучали чьи-то сапоги по каменным плитам… Наконец звуки смолкли, но она чувствовала, что не одна здесь. До нее доносились еле слышное дыхание, шуршание одежды, она ощущала человеческое присутствие рядом. Кто-то снял повязку с глаз. Там, где она оказалась, было тесно, сыро и темно. Ярко светила единственная лампочка, криво свисающая с потолка. Пока Марина привыкала к свету, жмурилась и снова широко открывала глаза, человек, снявший повязку, успел сесть за стол. Миниатюрная, почти детская фигура, узкие плечи, лицо закрыто натянутым почти до глаз камуфляжем… Но под толстым свитером она разглядела очертания женской груди. И руки. Снова эти руки! Золотые руки вышивальщицы… Женщина, перехватив ее взгляд, казалось, немного смутилась. — Тебе повезло, что тебя ко мне отправили. — Она говорила совершенно спокойно, и Марина, конечно же, сразу узнала ее голос. — Я помогу тебе сбежать. И тут она резко встала, подскочила к ней одним прыжком и с силой ударила по лицу. Марина вскрикнула. Из носа хлынула кровь, но она была связана и не могла ее вытереть. — Прости, но так надо, — сказала женщина и ударила вновь. Боль пронзила висок, затем новый удар — и Марина почувствовала вкус крови на губах. Своими маленькими сильными руками женщина била в лицо, в живот, в грудь… Она била точно, быстро и совершенно беспощадно. До тех пор, пока Марина не потеряла сознание. Очнулась она от того, что ей брызгали водой в лицо. — Пиши, — женщина подсунула Марине какую-то бумагу. — Что это? — промычала Марина, еле разлепляя губы. — Дарственная. Ты переписываешь на меня бизнес, оставляешь мне дом, я оставляю тебе жизнь. Все честно. Марина попыталась взглянуть на нее, но кроме маленьких тонких рук, которые держали в руках бумагу, ничего не разглядела. Как такое стало возможно, что ее близкая подруга, сотрудница, соратница вдруг стала ее мучительницей? Как давно она была на стороне убийц? В какой момент мирный человек, который создавал своими руками красоту, превратился в жестокого истязателя? И где проходит грань, после которой убийство становится обыденностью? Марина не знала ответов на эти вопросы, но в ее положении озадачиваться проблемами бытия было слишком большой роскошью. — Давай ручку, — прохрипела она. И подписала. — Теперь вставай, — скомандовала женщина. Она развязала ее, помогла подняться. Тело гудело от боли, глаза заплыли, губы распухли, красная корка застыла под носом. Пахло кровью, мочой и потом. Марина была не в состоянии пошевелить онемевшими руками, отяжелевшие ноги ей не подчинялись. — Иди! Я придумаю, что сказать им. Уходи. Чтобы тебя здесь больше не было. Марина с трудом захромала прочь из этого подвала, из старой жизни, которая кончилась бесповоротно. Когда ее забирали, был вечер. Сейчас же стояла ночь — неспокойная, напряженная… Ветер гнал по небу рваные рыхлые облака, темноту разрывали далекие вспышки от выстрелов, бродячие собаки отвечали на них испуганным нервным лаем. Со свистом проносились редкие автомобили. Людей не было. Марина с трудом добралась до дома. Павлик спал на полу, у открытой двери. Хорошо, что лето и ночи еще не слишком холодные. Укрывшись одеялом, которое притащил из комнаты, он заснул, ожидая ее. Марина, уставшая, избитая, присела возле него и разрыдалась. Какое счастье, что есть он! Какое счастье, что она осталась в живых! Какое счастье жить! Она плакала, слезы из заплывших глаз капали Павлику на лицо. Он проснулся, прижался к ней крепко-крепко, насколько хватило сил в его маленьких цепких ручках. — Мама, почему у тебя кровь? Почему ты плачешь? — Я… я упала, сынок. Ударилась. Но ничего, мне уже не больно. Он протянул ручку к ее израненному лицу, погладил. — Ты все равно самая красивая. * * * «Нет-нет, — думала она. — Я не позволю им отобрать единственное, что осталось у меня». Марина зашла в ванную, сбросила с себя грязную одежду и встала под душ. Вода, благословенная, чистая, уносила кровь, усталость и боль… Помывшись, она почувствовала небольшое облегчение, в голове прояснилось. Теперь она знала, что делать! Собрала кое-какие вещи, взяла деньги, спрятанные на черный день, потом объяснила сыну, почему им нужно уехать, и, ковыляя, вместе с ним добралась до вокзала. Тело ломило, левый глаз превратился в щелку. Она понимала, что выглядит ужасно, оставалось только надеяться, что ее вид не вызовет лишних вопросов. Дожидались утра, сидя на деревянной вокзальной лавке. Марина купила два билета, чтобы отвезти сына в безопасное место — к свекрови в деревню. Жизнь в богом забытом селе оказалась нерадостной. Покосившийся забор, старый домик, огород с морковкой и капустой и полчища голодных, вечно орущих ворон… Правда, в деревню недавно провели электричество и даже интернет, что выглядело несколько комично, но немного скрашивало тягучее и бессмысленное течение времени. Да и отношения со свекровью оставляли желать лучшего: они и в прежние-то времена, когда Сергей был жив, не шибко ладили, а теперь и подавно. Марина впала в тоску, хотя и понимала, что ей, как единственной кормилице, нужно срочно предпринять что-то, взять на себя ответственность за сына, да и за свою жизнь, в конце концов. И вдруг (опять это проклятое «вдруг»!), совершенно случайно и неожиданно, без всяких на то оснований, она вспомнила о своей давней подруге Кате. Когда-то они были очень дружны, вместе ходили в школу и в музыкальное училище, куда Катина мама, женщина простая, но с претензией на интеллигентность, отправила учиться дочь. Но Катя вскоре после выпускного выскочила замуж. Марина даже помнила ее мужа — кажется, его звали Костя. Скрипач, солист студенческого оркестра, лауреат каких-то районных премий, будущий выдающийся музыкант… Хороший мальчик из еврейской семьи. Катя была из деревенских, а он чистенький, смазливый. Как бы то ни было, Катя, будучи глубоко беременной, вышла замуж за Костю, и они уехали в Израиль. Какое отношение все это имело к Марине, учитывая, что с тех пор прошло много лет и с Катей они практически никаких отношений не поддерживали? Если смотреть на ситуацию логически, то никакого. Но Марина уже свыклась с мыслью, что логика в ее жизни (по крайней мере в последние месяцы), отсутствует напрочь, а потому надо принимать ситуацию такой, какая она есть. А ситуация эта как-то ненавязчиво, но настойчиво подталкивала ее к тому, чтобы связаться с Катей. Поначалу Марина отогнала эту мысль: ну, какое отношение она может иметь к Израилю? Она украинка, муж был наполовину поляк, в жизни дальше Будапешта она не выезжала… Нет, евреев она видела, конечно, но не так чтобы близко. В школе, например, была учительница истории Дора Моисеевна. Она почти не говорила по-русски и общалась с детьми на диком суржике из украинского и идиш, а на переменах трогательно кормила домашними обедами своего внука Мотю, который учился не то в первом, не то во втором классе. Вот и все евреи. Однако, повинуясь какому-то неясному внутреннему чувству, Марина разыскала Катю в интернете и позвонила ей. Катя ответила так, как будто не было долгих лет разлуки: — А че ты раньше не звонила? Марина немного смутилась. Сказать честно, что о Кате она вообще не вспоминала, было как-то неудобно, но врать еще неудобнее. — Раньше я жила, — ответила она. — А теперь не знаю, как мне жить дальше. И рассказала о своих бедах, о том, как из обеспеченной, уверенной в своем будущем женщины превратилась в нищую приживалку. О том, как в одночасье потеряла мужа, дом, достаток да и вообще свою прежнюю жизнь. О том, как оказалась на улице, без денег и перспектив. — Дети есть? — деловито спросила Катя. — Сын, Павлик. У него все хорошо, за ним свекровь присматривает. — Тогда бери билет и приезжай, — категорично заключила Катя. Легко сказать: бери билет. А деньги где взять? А свекровь как уговорить? Ведь это надо уехать в чужую страну, да еще и неизвестно насколько… А там воюют, между прочим! Об этом она вообще забыла. Ехать в чужую воюющую страну? Зачем? Ей своих бед мало? — Тут работа есть, — ответила Катя на ее незаданный вопрос. — Полно. Заработаешь себе сколько надо, потом вернешься. Марина молчала. Заработать — это, конечно, главное, что ей сейчас нужно. Но как? — Убираться пойдешь, — объяснила Катя. — Тут все убираются, и ничего в этом страшного нет. Платят хорошо. — А жить я где буду? — У меня пока. А дальше посмотрим. — Марина опять задумалась. — Ты решай там, — сказала Катя, завершая разговор. — У меня времени нет с тобой на телефоне висеть. Как решишь, звони. Через неделю Марина летела в самолете, не понимая, что она делает, куда едет и, самое главное, зачем. Продала свои скромные золотые украшения, пару мелких бриллиантов… Этого как раз хватило на билет и на первое время в чужой стране. Ей казалось, что она зашла в воду, легла на ее поверхность, отдалась течению, и море, ласковое, спокойное, умиротворяющее, подхватило ее и понесло вдаль, откуда нет спасения. Кстати, на море Марина ни разу не была, даже в Крыму. Когда она вышла из аэропорта, ее обдало удушающим, несмотря на конец сентября, израильским зноем. В первое мгновение ей показалось, что она задохнется, настолько липким и вязким был застывший без движения жаркий воздух, и она, как рыба, жадно открывая рот, пыталась надышаться. Наконец немного привыкнув к горячему мареву, она огляделась по сторонам. Ей навстречу бросилась большая, грузная женщина, и Марина с трудом узнала в ней Катю, которая в ее воспоминаниях осталась худенькой девочкой с жиденькой русой косой и ямочками на щеках. Теперь перед ней стояла коротко стриженная женщина, жилистая, загорелая, с лицом, покрытым морщинами и пигментными пятнами от солнца, одетая в короткие джинсовые шорты и белоснежную майку, из-под которой выглядывали бретельки лифчика. На ногах у нее были кроссовки. Марина скривилась: ни при каких обстоятельствах она бы так не оделась! Она привыкла к строгим, подогнанным по фигуре костюмам, к модным плиссированным юбкам, блузкам с кружевным жабо и платьям в горох с тонким пояском на талии. А это? Это же некрасиво. В конце концов, это неженственно! Но Катя, казалось, чувствовала себя вполне комфортно в этой одежде, которая годилась разве что для пляжа или работы в огороде. Марина невольно взглянула на ее руки — большие, смуглые, загорелые, с выпуклыми синими венами и крепкими пальцами с короткими ногтями. Рабочие руки, цепкие, сильные… Катя рассказала, что вскоре после переезда в Израиль у них с Костей родился сын, которого назвали Даней. На восьмой день его обрезали, а на сороковой крестили. — На всякий случай, — сообщила она в своей деловой манере. — А то всякое бывает. Ты ж понимаешь. — Обалдевшая Марина не понимала, конечно, но кивнула. — А потом мы развелись. Даньке тогда восемь лет было. — Почему? — Потому что дура я была! Закрутила любовь по глупости. Даже не любовь, а служебный роман. — Катя криво усмехнулась. — Я работала в магазине, на кассе, а он в соседнем отделе, мясником. Ну, как-то так все и произошло, сама не знаю как. Я от Кости уходить не собиралась, Костя хороший… Он всегда хорошо ко мне относился, любил, наверное. А я, конечно, свинья оказалась. — Если не собиралась, чего же ушла? — Так этот идиот, алкоголик долбаный, нажрался, пришел к нам домой и все Косте рассказал. Я думала, с ума сойду от стыда! Костя собрал вещи и ушел, а я осталась. С алкашом этим. — А Даня? — Даня с отцом ушел. Ну, как ушел… Мы так договорились. Решили, что Дане с отцом лучше будет. И правда, он хороший парень. Уже в армии отслужил, учится. У нас с ним отличные отношения. Отец его, по сути, вырастил. Даже не женился больше. — А как Костя ушел, — продолжала Катя, — выяснилось, что я опять беременна. Пришлось рожать. — Так сколько у тебя детей? — Двое. Один от Кости, и от козла этого дочка, Майка. Ей восемнадцать. Совсем мозгов нет. Целыми днями спит или шляется не пойми где. А я ж тоже не могу, я же весь день на работе зашиваюсь. Вот и упустила ее. Все это Катя успела рассказать Марине, пока везла ее домой на своей новенькой машине. Марина слушала внимательно, но от всех этих подробностей у нее голова шла кругом. «Господи, куда я попала?» — с тоской думала она, пока они ехали из аэропорта по трассе, с обеих сторон которой буйно разрослись зеленые кустарники с яркими желто-розовыми цветами. Жила Катя скромно, на схируте, то есть на съемной квартире. Работала на никайонах, то есть на уборке. Денег едва хватало на оплату квартиры, машины, обучение дочки в каком-то кулинарном колледже, на покупку еды и кое-какой одежды. По счастью, к ней Катя была равнодушна, так что можно было смело списывать эту часть расходов. Катя отличалась от природы крепким здоровьем и привычкой к тяжелому труду, сформированной еще в детстве, когда бабка, с которой она росла в деревне, заставляла ее, десятилетнюю, таскать ведра с картошкой, полоть, поливать, удобрять, собирать урожай. Бабка была убеждена, что иначе толку из нее не выйдет, и в итоге ее устаревшие методы воспитания оказались действенными. Правда, не могла себе представить старая Матрена Ефимовна, что когда-нибудь эти полезные навыки пригодятся ее внучке не для честного труда на родной земле, а для того, чтобы мыть унитазы у евреев, которых она, по правде сказать, в глаза никогда не видала. Катя подруге искренне обрадовалась. За долгие годы жизни в Израиле она так и не обзавелась мало-мальски приличным кругом общения, а дочка стала почти чужой для нее и по языку, и по взглядам на жизнь. Катя была совершенно одинока, и приезд Марины немного скрасил ее тоскливые будни. Марина поселилась, как и планировалось, у подруги. Квартирка у нее была маленькая, и появление третьей женщины в двух с половиной комнатах явно оказалось не к месту. Майка приняла ее не то чтобы враждебно — скорее равнодушно. Она была занята личной жизнью, дома появлялась изредка и только для того, чтобы переночевать или поесть. Иногда могла и вовсе пропасть на месяц-два. Катя к этим отлучкам уже привыкла и не волновалась особо, только позванивала раз-два в день и была довольна, услышав голос дочки. Катя быстро ввела Марину в курс дела. У нее за многие годы сложилась наработанная клиентура. В основном она убирала квартиры и частные дома, виллы, как их здесь называли. Люди, как правило, попадались хорошие, к Кате относились с уважением. Она справедливо рассчитывала только на себя, на свою выносливость, крепкое здоровье, неприхотливость и желание выжить любой ценой. Поэтому Катя работала с утра до ночи, берегла каждую копейку, жила скромно и мечтала на старости лет накопить денег на домик в европейской деревне, где будет выращивать помидоры, смородину и крыжовник. На этом месте поток воспоминаний прервался — Марина добралась наконец до своего первого места работы на сегодня. Постучав в дверь, она решительно вошла внутрь. Теперь они с Розой были почти что подругами — вместе пили чай и даже делились рецептами домашней выпечки. А как она нервничала в первый раз! Ей было стыдно, она стеснялась своего нового статуса и еще больше — нелепого наряда, который пришлось нацепить. А до этого пришлось пережить унизительное действо у Кати… Через несколько дней после приезда, когда Марина немного отошла от шока, впервые в жизни искупалась в теплом, словно подогретое молоко, море, съела ужасно дорогую рыбу в прибрежном ресторанчике, где официант-араб улыбался ей так нежно, что она напрасно понадеялась на скидку, нужно было выходить на работу. На осмотр достопримечательностей времени не оставалось, к тому же Марине хотелось поскорее понять, ради чего она поперлась в такую даль. Ко всему прочему, Катя обещала поделиться своими клиентами. В итоге Марине достались три квартиры, которые нужно было убирать раз в неделю, и еще один офис, куда нужно было приходить раз в два дня по вечерам. Марина понимала, что этого недостаточно и необходимо найти еще как минимум пяток никайонов, но была рада и этому. Катя со знанием дела объяснила ей, какие хомеры, то есть чистящие средства, подходят для унитазов, а какие — для натирания мебели. Какими стирают белье, а какими чистят плесень. Марина слушала внимательно, запоминала быстро и вскоре уже свободно разбиралась в названиях марок и их эффективности в работе. Так началась ее новая жизнь. — Ты это, главное, не нервничай, — напутствовала ее Катя. — Веди себя так, будто всю жизнь тряпкой махаешь. — Машешь, — поправила ее Марина. — А, какая разница! — пожала плечами подруга. — Здесь все говорят, как им в голову взбредет. Никто за этим не следит, да это и не важно. Короче говоря, делай вид, что для тебя это дело привычное. Ну, ты ж дома унитазы мыла? — Мыла. — И полы мыла. — Мыла. — Ну, и здесь думай, что ты дома! Только не переусердствуй. Приучишь их к хорошему — будут каждый раз требовать. А ты убирайся так, чтобы вроде как чисто и придраться не к чему, а через пару дней опять нужно уборку делать. — Это как? — Разберешься, — ответила Катя, и Марина кивнула, соглашаясь. Вдруг Катино лицо изменилось — на нем появилось выражение удивления и отвращения одновременно. — Кстати, как ты выглядишь? — А что? — заволновалась Марина. — Пятно уже где-то посадила? — Да какое пятно! При чем здесь пятно вообще! Ты посмотри на себя! Катя потащила ее к шкафу, к внутренней дверце которого бы прикреплено зеркало. Марина взглянула на свое отражение. В тот день на ней было приталенное платье в цветочек на шелковой подкладке (она только недавно его сшила, чем была очень довольна), на ногах, обутых в аккуратные остроносые кожаные туфли на невысоком каблуке, тонкие колготки… — А что? — смутилась Марина. — По-моему, абсолютно нормальный вид. — Здесь такое не носят, — сурово ответила Катя. — Знаешь что? Какая разница, что здесь носят, а что здесь не носят! — По тебе сразу видно, что ты не местная. — Так я и не местная! Я вообще здесь временно, оставаться не собираюсь и при первой же возможности свалю отсюда куда угодно. И подстраиваться ни под кого не намерена! — в сердцах вскричала Марина. — Это и видно. — Что видно? — Что ты нелегалка, которая приехала сюда подзаработать. Таких сразу вычисляют. — Кто? — Маринин тон стал несколько испуганным. — Есть специальные люди, — многозначительно покачала головой Катя. — Хочешь, я тебе расскажу, что будет, если ты выйдешь на улицу в таком наряде? — Что? — Первый же полицейский заметит тебя, подойдет и потребует документы. На иврите, естественно. Ты ответить не сможешь. Тогда он заберет тебя в участок. Там тебя будут допрашивать. Когда поймут, что ты приехала сюда как туристка, чтобы заработать денег, тебя тут же выпрут к чертовой матери. — Как выпрут? — Депортируют. — Только этого мне не хватало. — Вот и я о том же! Подожди здесь. Катя ушла в свою комнату, где долго рылась в шкафу, громыхала ящиками и что-то бормотала себе под нос. — Вот, держи. Деревня! И она бросила Марине в лицо какой-то комок. Одного взгляда на это было достаточно, чтобы понять, что перед ней старые стираные вещи, которые приличная женщина, даже если она не отличается хорошим вкусом, как Катя, например, никогда не наденет. — Нет, спасибо, — ответила Марина. — Не выкобенивайся! — Катя начала терять терпение и нервно поглядывала на часы. — Надевай! — Но я… — Марина попыталась сопротивляться. — Надевай, мать твою! — рявкнула Катя, и Марина послушно принялась раздеваться. Через пару минут подруги были готовы. Катя, ничуть не смущаясь целлюлита, покрывающего ее ноги, была одета в короткие шорты и кроссовки. Марина боялась даже взглянуть на себя. Зеркало беспощадно отражало не очень молодую, полноватую, невысокую женщину с отвисшим животом, морщинами вокруг глаз, давно не крашенными волосами, расплывшимся контуром лица, круглым носом и потухшим взглядом. Растянутые Катины шорты и застиранная футболка не добавляли этому образу привлекательности. — Е-мое! — вдруг вскричала Катя. — Что такое? — заволновалась Марина. — Обувь! У тебя есть что-нибудь нормальное? Марина взглянула на свои кожаные туфли с тонким ремешком на щиколотке. Когда-то они казались ей очень красивыми, но теперь она понимала, как безнадежно отстала от жизни. — Есть еще сапоги… — неуверенно ответила она. — Сентябрь же… Я ж когда уезжала, у нас дождь шел… — Марина понимала, что сморозила очередную глупость. — О господи! — схватилась за голову Катя. — Я с тобой долго еще возиться буду? — Ну, прости. — В глазах у Марины стояли слезы. — Жди тут, — велела Катя и снова ушла. Из глубины квартиры Марина услышала: — У тебя размер какой? — Тридцать восьмой. — Е-мое, у меня сорок. Дай сообразить. Она снова долго рылась в шкафах, вываливая оттуда вещи, которые давно пора было бы выбросить, и наконец выудила старые-престарые растоптанные кроссовки. — Это, по-моему, Майкины, — сообщила она. — Ничего, что старые. «Адидас»! Фирма! — и Катя ткнула Марину носом в фирму. Наконец после долгих сборов и споров подруги вышли из дома. Марина открыла окно машины, чтобы впустить свежий воздух. Вместо этого на нее пахнуло душной смесью из запаха бензина и каких-то трав, высаженных на тротуаре возле дома. — Окно закрой, — буркнула Катя. — А то мазган выйдет. — Кто выйдет? — Кондиционер. О господи! Это первое, что ты должна запомнить. Маз-ган! — Поняла, — ответила Марина. — Маз-ган. — Молодец! — похвалила Катя. — Да, и еще одно слово запомни: хуцпа. — Это что такое? — Наглость. Полезное слово. Пригодится, — с уверенностью заявила Катя. — Хуц-па, — повторила Марина, словно пробуя его на вкус. — Дурацкое слово какое-то. — Здесь много таких, — фыркнула Катя. Марина закрыла окно и замолчала, чтобы не раздражать подругу. Дверь ей открыла немолодая, маленькая, пухленькая женщина с черными волосами до плеч и черным пушком на щеках и подбородке. Когда-то это считалось признаком страстной натуры, а в наши дни свидетельствует о непорядке в эндокринной системе. — А, Мариночка, — приветствовала ее Роза так, словно всю жизнь ждала, — мне Катя говорила, что теперь ты у нас будешь работать вместо нее. — Да, попробую, — смущенно пробормотала Марина. — Ты проходи, осваивайся, — сказала Роза. Она показалась Марине вполне приветливой. — Мася! Мася, девочка моя, ты где? — позвала Роза. — Мася, куколка моя, выходи. Пока Марина разувалась и осматривалась, откуда-то из глубин квартиры выплыла Мася. Это была огромная рыжая кошка, настолько толстая, что еле передвигалась на своих коротких толстых лапах. Роза подхватила ее на руки и крепко прижала к себе. — Масенька, деточка, скажи «привет» тете Марине! Мася даже ухом не повела. — Масенька, ну нельзя же быть такой невежливой! — настаивала Роза. — Скажи тете Марине «здравствуйте». Марина из вежливости погладила кошку по жесткой шерсти, но та лишь недовольно отвернулась. Роза прижала ее к себе еще крепче. Мася была настолько неповоротлива, а может, и глупа, что даже не попыталась пикнуть или сделать попытку выбраться из этих смертельных объятий. Тогда Роза притянула к своему лицу Масину морду, потерлась о нее и поцеловала в кончик носа. — Девочка моя! — пропела она. — Такая невоспитанная! — сказала она с кокетливым недовольством. Наконец кошка была зацелована и отпущена, а Марина поспешно и искренне убедила хозяйку, что совершенно не обижена невоспитанностью Маси. Роза кивнула с довольным видом и предложила Марине провести экскурсию по месту ее новой работы. Это была трехкомнатная квартира в доме на сваях в старом районе города. Единственное, что было в ней привлекательного, это вид из окна. Ну, как вид… Не то чтобы совсем вид. Просто Розина квартира была очень удачно расположена в торце ветхого дома, выходящего к морю. Если подойти к окну и выглянуть из него так, чтобы не уткнуться носом в двигатель от кондиционера, то есть мазгана, висящего прямо на внешней стене дома, то можно было увидеть прекрасную синюю воду, чуть колышущуюся на ветру, ближе к берегу закручивающуюся кудрявой белой пеной. Сама же квартирка представляла собой израильский вариант панельной хрущевки. Даже потом, побывав во множестве домов, Марина удивлялась, что в квартирах отсутствуют коридоры или прихожие и даже отдаленные их подобия. Открывая дверь, можно сразу же попасть в салон, совмещенный с крохотной кухонькой. А это значит, что все запахи, исходящие от плиты и духовки, все натюрморты обеденного стола сразу же становятся доступны органам чувств посетителя. Кроме того, салон часто служил местом сбора всех членов семьи, а, значит, здесь всегда царил беспорядок. Розина квартира не отличалась оригинальностью. Салон, кухня, две маленькие комнаты — хозяйки и ее мужа, два санузла, разделенные на «мужской», где крышка заляпанного унитаза всегда была поднята, и «женский», где стояли на полочке искусственные цветы то ли из воска, то ли из мыла и несколько кремов для поддержания Розиной красоты. Рома, как истинный джентльмен, отдал ей сортир, совмещенный с душем, где Роза разместила свои богатства. — Ой, Мариночка! Я так рада, что ты у нас будешь убираться. А то я боялась, что какая-нибудь молдаванка будет по дому шуровать туда-сюда, туда-сюда. Я так не люблю молдаванок! — А чем молдаванки плохи? — удивилась Марина. — Ну как сказать… — развела руками Роза. — Ну, не люблю я их, и все тут! Они, говорят, воруют. И Рома, кстати, тоже так считает. — Ну, если Рома… — протянула Марина, не зная, что ответить. — Ты, кстати, не стесняйся. Если голодная — бери, кушай. Вот у меня хлопья шоколадные стоят. Давно уже. Никто их не кушает у нас. Хочешь? — и она протянула Марине коробку хлопьев. — Нет, спасибо, — поморщилась она. — Жаль, — пожала плечами Роза и задумчиво взглянула на коробку. — Придется выбросить, — вздохнула она печально. Подлинной хозяйкой дома, в чем Марина быстро убедилась, была, без сомнения, Мася. Продукты ее жизнедеятельности находились в самых неожиданных местах: в углу за кроватью, в шкафу с обувью, даже в раковине для мытья посуды… Но только не там, где им положено быть. «Хорошо еще, что она хотя бы прыгать не может, — с надеждой думала Марина. — А то бы еще и на верхних полках это было». Увы, как ей пришлось вскорости убедиться, Мася, несмотря на свою тучность, смогла добраться до самых отдаленных мест. Кроме того, везде — в постели, в белье, в полотенцах, в кастрюлях, даже в ящике со специями — обнаруживалась Масина рыжая шерсть. Короче говоря, в этом доме жила Мася, и все остальные. Салон был оформлен по моде восьмидесятых годов прошлого века: румынская стенка, мягкая мебель, пушистый ковер, на журнальном столике хрустальная вазочка с отбитой круглой ручкой… В углу стоял небольшой стол овальной формы, вокруг которого расположились шесть стульев. «Пинат охель — столовая», — объяснила Роза. Правда, столовая была захламлена старыми газетами, серыми салфетками, высохшими цветами, которые уныло торчали в вазе без воды, и прочей дребеденью, место которой в мусорном ведре, но никак не в гостиной. В противоположном углу Марина заметила видавшее виды пианино, которое Роза очень удачно приспособила для сушки и раскладки белья. В стенке из полированного дерева стоял неприкосновенный запас дорогих хозяйкиному сердцу сервизов: чешский кофейный с розочками, ленинградский чайный с цветущим горошком и жемчужина коллекции — гэдээровская «мадонна». Марина засмотрелось было на эту роскошь, но тут ее размышления прервала Роза: — Красиво, правда? Это я еще из Союза привезла. До сих пор храним. Для красоты. — Да, конечно, — согласилась Марина. И тут поняла, что она уже неприлично долго осматривается в доме, пора приниматься за работу. — Где у вас тут вода, тряпки, хомеры? — Пойдем, покажу. Роза отвела Марину на маленький подсобный балкон, где стояла стиральная машина рядом с веревками для вывешивания белья и средства для мытья. — А тряпки где? — А, это сейчас сделаем, — пообещала Роза и скрылась. Через пару минут, пока Марина успела напялить огромные желтые перчатки и наполнить ведро водой, Роза появилась, неся в руках простыню. — Мы сейчас из этого тряпок наделаем. И она, усевшись на стул, принялась кромсать простыню, которая, надо отметить, была настолько древней, что расползалась на клочки без особых усилий. Тряпок получилось много, и все они никуда не годились — моментально впитывали воду, совершенно не мылились и при малейшем трении рвались. Но Роза, по всей видимости, была горда своим изобретением. Наделав тряпок, она удалилась смотреть передачу про здоровье, а Марина осмотрелась вокруг, решая, с чего начать. В принципе, начинать можно было откуда угодно, потому что подруга Катя, по всей видимости, себя работой не утруждала. Окна были в страшных мыльных разводах, занавески давно, а может быть, и никогда не стиранные, холодильник зарос плесенью, а плиту покрывал толстый слой грязи. Марина с тоской подумала, что теперь все это — ее новое место работы, и грязные унитазы, запущенные раковины и пыльные коллекции бессмысленной кухонной утвари — отныне ее верные спутники. Она попыталась убедить она себя, что раньше делом ее жизни было украшать людей новой одеждой. Значит, теперь настал момент, когда ей придется нести красоту с помощью вымытых конфорок и благоухающих туалетов! Тоже миссия в некотором роде. Никогда в жизни ей не приходилось убирать у чужих людей. Она привыкла к аккуратности и чистоте и дом свой содержала в порядке, но впервые в жизни оказалась в ситуации, когда нужно было драить чужие туалеты, менять чужие простыни и мыть чужую посуду. Это было унизительно и противно… Но тряпки с ведрами уже стояли наготове, Роза с Масей выжидающе глядели на нее, грязная квартира взывала о помощи, и ей ничего не оставалось, как начать работать — драить, чистить, скрести… Во время работы Роза постоянно вмешивалась и между делом давала ценные, но абсолютно бестолковые советы. Мася, как назло, специально ступала по только что вымытому полу и оставляла клочки шерсти на выскобленной электрической плите. Но в целом первый день работы проходил без эксцессов, в тихой домашней обстановке. После того как Марина завершила основную часть работы, Роза мягко намекнула, что неплохо было бы помыть знаменитый сервиз, который сто лет простоял в шкафу и стоял бы еще столько же, никому не нужный. Не смея перечить новой хозяйке, Марина, сжав зубы, согласилась. Одна из чашек, с трещиной посредине, оказалась особенно труднооттираемой. Марина намыливала ее раз за разом, чтобы отодрать засохшую грязь, а вредная чашка, казалось, назло отказывалась поддаваться, так что в конце концов просто развалилась на части в ее руках. — Ой! — воскликнула Марина. Тут же, как будто предвкушая торжественный момент, появилась Роза. — Ой, Мариночка! — запричитала она. — Что же ты наделала? — Простите, — пробормотала Марина, разглядывая две части расколотой чашки. — Это случайно вышло. Я честно не хотела. Я заплачу вам… — Ой, я тридцать лет хранила этот сервиз, — трещала Роза, — я на него дышать не смела… — Я извиняюсь… Я прошу прощения… Я куплю новый. Но Роза была безутешна. Она брала в руки осколки, потом пыталась безуспешно их соединить, потом заходилась в рыданиях и бросалась на диван в изнеможении. Весь этот концерт длился долго, минут сорок, наверное. Наконец Роза успокоилась. Помогла ей в этом верная Мася, которая смирно сидела на ее руках, пока хозяйка выражала свою скорбь по погибшей чашке. Марина все это время покорно ожидала своей участи, сидя на краешке стула. — Ладно, разбитую чашку не склеишь, — патетически заявила Роза. — Но ты оставь ее здесь, на столе, чтобы Рома видел. А то он вечером придет, спросит, где чашка? И я ему покажу, что от нее осталось. Он у нас такой — строгий очень. Ничего выбрасывать не разрешает. — Спасибо, — пробормотала Марина, сама не зная, за что благодарит Розу. Когда пришло время рассчитываться, хозяйка дома деликатно отсчитала от причитающейся суммы пятьдесят шекелей — часовой заработок Марины. — Это в оплату ущерба, — объяснила она. И Марина снова покорно кивнула. * * * Так прошли первые месяцы жизни Марины в этой стране, которую она не любила, не понимала и не принимала. Здесь странным было все: жара в ноябре, бродячие кошки, копошащиеся в вонючих мусорных баках, смуглые, почти чернокожие люди, которые внушали, особенно поначалу, совершенно иррациональный страх… Постепенно она привыкла ко всему: и к запаху гниющих овощей, смешанному с ароматом жасмина; и к монотонным звукам молитв, доносящихся из синагог в пятницу вечером, и к визгу автомобильных тормозов, и к воплям нахальных детей, которые были здесь везде. Привыкла к вкусу помидоров, который показался ей сначала резиновым, а потом кислым и пресным. Привыкла к огромным, почти с палец величиной семечкам, зажаренным в соли. Привыкла к морскому ветру, несущему с собой песок, соль и запах йода. Привыкла к женщинам, в самую лютую жару замотанным в длинные одежды, и к мужчинам в штанах, свисающих с задницы настолько низко, что становится стыдно. И еще ее поразило количество беременных женщин. Их было так много, они попадались буквально на каждом шагу! Причем женщины эти были разные — от самых молоденьких, на вид почти девочек, до почтенных матерей семейств, которые тащили за собой орущий выводок. Постепенно все то, что шокировало ее в первые дни, становилось обыденным, привычным. К тому же изнурительная жара сменилась осенне-зимней прохладой. Прошли первые дожди — скоротечные, шумные, обильные… Долгожданные! И сухая земля, изголодавшая по влаге, вздохнула и расцвела, и воздух стал бодрящий, прохладный. От земли поднялся запах свежести и пряных трав, названия которых Марина не знала. И на мгновение стало свободно, легко и хорошо. Но сейчас отдыхать было некогда. Ее ждал рабочий день — длинный, трудный. Обычный день приходящей уборщицы, получающей почасовую плату. — Здравствуй, Мариночка, — приветствовала ее Роза. — Здравствуйте, — улыбнулась Марина. — Как у вас дела? * * * Вообще-то Раиса ни в какой Израиль не собиралась. Она и слово это стеснялась произносить, а если вдруг приходилось, то обязательно с издевкой, с ударением на второе «и» — ИзраИль, чтобы показать свое презрение. Да и слово «евреи» она считала неприличным, куда лучше звучало «жидовня» или «жидята». Поэтому Раиса даже представить себе не могла, что ей придется жить в этой «Израиловке» среди потных и жирных «израильтосов», да еще и выгрызать эту сомнительную привилегию, ежедневно подвергая себя опасности быть позорно депортированной. Раньше Раиса трудилась санитаркой в психоневрологическом диспансере. Работа грязная, нервная, тяжелая… Зато стабильная, хоть и маленькая зарплата, и к тому же — полная власть над психами, а также их родственниками. Психи делились на две категории — дохлые и дутые. Дохлые — это те, с которых нечего было взять: старые, больные, совсем выжившие из ума… К ним даже родные не приходили. Эти психи никакого интереса не представляли, и тут у Раисы была полная свобода действий. Она могла по много дней не менять им засранное постельное белье, не мыть судно, да и вообще не проявлять к ним никакого интереса. Лежали себе эти доходяги, постанывали изредка, а что толку: кричи не кричи, все равно никого не дозовешься. Помирай себе потихоньку. Лучше — быстро, чтобы не доставлять хлопот ни себе, ни другим. В целях социалистического соревнования, можно сказать! Дутые — это ребята поважнее. Обычно они были помоложе и поздоровее, те, у кого еще был шанс выйти из этого заведения на волю. Их, как правило, навещали родные, причем часто это были прилично одетые люди, которые приезжали на хороших автомобилях, вежливо обращались к Раисе на «вы», улыбались ей заискивающими улыбками и вручали небольшие конвертики с деньгами. Тут уж хочешь не хочешь, а приходилось благодарности отрабатывать! Короче, Раиса неплохо жила, даже, можно сказать, хорошо… А потом случилась неприятность. Привезли как-то психованную — молодая такая, красивая, одета модно. Говорили, то ли актриса, то ли журналистка. Да хрен их разберет! Наркоманка сумасшедшая, и все тут. Но только видно, что дутая, и потому снять с нее благодарностей можно много. И хахаль к ней ходил тоже такой модный, с усами и бородой. Раиса ее обхаживала как умела: и полы у нее в палате мыла, и белье постельное целых два раза поменяла, и даже притащила ей, под страшным секретом, конечно, прокладки для «этих дней», чтобы она не маялась, как остальные психушные. В общем, относилась к ней по-человечески и справедливо рассчитывала на ответные действия. Но то ли психованная оказалась совсем дурой, то ли хахаль ее жмотом был, а они кроме шоколадок да улыбок ничего ей не предлагали. Раиса и так намекала, и эдак, а они все свои шоколадки прут да прут. Тогда пришлось Раисе сказать напрямую: если хотите, мол, чтоб психованная ваша тут грязью не заросла и вонью не провоняла, то давайте, несите благодарность! Вот тут-то и начались все неприятности. Психованная вместе с хахалем написали жалобу вышестоящему начальству. И такую сцену разыграли, как будто из них деньги вымогают, чуть ли не прилюдно насилуют. Как раз над больничным начальством городское начальство сменилось и показательно решило устроить чистки рядов. Вызвал Раису Кирилл Александрович, главврач, и говорит: так и так, Раиса Николаевна, а пишите заявление по собственному желанию. А какое тут желание? Ей же до пенсии еще два года! Кто ж ее на работу возьмет? А он уперся: не могу, говорит, коррупцию покрывать в нашем учреждении. Пишите, и все тут. Нечего делать, Раиса написала заявление и оказалась на улице. Ситуация складывалась просто отчаянная. Муж — идиот, хорошо, что не бьет хотя бы. С другой стороны, хотелось бы посмотреть, как он на нее замахнется! Смех, да и только. Сам три копейки в дом несет, зато требует от нее как за три рубля. Дочери две: одна сходила замуж за алкоголика, развелась; другая, дура, на сносях, сама не знает от кого. И обе к матери пришли: дай денег, говорят, а то с голоду пухнем. А где ей денег взять? И тут вдруг объявление увидела: «Ищем сиделок для ухода за пожилыми людьми в Израиле. Хорошие условия. Зарплата от 1000 долларов». Тысяча долларов! Да ей таких денег даже со всеми благодарностями не заработать! Да еще и заграница… Раиса серьезно задумалась. Нет, к евреям она относилась подозрительно, конечно. А как к ним относиться, если даже главврач этот, Кирилл-в-жопу-педрил, тоже из ихних был? Да и вообще не верила она им. Известно же всем, что жид обманет — и в воду канет. Эта такая поговорка, Раиса сама придумала. Но ситуация сложилась просто отчаянная, денег не было совсем, и Раиса решила: а чем черт не шутит! Так она оказалась в Израиле. Сначала все было прилично и легально. Она поселилась у старой женщины, практически парализованной. Нужно было ухаживать за больной, давать ей лекарства, менять подгузники, мыть и выгуливать. Старуха оказалась из бывших наших, то есть говорила по-русски, но уже давно выжила из ума, поэтому понять ее разговоры было невозможно, да Раиса и не пыталась. Зачем оно ей? Вести беседы с выжившей из ума жидовкой? Нет уж, спасибо. Да и работа была несложной, она такую делала всю жизнь и в гораздо большем объеме. Немного унижало ее человеческое достоинство, что раньше она чувствовала себя большим и важным человеком, а теперь превратилась в подтиральщицу еврейского зада. Но что делать! Раиса вздохнула и принялась за работу. Жила она в квартире у хозяйки, за ее же счет питалась. Имела один-единственный выходной, который проводила на пляже с быстро возникшими непонятно откуда подружками, такими же бедолагами, как и она. Раиса теперь слыла «богатой», она худо-бедно кормила дочерей, даже недавно появившуюся на свет внучку, которая с немыслимой наглостью, еще даже не научившись говорить, уже претендовала на Раисины жалкие богатства. У нее даже оставались лишние средства на пляж и немного на себя. Правда, Раиса была экономной и денег тратить не любила. Круглый год ходила в одинаковых шортах или штанах — поношенных, застиранных. Ну, зимой, когда дождь, могла куртку и носки надеть. Хотя разве это зима? Такое же надувательство, как и все остальное! Летом она вообще носила только шорты, больше похожие на трусы, и майку, смахивающую на лифчик. Слава богу, кто-то умный и доброжелательный объяснил ей, что, несмотря на страшную жару, надо бы еще надевать бюстгальтер, а то Раиса так расслабилась, что даже перестала носить нижнее белье, пугая окружающих своими обвисшими иссохшими грудями. Хотя, справедливости ради, надо сказать, в чем, впрочем, Раиса никогда бы не призналась, впервые за пятьдесят с лишним лет она смогла вздохнуть своей костлявой, высосанной грудью: затянуться хорошей сигаретой, выпить хорошего пива (правда, с этим было строго, что-то покрепче ни-ни!), закусить спелым арбузом, развалиться на горячем песке, подставив свои тощие члены жаркому солнцу, и ни о чем вообще не думать. А потом случилось непредвиденное. Как-то раз утром, сразу после завтрака, старуха страшно завыла, скорчилась, затряслась… Каша, которую еле впихнула в нее Раиса, вылетела наружу, и все тело старухи скрутило в спазме, она судорожно размахивала руками и глотала воздух, но сведенная в корче, уже не могла ни дышать, ни кричать, а через секунду испустила дух на глазах у беспомощной и растерянной Раисы. После старухиной смерти Раиса оказалась на улице. Нет, ее не выкинули, как последнюю собаку, хотя таких историй она тоже наслушалась немало. Даже отнеслись вполне по-человечески: дали на сборы неделю и заплатили за месяц вперед. В этом-то и заключалась главная стратегическая ошибка! Как только Раиса ощутила в руках чистенькие, новые бумажки, как только услышала их свежий, крепкий хруст, так сразу же расхотелось ей возвращаться обратно, туда, где было холодно, голодно и страшно. Лучше уж здесь жариться на солнышке и пить пиво, чем жить на родине в окружении родной пьяной швали. А тут как назло и муженек подъехал. Его как раз тоже с работы выперли, так он не придумал ничего умнее, чем свалиться Раисе на голову. Та, конечно, была недовольна. Можно сказать, впервые в жизни почувствовала вкус свободы. Даже роман закрутила, хоть и непродолжительный, а все же какое-никакое развлечение. С другой стороны, прагматично рассудила Раиса, вдвоем легче устраиваться — и квартиру снимать, и расходы оплачивать. В общем, приняла она мужа в свои костлявые объятия, и стали они вместе обживаться на жаркой, разноцветной, пыльной и потной, но такой манящей земле. Раиса устроилась продавщицей в «русский» магазин, где резала колбасу, отвешивала сметану и отмеряла чайными ложками красную икру. Муж ее подрабатывал то на стройках, то грузчиком, а в основном где придется. Оба ждали, пока подвернется работа, оба проклинали свою жизнь и заодно евреев. По субботам, когда местные отдыхают, много пили и громко пели. В воскресенье с утра уходили на работу, если она была, конечно. А если не было, то снова пили и пели, заодно побивая друг друга чем придется. Эту парочку дважды депортировали, но они упорно возвращались сюда, в эту проклятую страну, которую ненавидели всей душой. Происходило это по отработанной схеме: депортированные граждане, прожив некоторое время на родине, покупали туристический пакет в Египет с однодневной экскурсией в Израиль. Пограничный контроль они проходили вместе с группой туристов, а дальше, отделяясь от страждущих посетить Святые места, растворялись в толпе. Искать их никто не собирался, и они могли бесконечно долго скитаться по стране, никем не обнаруженные… Как всегда, Раиса вошла в автобус на конечной остановке. Расталкивая локтями пассажиров, она с досадой обнаружила, что ее любимое место в конце салона, на самых колесах, было занято двумя молодыми оболтусами. «Геи», — вынесла вердикт Раиса. Она недавно прочитала, что мировое тайное правительство специально превращает нормальных людей в геев, чтобы сократить количество населения. На коленях у одного из них стоял непонятный предмет, закрытый тряпкой. Сослепу Раиса не разглядела, что это, да и задумываться не стала, лишь выругалась про себя и села впереди, нахмурилась, и принялась громко дышать, демонстрируя свое недовольство. Автобус тронулся. Раиса вытащила из кармана телефон и углубилась в изучение последних новостей — в основном про Америку и прочие страны Запада. «США потеряли статус супердержавы», — читала Раиса. «На первый план выходит Китай. Можно смело утверждать, что он выиграл третью мировую войну без единого выстрела, и никто не смог помешать этому. Европейцы и прочие западные лидеры оказались бессильны перед китайским натиском. Богатые люди на самом деле не в состоянии сохранить свое богатство в мире, где правит китайская монополия. В скором времени станет ясно, все человечество находится в рабстве у китайских чиновников и обслуживает их интересы. Пора учить китайский язык, если хотите выжить. И, главное, ни в коем случае не читайте и не верьте продажной западной прессе! Она давно уже скуплена правительством КНР». Прочитав такую тревожную сводку с геополитических полей, Раиса углубилась в размышления. Неожиданно мужской голос прозвучал прямо под ухом и вывел ее из задумчивости: — Шалом! От неожиданности она подскочила на сиденье, но решила на провокацию не поддаваться. — Иди в жопу! — не оборачиваясь, сказала она, рассчитывая пресечь знакомство в зачатке. Уж что-что, а с аборигенами она общаться не собирается. — Шалом! — снова повторил голос. Такой наглости она никак не ожидала. Сказано же по-человечески! — Пошел в жопу! — повторила она, на этот раз громче и строже. Хотя приятно стало: значит, могут еще кого-то заинтересовать ее костлявые прелести. — Шалом! — не унимался голос. Нет, такой беспардонной назойливости Раиса стерпеть не могла! Она обернулась назад с самым решительным видом, намереваясь дать нахалу достойный отпор… И увидела, что у оболтуса, сидящего позади нее, на коленях стояла клетка, а в клетке сидел большой серый попугай с красным хвостом. Деловито перебирая свои перья, он без конца повторял: — Шалом, шалом, шалом… Раиса шмыгнула носом, ей даже обидно стало. Вот дожили, уже с попугаями разговаривает! Она пытливым взглядом окинула собирающуюся потихоньку компанию. Лица были в основном знакомые, кроме, конечно, двух оболтусов с попугаем. Первые остановки обычно интереса не представляли. Людей было мало. Тощая девица в драных джинсах сосредоточенно ковырялась в телефоне. Раиса ненавидела современную моду: ну как разоденутся девки неопрятные, задницы из штанов вываливаются, лифчики нестираные торчат, фу, смотреть противно! Широкоскулый солдат задумчиво щелкал затвором автомата. Дисциплины никакой нету! Бардак во всем! Они с оружием и в больницу, и в общественные заведения, и в магазины, и даже на пляжи ходят. Пухленькая девочка, нескладненькая, прыщавенькая, держалась за живот с таким трагическим видом, как будто ее кто-то щипал за мягкое место. Горя они не знают, да и труда настоящего. Вот на заводе бы отпахала двенадцать часов или за старыми пердунами говно повыносила, тогда бы поняла, что такое настоящее страдание! В общем, Раиса была не в духе, что, впрочем, являлось ее обычным состоянием. На одной из остановок количество пассажиров резко увеличилось. Зашла пожилая пара, немолодая дама уставшего вида, явно «из русских», потом парень восточной наружности в черной кипе и две чернокожие девушки. Обычный израильский пассажиропоток. «Русская» уселась рядом с Раисой и равнодушно взглянула в окно. А Раиса неодобрительно рассматривала новых пассажиров. Слова так и прыгали у нее в голове, так и бултыхались во рту… И она не выдержала — ткнув локтем свою случайную попутчицу, наклонилась и жарко задышала ей в ухо: — Вот таким здесь хорошо! — Раиса указала на парня восточного вида. — А вот этим обезьянкам, — она кивнула в сторону чернокожих девушек, — так вообще раздолье! И только нам, белым людям, приходится горбатиться и мучиться как проклятым. Случайная попутчица с удивлением взглянула на Раису. Та немного отпрянула назад, ожидая увидеть в этом взгляде понимание и сочувствие, но вместо этого соседка громко сказала: — Женщина, вы что, расистка? И все взгляды пассажиров обратились к ней. Несмотря на то, что фраза была произнесена по-русски, ее прекрасно поняли. Раиса несколько смутилась: — Нет, ну я не то чтобы… И тут Раиса, такая нахальная, вечно недовольная и вечно всех критикующая, почувствовала, как все взгляды, включая попугайский, направлены на нее. Она вдруг ощутила себя маленькой и беззащитной, такой одинокой и сиротливой, что ей стало себя жалко. «Бить не будут, — промелькнуло у нее в голове. — Но лучше не рисковать». Солдат с автоматом подошел к ней. — Выйди отсюда. Тици микан! — велел он. — Чего? — Раиса от неожиданности растеряла даже свои скудные знания иврита. — Он говорит, чтобы вы вышли, — объяснила попутчица. — Но я… еще не моя остановка… — Тици микан! — присоединились другие пассажиры. — Тици микан, тици микан, тици микан, тици… Хор из десятков голосов повторял слова, и тон их становился все более зловещим, все более угрожающим. Раиса поспешно вскочила со своего сиденья, изо всех сил нажала на кнопку экстренного торможения. Автобус резко остановился. Открылись двери, и Раиса выпрыгнула, а вслед ей раздавался рокот голосов: «Тицимикан, тицимикан, тицимикан», — среди которых она разобрала только попугайский. * * * Вероника свой трудовой день начинала не как все — с тоскливой поездки в автобусе, а с путешествия в сопровождении собственного личного водителя. Его звали Эдуард, у него были кудрявые густые волосы, орлиный нос и смуглая кожа. Появился он как-то внезапно, почти случайно, и прочно, надолго вошел в ее жизнь. Эдик говорил на какой-то невероятной смеси грузинского, русского и иврита, был вежлив и даже застенчив. Деньги за проезд не брал и преданно ожидал ее у подъезда каждое утро. Веронике пришлось его однажды подстегнуть к активным действиям, потому что она привыкла платить за все, а если он наотрез отказывался брать деньги, то как еще могла она его отблагодарить? В общем, отношения их были вялотекущими, не вполне определенными, зато удобными: он предоставлял ей бесплатные поездки, а она радовала его глаза и другие части тела своими прелестями. Вероника была молода, красива, энергична, амбициозна и не слишком брезглива. Этих качеств, как она думала, должно хватить, чтобы обеспечить себе безбедную жизнь. Каждое утро, просыпаясь, Вероника разглядывала себя в зеркале, и отражение радовало ее, повышало настроение. Куда бы ни забрасывала ее судьба, первым делом она обзаводилась огромным зеркалом, перед которым проводила долгие часы, разглядывая себя и занимаясь аутотренингом. Вероника была молода, но достаточно умна и опытна, чтобы понимать: жизнь — штука несправедливая и коварная, чтобы много иметь, надо многое уметь, мужики любят стерв… И еще много банальных пошлостей, которые она выучила на психологическом тренинге под названием «Как влюбить в себя любого мужчину, чтобы он потерял голову навсегда». Строго говоря, жаловаться Веронике совершенно не стоило: внешность у нее была очень симпатичная, характер — незлобивый и доброжелательный, она умела заливисто смеяться любой глупости, могла не обращать внимания на откровенное хамство, была всегда готова к любви и весьма непривередлива в выборе поклонников. Все эти качества вкупе с выученным курсом «влюбления любого мужчины» давали отличные результаты — воздыхателей у Вероники было хоть отбавляй. Но ей хотелось не этого! Хотелось выйти замуж, потому что возвращаться в Зажопинск, из которого она приехала, Вероника не испытывала ни малейшего желания. Она была единственным ребенком в семье. Родители жили плохо и бедно. Ее детство сопровождалось вечной руганью и скандалами. Когда Вероника была совсем маленькой, то страшно боялась этих криков. Она забиралась в шкаф, куталась в одеяло или закрывалась в туалете и слышала, как отец с матерью бранятся, как мать проклинает отца последними словами, желает ему сдохнуть, загнуться, околеть, окочуриться, закончить бесславный жизненный путь в канаве, под забором, на свалке, среди вонючих крыс, а она, так уж и быть, придет на его опознание, чтобы в жизни его больше не видеть. А отец, обычно пьяный, обзывал ее нехорошими словами и грозился прибить. Как правило, после этих угроз, которые никогда не исполнялись, он сидел на табурете на кухне за маленьким столиком, покрытым клеенкой, пил водку и горько плакал. Красный отсвет от матерчатого абажура, висевшего на потолке, придавал его фигуре какую-то особенную скорбную трагичность. Маленькая Вероника, которая папу любила больше, чем маму, выползала из своего укрытия, садилась рядом и гладила его по руке или по спине, пока он горько всхлипывал в такт ее прикосновениям. Отца она действительно жалела, потому что он, как ей казалось, был человеком добрым. По крайней мере, никогда не обижал ее, слова грубого не говорил, в отличие от матери, которая лупила ее нещадно и без всякого повода. Просто мать, обладая дурным, вздорным характером, вечно была в плохом настроении. Когда Веронике исполнилось четырнадцать, родители развелись. Ну как развелись… Юридически-то они оформили развод и перестали считаться мужем и женой, но разъехаться не разъехались. Сначала решили, что это временно, потому что квартира-то одна, да еще и трехкомнатная, в центре города. Ни одна из сторон конфликта не собиралась делить трехкомнатную квартиру в центре на две однокомнатные на окраине. Поэтому мать с отцом, не прекращая переругиваться, перемещались из одной комнаты в другую, каждый раз торжественно вываливая свои вещи из шкафов и перетаскивая их в стан противника, а затем с тем же вызовом возвращались обратно, попутно прихватывая какие-нибудь трофеи от вражеской стороны. Поэтому то и дело раздавались истошные крики матери: — Сволочь! Ты мою лампу настольную спер! Или отцовское: — Корова вонючая! Ты своей жопой мои очки раздавила! Мнения Вероники по этому вопросу, естественно, никто не спрашивал, потому что, во-первых, она несовершеннолетняя, а во-вторых, оно просто никого не интересовало. Сама Вероника наблюдала за этими метаниями изнутри и снаружи одновременно. Изнутри — потому что была непосредственным участником процесса, а снаружи — потому что ее принципиальная позиция, если бы такая имелась, в расчет не бралась никем. Наконец порешили: мать остается жить в одной комнате, бывшей когда-то супружеской спальней. Там были двуспальная кровать, розовые обои в цветочек, толстый ковер на стене, подаренный, кажется, на свадьбу чьей-то бабушкой, и большое окно, выходящее во двор, на помойку. Отцу досталась комната поменьше, в которой помещались диван, ковер, который лежал на полу, как ему и положено, узкий шкаф, где висели немногочисленные помятые костюмы, и большой телевизор с плазменным экраном. А Вероника поселилась между ними, в проходной комнате, в зале, как ее называла мама, куда стекались все члены семейства за любой надобностью и без, таким образом абсолютно лишая Веронику приватности. После развода мать, используя положение незамужней женщины, энергично занялась устройством личной жизни. Отныне ее старая, видавшая виды супружеская постель редко пустовала, зато кряхтела и стонала отчаянно, как заржавевшая скрипучая дверь. Отец, тоже человек свободный и независимый, проводил целые дни перед огромным плазменным телевизором с бутылкой пива в руках. Правда, он уже не плакал, и Вероника его больше не жалела. Наоборот, она стала испытывать к нему брезгливость и отвращение, когда он выходил из своей комнаты в грязной засаленной белой майке, в широких просторных трусах, высоко натянутых на его толстое брюхо, из которых вываливались болтающиеся мужские причиндалы. Он напоминал старого вонючего козла. Веронику воротило от одного вида отца, и она избегала встреч с ним. Поэтому, когда однажды он выпил не в меру и обратил внимание на свою подросшую дочь, ставшую к тому времени настоящей красоткой, Вероника не была особенно удивлена. И когда он попытался приобнять ее, сначала по-отечески нежно, но потом все настойчивее, все горячее; когда она почуяла запах перегара, горячие губы, впившиеся в ее шею, потные руки, мявшие ее груди, она двинула ему по морде первым, что попалось под руку. Потом она узнала, что это была пустая бутылка из-под пива, которых у отца было множество. Она разбила бутылку о его голову и, когда он взвыл и повалился на пол, выпустив ее, убежала из комнаты. Много позже, вспоминая этот случай, она даже удивилась, как легко он отделался. В тот момент она была готова его убить. Не дожидаясь, пока отец протрезвеет и придет в себя, а может, и в ярость, Вероника сбежала из дома. Так с девятнадцати лет она начала вести самостоятельную взрослую жизнь. Сначала ночевала у подружек, соседей и случайных знакомых. Потом познакомилась с молодым человеком, в которого даже влюбилась. Ну как влюбилась… Нельзя сказать, что до беспамятства, но он, по крайней мере, не был ей противен, наоборот, даже нравился. Он был добр к ней, водил ее на дискотеки и корпоративы. Тогда как раз началась мода на корпоративные мероприятия, где мелкие клерки, манагеры и прочая обслуга могли изредка почувствовать себя белыми людьми, снять осточертевшие галстуки и надеть нормальную человеческую одежду, привести своих подружек, хвастаясь ими перед коллегами и начальством. Вот в этом и состояла тактическая ошибка Вероникиного поклонника! Он не рассчитал, что такая красотка может привлекать не только его, но и вызвать интерес у вышестоящего начальства. Так и произошло: с корпоратива Вероника уехала уже на дорогом «Мерседесе» с тонированными стеклами в съемную квартиру своего нового благодетеля. Потом был еще один, но его вскоре убили. А потом — другой, судья в отставке, но он быстро сел… Потом еще было много всякого-разного, и каждый раз Вероника понимала, что ее молодое тело и красоту используют лишь для собственной выгоды, она же не получает ничего, кроме унижений и жалких подачек. Но Вероника и здесь не растерялась и не пала духом Она уехала в Израиль, хотя сама мысль об этом до того момента казалась ей невероятной. В Израиль она попала благодаря удачному знакомству. Как-то с подружкой отправилась отдыхать в Турцию. Шикарный отель, теплое море, яркое солнце, бесплатное спиртное и турецкие бани прекрасно справились со своей задачей: Вероника не только отдохнула, но и познакомилась с мужчиной по имени Эли — человеком немолодым, но очень богатым (по крайней мере, по его собственным словам). Не то чтобы Эли сильно понравился Веронике, и не то чтобы ей очень хотелось продолжать с ним отношения, но Эли был ласков и настойчив, он звонил ей каждый день и приглашал на свою виллу на берегу Средиземного моря, где обещал роскошную жизнь и никаких обязательств. Общались они на ломаном французском. При этом Эли говорил вполне сносно, а Вероника — так себе. Хотя, строго говоря, их общение не предполагало длительных разговоров и сводилось почти исключительно к слиянию тел. Конечно, Вероника была не настолько глупа, чтобы верить этим банальным мужским уловкам (все-таки прослушивание в YouTube многочисленных тренингов давало о себе знать), но ей так хотелось жить богато, и она была так молода и привлекательна, что не устояла перед соблазном. Приехав к ухажеру в Израиль, она действительно обнаружила, что он живет на брегу моря, но только не на вилле, а в старой полуразвалившейся хибарке, где помимо Эли жили еще его жена, четверо детей и престарелая мама. А соседями Эли были не олигархи и голливудские звезды, как мечтала Вероника, а чернокожие нелегалы из Судана. Вероника поплакала, конечно. А кто на ее месте бы не плакал? Но веселый нрав, умение не впадать в уныние и находить выход из любой ситуации и здесь помогли ей справиться с ударом судьбы. Она приняла ситуацию, не возмущаясь и не ропща, как всегда, с задорной улыбкой на хорошеньком личике. Эли, кажется, был искренне рад ее появлению. Он снял для Вероники комнату, где навещал ее не реже двух раз в неделю, водил по ресторанам и знакомил с уважаемыми друзьями и родственниками. Все они представлялись Веронике очень богатыми и успешными, потому что ездили на дорогих машинах и на их рубашках было написано «Polo» или «Boss». Каждого из них Вероника жадно рассматривала в качестве потенциального жениха, но, правда, ни один из них пока не проявил желания вступить с ней в брак. Таким образом, легкость ее характера, незамутненность мысли и неприхотливость в быту позволяли Веронике худо-бедно справляться с превратностями судьбы, а симпатичное личико и стройная фигурка всячески этому способствовали. Но сама девушка понимала, что одной лишь любовью Эли ей не прожить и нужно искать работу. Уборки она отмела сразу же. Во-первых, это тяжело, а Вероника совершенно не собиралась гробить свою молодую жизнь на тяжелой работе. Во-вторых, это неэстетично, а Вероника совершенно не планировала растрачивать свою красоту попусту. А в-третьих, ей просто было лень. И однажды она спросила Эли, развалившегося на ее кровати и почесывающего волосатый живот: — Эличка, а ты можешь помочь мне найти работу? Эли удивленно уставился на нее. Казалось, ему вообще не приходило в голову, как и на что она живет. И он спросил: — А ты чего-нибудь делать умеешь? Ну, кроме этого… Веронике было стыдно признаться в том, что она отучилась два курса в пединституте по специальности «Учитель русского языка и литературы». Правда, на занятиях она почти не появлялась, а зачеты ей ставили автоматом, по знакомству — очень близкому знакомству, надо сказать… Поэтому она бойко ответила: — Конечно! Я отлично делаю маникюр. — Маникюр — это хорошо, — задумчиво почесал живот Эли. — Прекрасная работа! — Он был убежден, что для женщины, обладающей такими талантами, как у Вероники, работа маникюрши — это отличное профессиональное достижение. — Я тебе помогу, — пообещал он. И действительно, буквально через пару дней он явился с прекрасной новостью: — Я устроил тебя на работу! Хорошее место. Клиентура солидная. Чаевые по десять шекелей, не меньше. — А что делать-то? — заволновалась Вероника. — Ногти пилить.… * * * Тамара была явно недовольна своим внешним видом. С недавних пор ее мучили проблемы с пищеварением и всякие другие неприятности, связанные со здоровьем, да к тому же ночью приснилась змея, а это, как известно, не к добру. В общем, день не складывался. Да, видок у нее был уже не тот, что раньше… Волосы, покрашенные в самый глубокий черный цвет, торчали, словно сухая трава, и отказывались укладываться в прическу. Кроме того, на макушке они начали заметно редеть, что вызывало у Тамары ощущение отчаяния и вместе с тем горькую ярость. Чтобы скрыть проплешину, а может, просто в знак протеста, Тамара выкрасила челку в кричащий красный цвет. Поэтому получилось что-то совсем уж невероятное: черные взлохмаченные редеющие волосы с красным клоком на лбу. К тому же, будучи женщиной яркой и независимой, Тамара так же интенсивно красила черными тенями глаза и красной помадой губы. От такой разноцветной, яростно-кровавой красоты некоторые приходили в ужас, но многие — в восторг. Все-таки Тамара была незаурядной дамой! Крупная, с тяжелым взглядом, громким голосом и невероятным боевым раскрасом, она мало кого оставляла равнодушным. Ее боялись и уж точно уважали. Все-таки уже шестой десяток пошел, а она все еще бой-девица, огонь! И, строго говоря, Тамара права — ей было за что себя уважать. Приехала в страну в тридцать лет, с ребенком под мышкой и родителями на руках, зато с профессией. Принимала поначалу дома, завела приличную клиентуру, но вскоре характер взял свое, и ей потребовалось срочно выйти в люди, чтобы не скучать. Так она стала хозяйкой крошечного салона под названием «Клеопатра» на неухоженной улице рядом с закусочной «У Йоси», где располагались три парикмахерские, два круглосуточных киоска, в которых продавали пиво и кальян, а также круглосуточно заседали скучающие пенсионеры, бросая сальные взгляды на проходящих дам и сопровождая их непристойными шуточками. Кроме того, на этой улице размещались четыре нещадно смердящих мусорных бака и десятки бездомных кошек, которые шлялись куда вздумается без всякого стеснения, как и положено свободным кошкам в свободной стране. Это людям приходится вкалывать, а кошкам здесь раздолье. Вот и Тамара, даром что красавица, каких поискать еще, но и ей приходится пахать изо всех сил. За съем заплати, за электричество и воду заплати, так еще и налоги, и зарплаты, и расходные материалы. Что остается в конце месяца? Вот-вот, курам на смех. А клиенты! Ну разве это нормальные клиенты? Один хамит, другая мужиков клеит, да-да, прямо в салоне, не отходя от кассы, шалава. Третий недоплачивает, четвертый опаздывает. Но Тамара молчит. Губы поджимает, зубы стискивает, улыбается натужно и молчит. Работа у нее такая. Обслуживающий персонал. Когда Эли привел свою «племянницу из России», Тамара, как женщина опытная, вопросов задавать не стала, но и отказать не смогла. Когда-то, когда ей позарез нужны были деньги для открытия собственного салона, он помог ей. Она была с ним давно знакома, еще в те времена, когда работала в парикмахерской на хозяина. Он принципиально обслуживался только у нее, потому что считал, что «лучше русских никто не стрижет». Все-таки у нее были кое-какие преимущества перед местными: во-первых, яркая внешность, во-вторых, удивительная природная гибкость и умение выживать в любой ситуации. Плюс феноменальная выносливость, благодаря которой она могла работать по двенадцать, а то и четырнадцать часов в сутки. Все эти качества делали ее практически неуязвимой перед завистниками и недоброжелателями. Короче говоря, отказать Эли она не могла, поэтому, когда он привел Веронику, Тамара не стала задавать лишних вопросов и понимающе кивнула. А когда Вероника нарядилась в униформу, придуманную лично хозяйкой, состоящую из обтягивающих лосин и короткого белого халатика, который соблазнительно обозначил ладную фигурку, то Эли восхищенно зачмокал толстыми губами: — Ах, яфа! Красавица! А потом, после пышных восточных любезностей, сказал: — Ну, девочки, вы тут сами дальше разбирайтесь. А мне нужно идти. Тамара уставилась на Веронику таким зловещим взглядом, что та невольно съежилась. Вот она, змеюка! Подкралась незаметно, прилепилась неслышно… Нет, сны никогда ее не обманывали, решила Тамара. — Ты хоть что-нибудь делать умеешь? — спросила она сурово. — В смысле? — Маникюр, педикюр. Что-нибудь умеешь? — Нет, — честно ответила Вероника. Она вообще была человеком честным и искренним. Тамара, тяжело вздохнув, отправилась куда-то в глубь салона и долго копалась в шкафу, пока наконец не нашла то, что искала. — Вот бери! — сказала она, протягивая пластиковую кисть руки, похожую на кукольную. — Это манекен. Будешь тренироваться ногти красить. Вероника оказалась на удивление толковой и прилежной ученицей. Целый день она провела за крашением пластиковых ногтей, пока в конце концов не научилась класть ровный, тонкий, аккуратный слой лака. Потом она наловчилась подпиливать ногти, вырезать заусенцы, делать массаж и эпиляцию, выщипывать брови и удалять усы. Вскоре Вероника усвоила нехитрую науку обслуживания клиентов. Тамара была довольна, хотя и недолюбливала свою новую сотрудницу. Молодая, красивая, веселая, резвая… Мужики на нее так и заглядываются, а она всегда готова их порадовать! Правда, с ее появлением резко увеличился поток клиентов, этого Тамара отрицать не могла. Они буквально толпами валили, лишь бы поглазеть на ее миленькое личико с веснушками, на ее белые мелкие зубки, которые она охотно обнажала, на ее складную фигурку в халатике. А из халатика-то просвечивает ее юная грудь, маленькая, круглая. Тьфу, убила бы! Но Вероника приносила деньги, и за это ей можно было многое простить. А сама Вероника жила хорошо, грех жаловаться. Впервые в жизни она стала прилично зарабатывать и ни от кого не зависела. И впервые ее жизнь принадлежала только ей. Здесь, в этой стране, такой горячей и непредсказуемой, такой шумной, опасной, бурлящей, где одни женщины ходили, закутанные в хиджабы, другие напяливали на голову парики, а третьи шлялись по улицам полуголые, она впервые почувствовала себя не игрушкой в руках мужчин, но самостоятельным человеком. К ее удивлению, эта страна благоволила ей. Нигде еще ее чудные рыжие кудри и хорошенькие щечки с веснушками не пользовались таким успехом; нигде еще ей не удавалось так быстро и без всяких специальных знаний освоить новую профессию; нигде еще ей не встречалось такое количество неравнодушных людей. Короче, Вероника была вполне довольна своей жизнью. Глава третья Наступил вечер. Загорелись тусклым светом уличные фонари, закрылись мелкие магазинчики, торговавшие всякой хозяйственной дребеденью, но движение на дорогах осталось таким же оживленным, как и в дневные часы. Автомобили неслись с огромной скоростью, подрезая друг друга и попутно сигналя. То и дело шныряли неосторожные пешеходы, норовившие бесславно закончить свой жизненный путь под колесами; сумасшедшие велосипедисты, соревнуясь в скорости с мотоциклами, ныряли в этот абсолютно не поддающийся логике поток… Марина с тоской глядела на эту чужую жизнь. Если бы несколько месяцев назад ей сказали, что она окажется здесь, в этой стране, где зимой тоскливо и сыро, а летом угнетающе знойно, — она бы ни за что не поверила! Высокие деревья, похожие на елки, с мягкими, пушистыми ветвями вместо колючих иголок, отбрасывали длинную тень в свете уличного фонаря, который светил тускло и скучно. В этом же свете отражались мелкие, суетливые капли дождя, падающие на землю. «Когда уже закончится эта ужасная зима?! — с тоской думала Марина, глядя на капли, которые заливали автобусную остановку, забрызгивали ноги и, как маленькие стеклянные осколки, кололи лицо, руки, шею. — Как только приду домой, надо срочно заварить себе глинтвейн с корицей, апельсином и медом, — решила она. — Не хватало еще разболеться!» Да и что это за зима?! По ее представлению, зима должна была быть морозной, белой, жгучей, со снегом, который покрывает голые деревья пушистым одеялом, с нарядными елками, украшенными веселыми огоньками, с высокими тяжелыми сугробами… И, самое главное, с теплыми домами, где даже в самый жестокий мороз можно согреться. Можно подойти к горячей батарее и положить на нее руки, прижаться лбом к окну и смотреть, как падающие хлопья снега играют в свете уличного фонаря, словно танцуют. На окне от дыхания остается облачко пара, и она, как ребенок, рисует на нем смешную рожицу, или домик, или зайчика какого-нибудь. И от этой уютной, родной, близкой теплоты тянет в сон и хочется утонуть… Но нет, утонуть ей, по всей видимости, придется сейчас, в этих склизких лужах, образовавшихся после дождя. Кстати, он все еще идет. В ботинках хлюпает вода, и шарф промок… Если она не подхватит воспаление легких, то это будет просто великая удача и огромное счастье, потому что болеть она совершенно не имеет права! Марина работала много и тяжело, выходила из дома рано утром, чтобы успеть на две, а то и на три уборки, и забыла, что такое брезгливость, отвращение и привередливость с разборчивостью. Теперь это стало роскошью, слишком дорогими капризами, которые она не могла себе позволить. Как-то сами собой появились клиенты. Выяснилось, что в Израиле услуги уборщиц пользуются повышенным спросом. Поначалу Марина очень удивлялась — она привыкла к тому, что хозяйка убирает свой дом сама, и готовит сама, и детей нянчит сама, и за покупками ходит сама… А тут, как выяснилось, продукты привозит посыльный из ближайшего супермаркета, детей, даже самых маленьких, воспитывают няньки и детские сады, а квартиры убирают уборщицы, которых всегда не хватает. Поэтому работы у Марины было достаточно. Сначала она бралась за все, что ей предлагали. Кого только не было среди ее клиентов! Пара гомосексуалистов, которые всегда оставляли после себя горы немытой посуды и грязное постельное белье; семья веганов, которые заставляли ее мыть унитазы содой и предлагали купить их высокопитательные фруктовые напитки; мать-одиночка с двумя детьми, один из которых, мальчик, наряжался в женские платья и шокировал Марину внушительной коллекцией косметики… Были и многодетные религиозные семьи, и женатые пары, которые воспитывали кроликов вместо детей, и пенсионеры, впадающие то в маразм, то в депрессию. Как правило, хозяева делились на две категории. Одни были требовательны к обслуживающему персоналу, нетерпимы к ошибкам и скоры на расправу. С такими нужно разговаривать вежливо, работу свою выполнять ответственно и вести себя так, как будто тебя не существует, тогда появлялась надежда, что они пройдут мимо и не заметят. Другие, напротив, стеснялись своего хозяйского положения, заискивали перед прислугой, а иногда и помогали в уборке. С ними дело обстояло проще, они, как правило, были благодарны, нетребовательны и приветливы. Но существовала и третья категория, к счастью, наиболее редко встречающаяся: те, кто упивался своей властью, демонстрировал превосходство и не упускал возможность колко сообщить о бесконечной пропасти, пролегающей между ним и обслуживающим персоналом. Марине на хозяев везло. Она работала добросовестно, они вели себя корректно и уважительно. Языками Марина владела слабо, то есть вообще не владела, а учитывая ее природную робость и даже трусоватость, попытки объясниться превращались в бесконечную муку, и только настойчивость предлагающей стороны (которая знала истинную ценность хорошей уборщицы) и умоляющий взгляд — с другой (которая отчаянно хваталась за любую работу) кое-как решали вопросы коммуникации. Марина мыла подъезды в многоэтажных домах, убирала офисы адвокатов и кабинеты врачей, по вечерам отмывала парикмахерскую от волос и краски… По пятницам она трудилась в реабилитационном центре для душевнобольных, и эта подработка была, пожалуй, самой неприятной. Хотя работы как таковой было не слишком много, само место внушало иррациональный ужас и желание сбежать как можно скорее. Каждое движение, каждый звук отдавался гулким эхом, и Марине нередко чудилось, что за ней кто-то наблюдает, что за каждой закрытой дверью подстерегает умалишенный, готовый наброситься на нее. Страшное, мертвое место. Домой, то есть к Кате, она возвращалась уставшая, измочаленная. Все тело ее превратилось теперь в источник боли: на ладонях, запястьях и даже под мышками были ожоги от кипящих кастрюль, горячих утюгов и ядовитых моющих средств, на ногах появились саднящие мозоли и толстые натоптыши. К тому же то защемляло седалищный нерв, то прихватывало тазобедренный сустав, то замыкало шейные позвонки… А ее руки! Они стали точно такими же, как у Кати, — крепкими, жилистыми, со вздувшимися венами, искривленными пальцами. Рабочие, натруженные руки, твердые, как копыта, и такие же нечувствительные. Но все-таки она была рада своей новой жизни. Во-первых, ее работа хорошо оплачивалась — настолько, что она даже начала подумывать, что через пару лет усердного труда сможет накопить денег на небольшую квартирку рядом со свекровью, забрать Павлика, зажить с ним счастливо и забыть эти годы как страшный сон. Во-вторых, ее тяжелый, изнурительный труд, долгие переходы пешком по жаре, встречи с новыми людьми, которых она постепенно перестала стесняться, не оставляли времени на грустные мысли. Она настолько уставала за день, что единственным ее желанием было принять душ, съесть наспех приготовленный ужин и завалиться спать. Болеть нельзя, это прямой путь к гибели. Это разорение, нищета и позорное возвращение туда, откуда она сбежала несколько месяцев назад. Нет, она не может допустить такого! В жестоком мире победившего капитализма, где люди сжирают друг друга за возможность урвать еще одну подработку, на которой они будут ломать спину и задыхаться от бытовой химии, болеть нельзя! Здесь нужно быть здоровым, полным сил, с неизменной фальшивой улыбкой на физиономии и готовностью услужить. Чего изволите? Не постирать ли вам ваши засранные трусы? Не поменять ли ваши заляпанные спермой пижамы? Или вы хотите, чтобы я вам оказала другие услуги, погорячее? Чего там, не надо стесняться! Я же никто, прислуга, да еще и нелегалка… Погорячее. Почему-то вдруг стало жарко. Слезы. Она не заметила, как заплакала. И дождь проклятый не перестает, и автобус никак не подходит… Господи, когда все это кончится?! А дождь идет и идет, и слезы льются и льются, и она все ждет и ждет, и кажется, что пытке этой не будет конца. * * * — Запомни, ты здесь никому не нужна, — сказала Катя в первые дни после приезда. — Живая ты или уже сдохла — никого не интересует. Ну, разве что похоронное бюро. Ты здесь никто. И выживают здесь только сильные… Катя была права, как всегда. Она быстро стала общаться с Мариной в деловито-покровительственной манере. Как любой человек, привыкший работать в качестве обслуживающего персонала, Катя не могла упустить момента потешить свое самолюбие за счет подруги, находящейся на еще более низкой ступени социальной лестницы. Однажды вечером Катя решила сообщить Марине, что пора бы уже начинать платить за постой. «Все-таки три месяца прожила на всем готовом, из лучших, так сказать, дружеских чувств», — рассуждала она. Это не учитывая того, что Катя помогла ей с работой, с одеждой и с важной информацией об устройстве местного быта. Она решила, что будет брать с Марины половину стоимости схирута, арендной платы, — так будет честно и справедливо. Вечером, мрачно глядя друг на друга, подруги поужинали остатками вчерашнего обеда, которые представляли собой остывшие макароны, пару помидоров и стакан кефира. После еды Марина убирала остатки ужина и грязные тарелки. Катя затянулась сигаретой. — Короче, пришло время платить, — в своей обычной деловой манере сообщила она. Марина аж задохнулась от неожиданности, так что чуть не выронила посуду из рук. — То есть как — платить? — Как все. Деньгами. — Я не понимаю… — Ну а чего тут не понять? Ты у меня жила — жила. Жрала — жрала. Пила — пила. Это ж все не бесплатно было. — Но я… я же продукты покупала. — Покупала. Но вспомни, когда ты их покупать начала? Сколько? Месяц назад? Полтора? А до тех пор? — Ну, мы же договорились, что я пока поживу… И кроме того, ты же ничего не говорила… — Думала, у тебя совесть проснется. — Но, Катя… ты же знаешь мое положение. У меня нет денег. — Ничего, заработаешь. — Мне нужно помогать сыну. И кроме того, я хочу накопить… — Да я тебя умоляю. Сколько ты ему отправляешь? Сто долларов? Двести? Да ты за день столько заработаешь. В общем, дорогая, пора и честь знать! То есть цену. Марина была совершенно ошеломлена. Оказывается, Катя помогала ей не по доброте душевной и не из-за того, что прониклась ее плачевной ситуацией, а потому что хотела на ней заработать! Эта информация никак не укладывалась у нее в голове. — Будешь работать. Да ты уже работаешь. Скоро найдешь себе еще никайонов, — продолжала рассуждать Катя. — По-хорошему тебе их нужно по три штуки в день. Всего пятнадцать в неделю. Это трудно, конечно, но ты сильная, потянешь. Половину будешь платить за схирут. Это справедливо, я считаю. Кое-что отправишь сыну. А остальное — на жизнь. — Я же заработать хотела, — чуть не плача, пробормотала Марина. — Денег заработать, чтобы вернуться обратно. — Дорогая моя, — усмехнулась Катя, вновь втягивая дым, — запомни: отсюда никто по доброй воле не уезжает. Всех или выгоняют насильно, или просто не впускают в страну. Понимаешь? Ты будешь работать день и ночь, ишачить за прокорм на жаре и под дождем. И так до того прекрасного дня, когда тебя выпрут отсюда. Дадут собрать свои трусы и банку с хумусом — и все, тю-тю, да здравствует бывшая родина! Ты тут никто, запомни это. И звать тебя никак. А я законная гражданка. У меня паспорт есть. И мне достаточно пожаловаться на тебя в иммиграционную службу, просто намекнуть анонимно, что ты тут проживаешь нелегально, — и все, прощай Израиль! — Марина не могла поверить своим ушам. Катя, единственная родная душа в этой чужой стране, угрожала ей так низко, так подло! И так жестоко! — Кроме того, я же не предлагаю ничего ужасного. Все по-честному. Пока живешь — платишь. — Где-то я это уже слышала, — пробормотала Марина. Но Катя и ухом не повела: — Так будет по справедливости. — Да, ты права, — сказала Марина после долгого раздумья. — Я буду платить тебе за комнату. Катя, довольно ухмыльнувшись, пошла спать. А Марина еще долго сидела, уставившись в потухшие окурки невидящим взглядом и не в состоянии понять: зачем она здесь оказалась и как теперь выбираться из этого бесконечного ужаса? В субботу, свой единственный выходной, Марина мечтала отдохнуть и выспаться, но, к несчастью, такой возможности у нее почти никогда не было. Каждую пятницу в квартиру вваливались незнакомые люди. Женщины накрывали стол на скорую руку: рыбные консервы, хлеб, соленые огурцы и много водки. Сначала Катя приглашала подругу поучаствовать в застолье, но та категорически отказалась. В такие моменты Марина закрывалась у себя и слышала, как из соседней комнаты, гордо именуемой салоном, доносились чьи-то голоса, громкая музыка, смех… Бывало, гости даже устраивали танцы. Марина лежала в своей кровати в отчаянии, в то время как за стенкой звучало нечто задорное и до того тошнотворное, что хотелось провалиться под землю. Иногда эти посиделки заканчивались громким скандалом с соседями, взаимными оскорблениями и приходом полиции. Чаще гости расходились по домам, не доводя ситуацию до мордобоя, но Марине от этого не становилось легче. Катя закрывалась в своей комнате с ухажером, и тогда наступало второе отделение концерта с отвратительными чавкающими звуками, вздохами и вскриками, от которых становилось невыносимо стыдно. В такие моменты Марина мечтала сбежать или по крайней мере зажать уши так, чтобы не слышать эти отвратительные постанывания. Уйти, укрыться от этой пошлости, вульгарности, от этой гадости… Но уходить было некуда. Однажды после вечеринки Марина проснулась от ощущения, что в комнате кто-то есть. Она открыла глаза и обнаружила возле себя неизвестного мужчину. От него несло перегаром и потом, в темноте она не рассмотрела его толком, но ей почудилось, что изо рта его свисает слюна, а глаза стали маслеными. Руки тянулись к ней, и вот она уже ощущала, как мужчина тискает ее грудь, лезет под одежду, она уже чувствовала на себе его тяжелое дыхание. Марина заорала, оттолкнула его, отчего он кубарем свалился с кровати и обиженно взвыл. На крик прибежали остальные гости, с трудом подняли неудачливого насильника, и даже Катя, еле ворочая языком, пробормотала что-то про «развратную скотину» и «похотливого кобеля». Не дожидаясь утра, Марина оделась и вышла из квартиры. Оставаться здесь дальше она не собиралась. Нужно было срочно искать новое жилье… * * * Черное небо разрезает молния, раскат грома даже самого хладнокровного и бесчувственного человека заставит вздрогнуть и сжаться. Непрекращающийся дождь, электрические удары молнии, оглушающий гром — такие картины обычно показывают в фильмах про конец света. Но Марина теперь переживала свой личный, маленький апокалипсис, смахивающий на персональный ад. Наконец подходит автобус. Он тяжело пыхтит и обдает волной грязной воды людей на остановке, что в нетерпении вышли из-под навеса прямо под жестокий дождь. Пассажиры недовольно ругаются и, немного нервничая, чтобы не пропустить этот автобус и не остаться без места в нем, толкаются, пытаясь пробраться вперед. Марина тоже толкается — это первая привычка, которую она приобрела здесь. Протискиваться вперед, расталкивая всех, не давая возможности оттеснить себя, отправить в конец очереди… Ей нужно успеть быть среди первых, среди сильных! Слабых здесь не жалеют, слабых добивают. Эта страна, жестокая страна, не терпит промедления, не знает жалости. Это страна, где выживают сильнейшие. Можно подумать, они, эти бедолаги, оказались здесь от хорошей жизни! Как будто они мечтали работать на квартирного хозяина, жить в каморках и тратить последнее здоровье, чтобы заработать деньги хоть на какое-то мало-мальски приличное существование. Сколько раз за эти три месяца Марина мечтала бросить все и вернуться обратно, домой… Хотя куда ей возвращаться? Дома-то уже не было, как и прежней жизни. И она упорно, превозмогая боль, мучительно проживала каждый день. * * * Вероника шла домой после длинного рабочего дня. Ее сегодня впервые подпустили к рукам! Тамара барским жестом позволила ей накрасить ногти. Вероника нервничала, конечно, но сумела совладать с собой и, используя навыки, полученные в течение многочасовых тренировок на манекенах, справилась-таки с трудной задачей, чем была очень горда. До этого Тамара ее к людям не подпускала. Все принеси-подай-приготовь-обслужи… А теперь — настоящая работа! Профессиональный рост! В тот момент, когда она была занята мыслями о своем карьерном продвижении, к ней подошли двое: улыбчивый мужчина, одетый в хороший костюм темно-синего цвета, и молодая женщина, тоже одетая необычайно опрятно и скромно, несмотря на жару. Женщина катила перед собой коляску, в которой спал младенец. Их приветливые улыбки, их необычные наряды, взгляды их, излучавшие доброту и искренность, сразу же насторожили Веронику. Что-то в них показалось ей странным: то ли эти нелепые костюмы в адском пекле, то ли излишняя доброжелательность. Но каким-то потайным нюхом она почуяла опасность. — Вы читали Библию? — спросил мужчина, глядя на нее ласково. — Нет, а что? — занервничала Вероника. Она почувствовала себя не выучившей урок школьницей, которую вызвали к доске. — Это же прекрасно! — воскликнула женщина. Казалось, если бы не коляска, она бы захлопала в ладоши от восторга. — Что же здесь прекрасного? — То, что вам предстоит открыть прекрасный, восхитительный мир Библии, полный мудрости и добра. Я, если честно, вам даже немного завидую, — доверительно сказала она и подмигнула левым глазом. Вероника не знала, что ответить. Она себе тоже немного завидовала, но совершенно по другому поводу. Уж точно не из-за открытия мира Библии. — Вам обязательно нужно к нам прийти, — сообщил мужчина, продолжая ласково улыбаться. — Вот увидите, Библия согреет вашу душу и придаст силы в борьбе со злом. Сатана не дремлет, он все время посылает нам соблазны и пытается затащить в свои сети! — Мне не нужны силы в борьбе со злом! — возмутилась Вероника. — Я вообще ни с кем не борюсь. — А вам нужна душевная поддержка? К кому вы обращаетесь в тяжелые моменты жизни? — обеспокоенно спросила женщина. — К зеркалу, — честно ответила Вероника. Потому что зеркало ее еще никогда не подводило. Мужчина с женщиной переглянулись, недоуменно скривив физиономии. — В трудные моменты нужно обращаться к Богу, — сказал он назидательно. — И читать Библию, — нравоучительно добавила она. — Знаете что, — ответила Вероника. — Шли бы вы дальше! Мне эти ваши библии не нужны. У меня и так все отлично. Мужчина и женщина снова переглянулись, теперь уже многозначительно. — Хорошо, — сказал он. — Только возьмите, пожалуйста, брошюрку. Вдруг пригодится. И приходите к нам, мы всегда рады новеньким. Вы знаете, сколько у нас прихожан? Миллионы по всему миру! А наш сайт переведен на сто с лишним языков. Это больше, чем «Гугл»! Вы знаете, что такое «Гугл»? — Ну, допустим, знаю. Дальше что? — А то, что вам откроется невиданный мир, о котором вы раньше даже не подозревали… — Ну, давайте свою бумажку, — разрешила Вероника. — Но приходить не буду. Делать мне больше нечего. Оба благодарно закивали и, распрощавшись, отправились своей дорогой. Вероника слышала только, как проснулся младенец и тихонько заскулил. * * * В магазине они работали втроем: Раиса в колбасном отделе, Фаина — в сырном, сам хозяин, старый Самвел Гургенович, всегда одетый в спортивный костюм, — на кассе. Как-то во время смены, когда посетителей не было, а Фаина от скуки ковырялась в своем телефоне, хозяин, взяв в руки иголку, подкрался к холодильнику и принялся прокалывать баночки с йогуртами. Почувствовав на себе внимательный взгляд узких Раисиных глазок, он нисколько не смутился, а лишь подмигнул ей и прижал палец к губам: молчи, мол. Это позже Раиса догадалась, что он специально выпускал воздух из просроченных баночек, а потом умело маскировал их среди остальных, абсолютно точно зная, что кто-нибудь да возьмет по невнимательности или в спешке. А салаты! Да это же просто надувательство и грабеж. Раиса быстро освоила науку выкладки салатов: если мясные или из крабовых палочек, то сверху побольше этих самых палочек наложить, чтобы красиво было, а когда в банку клиенту перекладываешь, так бери снизу, где мяса мало. Все в майонезе плавает, поди потом разбери, сколько не доложили! А консервы, соки, соленья, на которых наклейку с ценой ставят прямо на срок годности! А замороженный хлеб, который просто греют в микроволновке, выдавая за свежий! А сыры с плесенью — не той, отвратительной, французской, а с настоящей, родной плесенью залежалого товара… Под умелым руководством многоопытного Самвела Гургеновича Раиса быстро освоила нехитрую науку торговли. — Обвес — не отсос, к этому делу нужно подходить умеючи, тут сноровка нужна! Этому нужно учиться. Тут особое искусство. И он показывал, как подкладывать два, а то и три слоя упаковочной бумаги на весы, а сверху ловко накидывал отрезанный ломоть ветчины или сыра. — По граммику собираем, — объяснял он. Старую, покрывшуюся нездоровой желтой пленкой сметану, продававшуюся на развес, он разводил водой и возвращал на витрину. Он смешивал красную икру с истекающим сроком годности со свежей. На один и тот же вид сыра ставил разные этикетки и продавал «элитный» в три раза дороже «обычного». Но в некоторых случаях Гургеныч был настоящим поэтом. — Колбаса — она ведь как девушка. К ней нужно относиться с нежностью. Ее нужно подвесить, чтобы она как следует набралась сока, подышала воздухом и созрела. Тогда она становится мягенькой, во рту тает. А чуть передержишь — и все, как перезрелая девица. Черствая, сухая и жесткая. Раиса осваивала эти умения, как прилежная ученица. Ей даже нравилось, когда удавалось подсунуть покупателю несвежий кусок солонины или протухшую копченую рыбу. Потому что клиентов в целом, а особенно тех, которые заходят в магазин в грязных ботинках, да еще и с собаками, Раиса ненавидела. Иногда Фаина по доброте душевной, сообщала покупателям о многочисленных опасностях, подстерегающих их на прилавках, но Раиса этого не делала никогда из принципиальных соображений. Зато в перерывах, когда посетителей не было, они общались и, можно сказать, даже дружили. — Слышь, тут пишут, что смертельно опасный канцероген обнаружен в туалетной бумаге, — сообщила Раиса напарнице последние новости, выловленные из телефонной рассылки. — Да, как страшно жить, — поддакнула Фаина. — А в зубной пасте нашли яд. Я теперь зубы вообще не чищу. — Что, вообще? — испугалась Фаина. — Практически, — подтвердила Раиса, ножом снимая целлофановую упаковку с колбасы. — Твари! Отравить нас решили, уроды! Мое мнение — все делается для сокращения количества человечества. Они давно это задумали, а теперь исполняют. — Кто? — в ужасе спросила Фаина. — Они, — многозначительно ответила Раиса. — Они! — И подняла глаза вверх, таким образом обозначая, какие тайные силы стоят за геноцидом при помощи зубной пасты и туалетной бумаги. — Твою мать! — вдруг заорала она. — Что? Раиса, озабоченная разоблачением безжалостного заговора, сама того не заметив, воткнула нож себе в руку. Кровь хлынула на прилавок, пачкая колбасы, выложенные в ряд, банки со сметаной на разлив и творогом на развес. Раиса визжала от боли, Фаина рыдала от ужаса, Самвел Гургенович вопил от гнева, а все вместе они производили столько шума, что немногочисленные клиенты выбежали из магазина. Первой пришла в себя Фаина — схватила полотенце и попыталась закрыть рану. Кое-как удалось перевязать руку, успокоить Гургеновича и заткнуть Раису. Масштабы бедствия были поистине катастрофические. Магазин, и без того грязненький, был весь забрызган кровью. — Будешь работать без зарплаты два месяца, — вынес приговор Гургенович. А Раиса заскулила от боли и обиды. * * * Марина никак не могла раскусить эту страну. Ей все казалось чужим, непонятным, диким, глупым… Она шла по улицам, не понимая, почему, например, они завалены каким-то барахлом, которое валяется буквально под ногами, мешая пройти. Почему поношенные вещи выносят прямо на тротуар? Надеются, что эти отслужившие свое обноски кого-то заинтересуют? И старая мебель, и вышедшие из употребления электроприборы, которые если еще на что годятся, тут же подбираются специальными людьми — старьевщиками, которые разъезжают по улицам городов на своих видавших виды драндулетах и громким трубным голосом орут: «Альтезахен! Альтеза-а-ахе-е-ен!» В двадцать первом столетии, в век покорения космоса, по улицам ходят старьевщики и собирают вышедшие из моды сапоги, стулья с отломанными спинками, неработающие холодильники, книги, выброшенные на свалку, потому что надоели или не вписываются в современный интерьер… Эта страна была полна контрастов. Здесь было перемешано так много времен и событий, так много народов и культур, столько личных трагедий и историй счастливого спасения, что разобраться в этом калейдоскопе не было никакой возможности. Да она и не пыталась. В конце концов, кто она здесь? Случайный человек, оказавшийся в чужом месте, среди чужих людей из-за стечения каких-то неочевидных и нелогичных на первый взгляд обстоятельств. И зачем ей заморачиваться по поводу чужой страны, которую она не любит, не чувствует, в которой она не планирует провести ни минуты лишнего времени? Как только ситуация успокоится, она вернется домой, заберет Павлика и заживет снова, как прежде. Хотя нет, как прежде не будет, и она это знает. Без Сергея — какая жизнь как прежде? Но сын-то есть! Он ждет ее, он надеется на нее. И поэтому каждую пятницу вечером она включала небольшой планшет — одно из немногих дорогих приобретений в ее скудной на покупки жизни — и звонила сыну. Когда она уезжала — в спешке, побросав первые попавшиеся вещи в чемодан, единственная мысль, которая вертелась в голове: «Не думать». Ни о том, что будет, ни о том, что было. Действовать инстинктивно, изо всех сил хвататься за жизнь, бороться за любую возможность выжить. И это была единственно правильная тактика: спастись самой, спасти Павлика, выбраться из того ужаса, который окружал ее. Но теперь, по прошествии времени, ей начало казаться, что она совершила ошибку. Разве так уж плохо ей было в поселке, где жила свекровь? Мало-помалу наладилась бы жизнь, появилась бы клиентура… Может быть, слишком быстро и неосмотрительно приняла она решение об отъезде? Другие ведь живут, и ничего. И Павлик… Разве для него лучше жить с престарелой бабкой в старом, покосившемся доме, где из всех развлечений только сельские дискотеки, пятничные разговоры и мультики в интернете, да и то с перебоями. И это при живой-то матери! Разве такого она желала своему сыну? Материнство давалось ей нелегко. Марина вышла замуж рано, ей исполнилось всего двадцать лет. Сергею было немногим больше, двадцать три. Молодые, здоровые… Кто мог подумать, что им предстоит пройти такой сложный путь, чтобы стать родителями? Впервые Марина забеременела сразу после свадьбы, это было вполне ожидаемо и предсказуемо. Но через три месяца плод перестал развиваться. «Замершая беременность» — поставили диагноз врачи, констатировали сепсис и клиническую смерть. Марину потом спрашивали: «Ну, что там после смерти? Есть что-нибудь?» — «Ничего там нет, — отвечала Марина. — Чернота, пустота и одиночество». А потом были долгие годы отчаянных попыток забеременеть. Врачи, проверки, лечение… И пустые надежды. И вдруг в тридцать восемь лет — беременность! Случайная, абсолютно непредвиденная, когда она уже перестала ждать, перестала верить, когда казалось, что дети ей не нужны, что можно и без них прекрасно прожить жизнь, наслаждаясь свободой и независимостью. И вдруг — беременность. И не простая, а беременность высокого риска. Это был шок. Марина просто не могла поверить в произошедшее и всячески старалась не раскрывать свое интересное положение. Но плод рос, развивался, вскоре скрывать очевидное стало невозможно, и в положенный срок родила она сына. Сложно сказать, была ли она счастлива… Скорее обескуражена. Марина совершенно не представляла себе, что делать с младенцем, как его кормить, пеленать и укладывать спать. Но муж проявил прежде не свойственную ему чуткость — нанял для нее помощницу по хозяйству, так, чтобы у Марины оставалось время и на отдых, и на сон, и даже на работу. Что сказать, у нее был действительно золотой муж, она была очень везучей женщиной. До тех пор, пока… Нет, не надо думать об этом! Надо гнать от себя эти мысли — они разрушают, они мучают. Марина до сих пор не смогла привыкнуть к тому, что он «был». Как это «был»? Да разве такое возможно? Он есть. Он, конечно, где-то есть, он ждет ее и любит. Просто он далеко. Так где чернота, пустота и одиночество. При звуке голоса сына сердце ее сжалось от тоски. И тут же закралась грустная мысль: она стала его забывать. Да-да, забывать голос единственного любимого человека, оставшегося у нее на этом свете. Даже его лицо с трудом всплывало в памяти — хорошо, фотографии были. Он, наверно, вырос, вытянулся… Не наверно, а точно, она же все-таки видит его раз в неделю, хоть всего лишь несколько минут. Но разговоры эти, раньше такие мучительные, такие долгие, со слезами и взаимными признаниями, теперь становятся все короче, все холоднее. Он привык жить без нее. Так же, как и она привыкла. И все же когда личико сына появляется на экране, она не может сдержать улыбку. Как она любит его! Как тоскует! А ведь любовь пришла не сразу. Сначала был страх. Страх причинить ему боль, поранить, навредить… Страх потерять его, это маленькое, беззащитное, трогательное существо, которое тянется к ней крохотными ручками, ищет ее своим маленьким ротиком, нюхает ее, как зверек, и безошибочным чутьем отделяет от остальных. Тогда впервые она увидела, как близок человек к животному, как вживлены в него инстинкты стремления к жизни. Во второй раз она столкнулась с проявлением зверя через несколько лет, когда за ней пришли, чтобы убить. Она смотрит на сына и улыбается. Несмотря на поздний час, уже около девяти, он не собирается спать. Всегда, даже когда был совсем маленьким, Павлик поздно ложился и поздно просыпался. Правда, ночью спал хорошо, да. В этом ей повезло. Почти с первого дня своей жизни он хорошо спал ночью. Только она не спала, все вскакивала, слушала: дышит ли? Плачет ли? А вдруг у него что-то болит и он не может ей об этом сообщить? Вдруг он голодный? Обмочился? Просто соскучился? А вдруг у него неизлечимая болезнь, о которой она не знает? Но он спит. Дышит глубоко, ровно, как будто подходит к этому процессу со всей серьезностью, на глупости не отвлекается. Он вообще все делает тщательно: когда ест, делает это сосредоточенно, ответственно. Так и видно, как работает мощный механизм пережевывания и переваривания пищи. Челюсти старательно движутся, щеки подпрыгивают в такт. А она смотрит, затаив дыхание, любуется педантичной работой этой слаженной системы. Он, слава богу, всегда хорошо ел. Ей вообще удалось счастливо избежать всех тех трудностей, с которыми сталкиваются родители маленьких детей: болезни, капризы, бессонные ночи и полные усталого раздражения дни. Послеродовая депрессия? Да она и слов-то таких не знала! Какая может быть депрессия после стольких лет ожиданий? Нет, что ни говори, а она везучая женщина. Счастливая даже. Марина смотрит на него, любуется. Она всегда любила наблюдать за ним, с того самого дня, когда он крошечным младенцем появился в ее жизни. Красивый мальчик, хотя похож на нее. Она по поводу своей внешности иллюзий не питала. Лучше бы в отца пошел. У Павлика очень светлые волосы, серые глаза, круглый нос картошкой, пухлые губы… И длинные ресницы. Ну, зачем мальчишке такие ресницы? А вот ведь совсем по-девичьи длинные, закручивающиеся. И светлый пушок по всему телу. Видно, когда вырастет, станет мохнатым, как его отец. Тот-то был покрыт густой рыжеватой порослью от шеи до ног — даже на ступнях, на их внешней части, росли волосы. Она его так и называла: хоббит. Марина вспоминает последнюю ночь перед отъездом. Она уложила сына рядом с собой. Он быстро заснул, она почувствовала, как расслабилось его тело, дыхание стало глубоким и спокойным. Рядом с ним сопит серый котенок. Они его подобрали всего несколько недель назад. Он жалобно мяукал в саду рядом с домом, крохотной и одинокий. Марина знала, что кошки отказываются от больных котят, оставляя их умирать от холода и голода, но этот, хоть и был изможденным, на больного не походил: глазки синие, умоляющие, носик розовый, теплый и шершавый. И шерстка, хоть и редкая, но мягкая, пуховая. Марина помнила, как сильно переживал Павлик, когда убили кота Франта. Да и она сама переживала, плакала очень, не понимала: за что? Его-то за что? С него-то что взять? А вот убили, и рука не дрогнула. Этот бездомный котенок, хоть и непохожий на их шикарного персидского кота, чем-то тронул их. И они молча, не обсуждая, подняли его и потащили домой. Марина знала, что предстоит серьезный и неприятный разговор со свекровью. Но, в конце-то концов, сама Марина — мать и взрослый человек и хоть в этом-то вопросе может настоять на своем! Настояла. Котенка привили, диагностировали отсутствие болезней и стали откармливать. Павлик его сразу полюбил. Да и котенок вроде подобрел — разрешал себя гладить, а иногда даже руки лизал в знак благодарности. Лежа рядом с сыном в ту последнюю ночь перед отъездом, она смотрела на Павлика — и не могла насмотреться. На глаза, которые бегали под закрытыми веками — снилось, наверное, что-то. На мокрую от пота прядь волос на лбу. На застывшую в уголке рта капельку слюны. На вдавленный красный след от одеяла, кончик которого был неудобно прижат к щеке. Она слушала его дыхание, вдыхала его запах… Прижимала его к себе и целовала крепко-крепко. Целовала мягкую шею, руки с отросшими ногтями, ноги, каждый пальчик! Ноги натоптанные, грязноватые, на вкус кислые от пота, но от этого еще более трогательные. Она прижимала сына крепко-крепко и целовала быстро-быстро. И чувствовала, как любит его — так сильно, как может любить только мать. Теперь, глядя на него через экран, она его не узнает. Он все больше молчит, говорит мало, почти не смотрит ей в глаза. Куда пропал его веселый смех? Он так любил рассказывать анекдоты и сам так хохотал, что и другие смеялись, глядя на него. Куда исчезли искорки в его серых глазах? Он сидит, упрямо скрестив руки, надувшись, опустив голову вниз. На вопросы отвечает нехотя и даже не отвечает, а бурчит, фырчит и огрызается. Марина понимает, что ему трудно. Ему обидно. Ему одиноко. Но она подбадривает его как может, пытается растормошить, рассказывает смешные истории. Он нехотя разлепляет губы. Но она не оставляет попыток. Смеется так заразительно, что ему ничего не остается, как улыбнуться — сначала через силу, но постепенно взгляд его светлеет, он раскрывается навстречу ей. И вот уже опять перед ней жизнерадостный мальчик, полный сил, энергии, планов. Никакой он не сирота! Она его вытянет, вырастит! Она станет для него и матерью, и отцом. Тут на горизонте появляется свекровь. Отношения с ней всегда были напряженными, свекровь ее сразу невзлюбила. А разве бывают матери, которые любят жен своих сыновей? Она уже ненавидит будущую невестку, эту вертихвостку, которая охмурила ее сына, ее нежного белокурого мальчика! Свекровь Марину недолюбливает, но надо отдать должное — виду не показывает. Марина их с ребенком не бросает: деньги присылает, одежду, подарки всякие. Что там в своем Израиле Марина делает, свекровь не спрашивает. Для нее Израиль — это слово непроизносимое, вроде ругательства. Поэтому она коротко благодарит Марину за помощь, но вопросов не задает. Так, только про бытовуху рассказывает да про то, что с сыном происходит. Жалуется, что он опять двойку принес из школы, на этот раз по физкультуре. И то, говорят, за поведение — баловался на уроке. Мать его ругает, но беззлобно, как будто щекочет. А он и не боится совсем, смеется вместе с ней, как будто ничего и не случилось. И оба счастливы, не могут насмотреться друг на друга. — Мама, а у меня зуб выпал! — хвастается Павлик. — Ты у меня все равно красавчик! — отвечает она, улыбаясь. Эх, жаль, что через камеру нельзя прикоснуться. Марина выключает компьютер. При сыне она, конечно, сдерживается, чтобы не расстраивать его, но, как только гаснет экран, она чувствует, как сердце сжимается от боли. Вернуться бы домой, забрать сына и зажить с ним вместе… Она бы сама проверяла его уроки, собирала портфель в школу, штопала порванные штаны. Сама бы встречала его с обедами, а по субботам водила бы в парк кататься на коньках. Стоп! Она себя останавливает. Какие коньки? Какой парк? Хватит себе врать! Нет уже ни дома, ни семьи, ни места, куда можно возвратиться. Прежней жизни нет. А что будет впереди? Как же тоскливо! Марина чувствовала, что падает в пропасть, что еще чуть-чуть — и совсем пропадет, погибнет. Она не испытывала иллюзий — надеяться ей не на кого, помощи ждать тоже. Если не возьмет себя в руки — тоска поглотит ее и вместе с ней и ее несчастного Павлика, ставшего сиротой при живой матери. Нет, она должна, обязана взять себя в руки! Хотя бы ради сына. Отгоняя от себя грустные мысли, Марина думала, чем бы заняться. Грязная комнатка, в которой она живет, давно не давала ей покоя. Каждый день она отмывает до блеска чужие сортиры, а в своем ни разу не брызнула хлоркой. Она оттирает чужие стены от копоти и грязи, а в своей квартире ни разу не потрудилась пыль вытереть. Нет, так можно совсем деградировать, думала Марина. И если уж придется здесь жить, то жить она будет достойно! * * * Она возненавидела эту комнатку сразу же, как только в первый раз зашла сюда. Дверь ей открыл невысокий мужчина с круглым животом, который представился как Моше. Он пытливо оглядел ее маленькими хищными глазками и проводил внутрь, где их ждал другой мужчина, по-видимому, хозяин квартиры, которого звали Йоси, — высокий, совершенно лысый. Через левую часть его лица проходил глубокий розовый шрам, одна рука была нелепо вывернута в сторону, и говорил он с трудом, почему-то закатывая глаза и слегка заикаясь… В общем, выглядел весьма непрезентабельно. Моше представился переводчиком, юристом и правой рукой Йоси. Эта парочка почему-то напоминала Марине персонажей из мультика про Маугли — тигра Шерхана и шакала Табаки, только Шерхан был покалеченным, а Табаки чересчур шустрым. Моше ей сразу не понравился. От одного взгляда его маленьких хитрых глаз, плотоядно скользящего по ее телу, становилось тревожно. Бизнес их заключался в том, что из вполне приличных трех-, а иногда и четырехкомнатных квартир они делали две или три крошечные квартирки. Первую квартиру, которую он разделил на части, Йоси унаследовал от матери, а когда сообразил, что таких каморок можно наделать множество и каждая будет приносить стабильный ежемесячный доход, начал скупать старые квартиры для сдачи внаем. Жилище это выглядело жалким и убогим, особенно по сравнению с большим двухэтажным домом, в котором Марина жила когда-то, зато от желающих поселиться в таких квартирах просто не было отбоя. Старое грязное строение на сваях, давно не крашенное, с дырами в стенах, уродливыми кондиционерами, подвешенными кое-как, с выпирающими канализационными трубами, с отвратительными потеками то ли от дождя, то ли от нечистот… Вокруг дома вечно стояли глубокие лужи. Из-за отсутствия нормальной стоянки жителям негде было парковаться, и автомобили буквально громоздились друг на друге. Худые кошки, шмыгающие между мусорных баков в поисках пропитания, по ночам устраивали дикие концерты с драками, воплями и рычанием. Нет, Марина, конечно, тоже не из Парижа приехала, но такого тоскливого убожества никогда в жизни не видела! Едва Марина подошла к дому, напротив которого находился небольшой аккуратный скверик, путь ей перегородил безногий калека в инвалидном кресле. — Девушка, дай денежку! — попросил он жалобно. Марина оглядела несчастного. Одет он был в лохмотья, лицо заплывшее и красное, волосы — спутанные и грязные, вид — жалкий и убогий. — Да, конечно, — сказала Марина и вытащила из кошелька пятишекелевую монетку. — Вот. Калека протянул грязную мясистую руку с черными ногтями и воспаленной багровой кожей, ловко поймал монетку, спрятал ее в карман, улыбнулся, демонстрируя гнилые зубы, и, фальшиво напевая себе под нос, укатил. Марина увидела, как он припарковал свою коляску рядом с кучкой опустившихся местных маргиналов — бомжей и алкоголиков, выудил из кармана монету и указал пальцем на Марину. Те довольно закивали, и Марина поняла, что ее тупо развели на деньги, хоть и небольшие. А главное — теперь она станет постоянным объектом попрошайничества. Ей стало противно и еще более тоскливо, чем раньше. Она попыталась отбросить брезгливость, сделала глубокий вдох и пошла навстречу новой жизни. «И это благоустроенная квартира с видом на парк, с ресторанами и детскими площадками?» — подумала она, озираясь вокруг, когда вошла в «дом своей мечты». — Прекрасная квартира, — подтвердил ее слова толмач Моше с сильным смешным акцентом, который выдавал в нем человека, давно не говорившего по-русски. — Тебе здесь понравится, вот увидишь. Марина уставилась на него ненавидящим взглядом: так врать, да еще прямо в лицо! Но, оглядевшись вокруг, взвесив все обстоятельства и тяжело вздохнув, она смирилась с неизбежным. — Ты чем занимаешься? — спросил Моше. Марина в этот момент подписывала документы на аренду квартиры. — Работаю. — Документы есть? — Нет пока. То есть они в процессе. Мы подали прошение… На самом деле, как только Марина приехала, Катя доходчиво объяснила ситуацию с документами: — Слушай сюда. Легализоваться в Израиле ты можешь только одним способом: выйти замуж. Больше никак. Тебе будут предлагать сделать рабочую визу, подать прошение о статусе беженца. Не верь. — Почему? — У тебя есть лишняя тысяча долларов? — Нет. — Тогда объясняю один раз. Господи, все приходится объяснять, — вздохнула Катя. — Ты пойдешь к адвокату. Он тебе предложит за какую-то жалкую тысячу долларов сделать красивую «синюю бумагу». «Синяя бумажка» — это разрешение на работу. На год. — Так хорошо же. — Слушай и не перебивай. Это хорошо только для работодателя, потому что с этой синей бумажкой он будет в шоколаде. Мол, нанимает человека по закону, а не нелегала какого-нибудь. Для тебя это — жопа. Потому что ты как миленькая оставишь свои паспортные данные и отпечатки пальцев. И каждый месяц будешь приходить отмечаться. А через год тебя выпрут отсюда с запретом на въезд на десять лет. — А статус беженца? — с надеждой спросила Марина. — Это еще хуже, — терпеливо объясняла Катя. — Потому что тебе дадут статус «просителя беженства», который не дает разрешения на работу. И через год выпрут. — И что же делать? — Живи пока так. Нелегально. — А если поймают? — Тогда не повезло тебе. Но ты не расстраивайся. Некоторые так годами живут, и ничего. Может, и тебе повезет. Так Марина стала нелегалкой с туманными перспективами. — Ты надолго приехала? — спросил Моше, продолжая бесцеремонно разглядывать ее. — Не знаю. Как пойдет, — ответила Марина. Она действительно не знала и планов никаких не строила. Предыдущая жизнь научила ее жить одним днем и надеяться на лучшее. Моше, не отрывая от нее глаз, сказал: — А ты красивая. — Спасибо, — ответила Марина, краснея под его взглядом. Когда они ушли, Марина села на кровать, которая занимала почти всю комнату, и осмотрела свое новое жилище. Как она будет здесь жить? В этой крохотной каморке с плесенью на стенах, с огромным окном, заляпанным грязью, с вонючим унитазом, с отстающей от пола плиткой… Разве это дом? Ее дом был большой, с садом и огородом, с маленьким бассейном, куда собирали дождевую воду, чтобы пользоваться ею летом для полива и мытья. Нет, это не квартира! Это издевательство какое-то. Марина не стала сдерживать слезы. «Добро пожаловать во взрослую жизнь!» — усмехнулась она мрачно… * * * Она придирчиво оглядела свое жилище — жалкое, запущенное, неухоженное… Даже стыдно стало и противно. Нет, она не будет так жить! Сколько бы ей ни пришлось провести здесь времени, она будет жить по-человечески, будет строить свой дом даже в этом убожестве. И несмотря на поздний час, на усталость, на опустошенность, Марина взялась за работу. Первым делом она отмыла окно. Это было непросто, потому что оно покрылось толстым слоем грязи, пыли, жира и черт знает еще чем. Когда же оно очистилось, то благодарно засверкало, пропуская тусклый свет от уличного фонаря. Марина вымыла унитаз, душевую кабину, кафель в ванной и на кухне, и с каждым отвоеванным сантиметром чистой поверхности, с каждым выброшенным на помойку предметом и без того скудного интерьера в комнате становилось уютнее и теплее. Через несколько дней, сама не узнавая себя, она притащила выброшенный кем-то на улицу, но вполне приличный мраморный столик и поставила возле своей кровати вместо тумбочки. Ей было стыдно брать вещи с мусорки. «Докатилась!» — думала она. Но столик оказался еще в достаточно приличном состоянии, и она засунула свой стыд подальше. Чем дольше Марина жила в Израиле, тем больше понимала, что понятия «стыд», «приличие» и «норма» не имеют отношения к этой стране. Здесь они неуместны. Здесь нет ничего стыдного, неприличного и ненормального. Здесь все ненормально. Вместо зимы — дождливая осень. Вместо отдыха в воскресенье идут на работу, а в субботу никуда не выберешься, потому что автобусов нет. Здесь пишут справа налево, молятся Богу и постоянно воюют. Странная, непостижимая страна… Но по-своему очаровательная. И эта мысль понравилась Марине. Вскоре она купила дешевый симпатичный торшер с зеленым абажуром. Как-то на помойке ей попался обшарпанный, но крепкий комод, она его тоже притащила, оттерла, отмыла, отполировала… Получился оригинальный, почти антикварный предмет интерьера. Вскоре появились в ее доме деревянная этажерка, небольшой коврик, цветы за окном, красивая, несколько старомодная посуда, которую подарила ей Роза, и даже маленький аквариум, удачно купленный на распродаже. Откуда-то возникли и другие вещи: стеклянный семисвечник, который понравился ей своим классическим дизайном, глубокая деревянная чаша, картины-репродукции. «Только штор не хватает», — печально вздыхала Марина. Впрочем, и без штор убогая комната стала походить на дом. Так впервые за много месяцев она стала возвращаться к себе в квартиру с удовольствием, а будни ее теперь занимал дизайнерский азарт. Ей вдруг стало неожиданно интересно жить. * * * Веронике работа нравилась, да и жизнь ее в целом тоже складывалась удачно. Она чувствовала себя взрослой, самостоятельной женщиной с хорошей зарплатой и прекрасными перспективами. Каждое утро поклонник Эдуард с черными печальными глазами отвозил ее на работу. Она чмокала его в губы, посылала томные, многозначительные взгляды и тут же забывала о нем напрочь, уносясь в вихрь нового рабочего дня. Кроме Вероники в салоне работали еще две девочки — Лена и Наташа. Лена, блондинка огромного роста с грубоватыми чертами лица и низким, почти мужским, голосом, была такой же туристкой, как и Вероника. Она была прекрасно, почти безупречно сложена, хотя слегка полновата. Казалось, она рождена для подиумов и съемок в дорогих журналах, но вместо этого пилила ногти, терла пятки, а по выходным убирала квартиры. По всей видимости, Лена не вполне осознавала, какой уникальной внешностью обладала, потому что никак не пользовалась преимуществами своей молодости и привлекательности, а высокий рост использовала исключительно для того, чтобы вытирать пыль с крышки шкафа, до которой никто без лестницы не доставал. Наташа, тоже блондинка, была полной противоположностью Лены — маленькая, хрупкая, с девичьей фигурой, и при этом мать троих детей и примерная супруга. Кстати, она была единственной из девочек, имевшей израильское гражданство, которое получила по мужу, за что пользовалась среди коллег уважением и вызывала легкую зависть. Девочки поначалу приняли Веронику не очень доброжелательно, но она и не думала обижаться. Она давно пришла к выводу, что главная движущая сила женских эмоций — зависть, поэтому относилась к коллегам спокойно, с пониманием. Впрочем, благодаря ее искренности, добродушию и веселости девочки вскоре приняли ее в свою компанию и вместе ходили в соседнюю закусочную во время обеденного перерыва, где покупали бутерброды, булочки и кофе. По настоянию Тамары Вероника выучилась на курсах маникюра и педикюра, совмещая их с практикой в салоне. Вскоре она стала вполне сносным мастером: отлично умела подпиливать, вырезать, полировать и красить ногти, а позже научилась выдергивать и выщипывать все, что следовало выдергивать и выщипывать. Ее жизнь стала насыщенной и разнообразной: перед ней проходили чужие руки, скрюченные артритом, или, наоборот, изнеженные, мягкие; испещренные татуировками и утонченные, изящные; с изгрызенными ногтями и никогда не знавшие клацающих кусачек… Перед ней проходили ноги — диабетические, распухшие, с синими вздутыми венами, и мягкие, у которых и проблем-то — лишь сухие пятки и облезлый лак; были ноги стоптанные до крови, натруженные, твердые, как копыта; были пальцы, свернувшиеся внутрь, со стертыми ногтями; были ноги с выпирающими косточками и переплетенными пальцами, были занозы, грибок, экзема и прочие кожные напасти, о которых Вероника раньше понятия не имела. Но работа ей нравилась. Во-первых, это вам все-таки не полы мыть, а хорошая специальность, всем нужная и всегда способная прокормить. Почти как врач, только еще лучше: с врачом не поговоришь о жизни, не расскажешь о сокровенном… Врач — человек занятой, перед ним не будешь душу выворачивать, а маникюрша — почти как священник на исповеди. На нее ежедневно обрушивается такой поток интимной информации, что при желании можно заняться шантажом и вымогательством. Шутка, конечно. Но мало кто выдерживает полтора часа возни с собственными конечностями, не раскрывая рта. Кроме того, мастер ногтевого сервиса — это ведь почти неодушевленный предмет. Ее задача — пилить и вырезать, шлифовать и красить… А главное молчать. И, расположившись в удобном кресле с массажем и подушкой под поясницей, размякнув от теплой воды в ванночке, от убаюкивающего однообразного шума кондиционера и несколько раздражающего бренчания фоновой музыки, клиенты расслаблялись и доверяли свои тайны. Потихоньку Вероника начала понимать иврит. Сначала схватывала пару слов, со временем научилась переводить целые фразы. Говорить, правда, ей было сложно. Хотя сам по себе язык не был ей особенно нужен, потому что самые интересные разговоры велись на родном, на русском. — Мы разъехались, — сообщила как-то клиентка, сидевшая у Вероники на педикюре. Моложавая, подтянутая, довольно симпатичная. Возраста неопределенного. Наверное, за сорок, прикинула Вероника. Усталый взгляд и несколько морщин на лбу выдавали прожитые годы, а так вполне еще ничего. — Вот просто в один прекрасный день решили расстаться. — Боже мой! После десяти лет! — притворно вздохнула Тамара. — А жили-то душа в душу! — Ага, — подтвердила клиентка. — Детей вместе растили. Вот сын недавно в армию пошел. Но мы интеллигентно разошлись, все же не гопники какие-то. У нас квартира, машканта, машину недавно поменяли. — Слышь, — Вероника толкнула локтем свою соседку Лену, которая была занята вырезанием вросшего ногтя, — а машканта — это что? — Ссуда, — буркнула она недовольно, не отрываясь от работы. — А из-за чего разошлись-то? — участливо спросила Тамара. — Как обычно, — ответила клиентка, и в голосе ее послышалась дрожь. — Измена. Тамара охнула. — Как? И у вас тоже? — А что, мы не люди, что ли? — усмехнулась рассказчица. Потом все замолчали. Только слышалось клацанье кусачек, хлюпанье воды и жужжание электропилки. Вдруг к этому оркестру присоединился еще один звук — громкие всхлипы. Клиентка заплакала. — Она себе другую нашла! Десять лет жизни коту под хвост! — Как же так, как же так?! — причитала Тамара. — А такая пара хорошая была!.. Вероника теперь глядела на свою клиентку другими глазами и с открытым ртом. Даже от работы отвлеклась: какие уж тут пятки, когда такое дело! А та продолжала всхлипывать: — Мы же все вместе делали, сына в армию отправляли… Девушки сочувственно кивали. Остальные клиенты тоже внимательно слушали захватывающий рассказ. — Сына, говорит, я не оставлю. Она его всегда любила. Сына, говорит, я вырастила, он такой же мой, как и твой. И она снова затряслась в рыданиях. — Да, непросто… — вздохнула Тамара. — А я ей говорю: ты что ж, к своей шлюхе ребенка приведешь? А она говорит: не к шлюхе, а к любимой женщине. И не ребенка, а взрослого мужика, солдата. И пусть он сам решает, с кем ему лучше! А я ж его сама родила, сама! — А от кого родила-то? — спросила Вероника и тут же поняла, что совершила ошибку: все взгляды, осуждающие и неодобрительные, были направлены на нее. — Как от кого? — удивилась клиентка. — От мужа. Второго. От первого-то у меня дочка. — Ой, как у вас все запущено… — пробормотала Вероника. Зал на секунду замер, после чего разразился бурным хохотом. — А че я сказала? Я разве что-то не то сказала? — занервничала Вероника и покраснела. Но от ее жалких попыток оправдаться хохот только усилился. — Ты на нее не обращай внимания, — утирая слезы, сказала Тамара. — Она ж новенькая. Не местная. — А-а, понятно… — протянула клиентка. — Ну, привыкай. У нас тут так. Демократия. И девушки снова погрузились в молчание, уткнувшись в чьи-то ноги и руки. * * * Вечером, вернувшись с работы после долгой и тяжелой смены, Вероника обнаружила неприятную картину. Вернее, неладное она заподозрила, еще подходя к квартире. Острый запах нечистот ударил в нос, но она до последнего надеялась, что эта неприятность, как и все прочие, обойдет ее стороной. Увы, реальность оказалась еще хуже, чем можно было себе представить. Пол ее маленькой комнатки был залит экскрементами, а из унитаза с задорным чавканьем бил канализационный фонтан. — Твою мать! — выругалась Вероника и бросилась за помощью к соседкам. Как назло, обеих не было дома, и бедная девушка даже не могла выяснить, коснулось это несчастье только ее одну или постигло всех жильцов дома. Тем временем зловонный поток набирал силу. Нужно было быстро что-то решать. «Стасик!» — пришло в голову Веронике. Этот странный сосед уже давно проявлял к ней внимание, что неудивительно, конечно. Но она, сначала нежно, а потом и более жестко, объяснила: — Я для тебя слишком дорогая женщина. У тебя, Стасик, даже денег на губную помаду для меня не хватит. Грубовато получилось, конечно. Зато справедливо и доходчиво. Этот плюгавый мужичок лет сорока с небольшим имел вид сильно пьющего бездельника. Он единственный из всей компании был счастливым обладателем настоящего израильского теудат-зеута, удостоверения личности, чем хвастался при всяком удобном и неудобном случае. Наличие столь важного документа позволяло Стасику впадать в запой не по собственной бездарности, а «по инвалидности», официально признанной и обеспечивающей его небольшим, но стабильным пособием. Поэтому Стасик считал себя везунчиком и счастливчиком. Ему было чем гордиться. Он приехал в Израиль, как и все, на заработки. Но тут засияла его счастливая звезда — он встретил свою будущую супругу, на тот момент разведенную даму, прибывшую в страну вместе с бывшим мужем. Стасик с дамой, можно сказать, нашли друг друга. Они вместе сняли комнату в квартире у пенсионерки, которую иногда поколачивали и обзывали «старой жидовкой», а сами жили дружно и проводили время в любви и удовольствии. В результате их романа наступила беременность, и Стасик, как порядочный мужчина, предложил жениться. Дама согласилась, после чего родился сын. Но разлад в семье не заставил себя ждать. Через пару месяцев молодая мать впала в депрессию, которая сопровождалась долгими запоями, полным игнорированием нужд ребенка и потребностей Стасика, за что была бита нещадно, но справедливо. В результате Стасик успел два года отсидеть в израильской тюрьме, что придавало ему, в придачу к теудат-зеута и инвалидности романтический ореол. Жена его спилась окончательно, а сына забрали в интернат. Бездетная еврейская семья пыталась усыновить несчастного мальчика, но Стасик проявил характер и сказал категорично: — Чтоб мой сын евреем вырос! Да никогда! Такова была его принципиальная позиция. * * * Сейчас Вероника отчаянно нуждалась в помощи, а никого поблизости, кроме Стасика, она не знала. — Стасик! — закричала она в трубку. — Ты дома? — Ну, дома. А че? — вяло, но несколько удивленно ответил Стасик. — Стасик, ты мне нужен! Срочно! — заорала она, уже находясь на грани истерики. Зловонная жижа все прибывала. — А че случилось-то? — испуганно спросил Стасик. — Стасик, у меня канализацию прорвало! Унитаз забился! О, я сейчас сдохну! — Вероника уже по-настоящему плакала. — Ладно, иду. И действительно, через пару минут Стасик появился на пороге, одетый в легкие хлопковые шорты, майку без рукавов и резиновые тапки. — Че тут у тебя такое? — спросил он. — А то ты сам не видишь! — огрызнулась Вероника. — Унитаз забился или еще что-то в этом роде. В общем, я по уши в дерьме. — Ну а я че могу сделать? — Как что? Вантуз у тебя есть? — Ну, есть. Ну ты че, хочешь, чтобы я в твое говно лез? — Во-первых, не мое, а наше общее, — обиделась Вероника, — а во-вторых, ты тут единственный мужчина! Это сообщение заставило Стасика всерьез задуматься. Пока он думал, содержимое канализации затопило комнату, и бедная Вероника залезла на стул, чтобы не угодить в дерьмо. Ее ощутимо подташнивало. — Ладно, сейчас что-нибудь придумаю, — наконец сказал Стасик. — Только мне надо помолиться. — Стасик, мать твою! Ты че, охренел совсем? Какой там помолиться? — Надо, — упрямо повторил Стасик. — Перед каждым важным делом надо молиться. Надо сказать, Стасик был человеком очень набожным. С тех пор, как вышел из тюрьмы, он решил начать новую жизнь и теперь как минимум дважды в неделю — и это не считая праздников! — ходил в церковь, которая располагалась в соседнем Яффо. — Стасик, родненький! Не надо молиться! — застонала Вероника. — Надо спасаться! — Нет, — твердо сказал Стасик и вышел из комнаты. В отчаянии Вероника была вынуждена влезть в зловонную жижу, чтобы достать телефон. На этот раз она звонила толмачу Моше, в чьи должностные обязанности входило помогать жильцам, попавшим в критическую ситуацию. — Моше, Моше, что делать? Я умираю! Я тону! Моше тяжело вздохнул. Возиться с бытовыми проблемами, которые то и дело возникали в старых домах с латаными-перелатаными коммуникациями, он не любил и с удовольствием спихнул бы эту малоприятную обязанность на кого-нибудь другого, но подходящих кандидатов вокруг не оказалось. — Я сейчас пришлю тебе одного человека, он все решит. И действительно, через полчаса в проеме двери появился огромного роста мужчина с явной нехваткой зубов во рту, зато с решительным настроем. — Это здесь нужен спасатель? — Не спасатель, а спаситель! — льстиво сказала Вероника. К тому времени она уже смирилась со своим положением и, взявшись за тряпки, начала собирать воду, смешанную с дерьмом, которая лилась отовсюду: из-под стиральной машины и шкафов, из раковины и унитаза. — Вам повезло, что я пришел, — сообщил он. — А то никто другой с вашими проблемами не справится. И это была чистая правда. Учитывая, что Стасик отправился молиться, а Вероника не умела решать сантехнические проблемы, надеяться было не на кого. — Так-так, — сказал он. Теперь Вероника его рассмотрела получше. Это был огромный мужчина средних лет со вставными зубами. Причем вставной была только верхняя челюсть, а внизу торчали жалкие осколки натуральных зубов. — Кто это трогал? — спросил он строго и указал на смеситель. — Честное слово, никто! — Вероника почти плакала, но ее оправдания не вызвали никакого интереса. — Вам повезло, что я пришел. Тут никто, кроме меня, работать не умеет. — Да, вся надежда на вас, — призналась Вероника, чтобы убедить спасителя в его великой миссии. Сантехник залез под раковину. — У вас больные почки? — сочувственно спросил он. — Нет. — А зачем тогда вам этот фильтр для воды? — Да как-то не знаю. Я ж тут снимаю… Как было, так и въехала. Я тут ничего не меняла, честное слово. — Ага, надули! — В голосе его прозвучало торжество. — Вот на таких, как вы, они и наживаются! — Боже мой, кто? — Жулики и мошенники. Вот ко мне бы обратились, я бы вам такой фильтр в жизни не продал. — А какой? — Другой. — А почки здесь при чем? — Такие фильтры ставят только люди с больными почками. А для здоровых это яд. Отрава. Вероника почувствовала, как ее почки подозрительно зашевелились. Но к горлу подкатила новая волна тошноты, и она решила не отвечать. — Ага! А это что? — вдруг спросил он укоризненно. — Кран. — Разве это кран? — А что? — Сопля на палочке, вот что! — А я думала, кран. — Зря думала. Я единственный на рынке распространитель качественных кранов. Все остальное, что вам пытаются впарить, — фуфло и подделка! — Как я жила раньше?! — То-то же! — блеснул зубами спаситель. — У меня тут где-то затерялся один кран… — Слушайте, сейчас не до крана. Мы тут утонем скоро! — взмолилась Вероника. — Не переживай! — ободрил ее Зубастик. — Сейчас спасем тебя! И он, ничуть не смущаясь, нацепив на руки перчатки, достал какую-то длинную трубку с мотором, всунул ее в бурлящий унитаз, завел мотор, и она, как змея, с визгом вгрызлась в нутро канализации. Наконец засор в унитазе был устранен. Тут же обнаружилось, что у Вероники еще забилась раковина, а также неисправные трубы, ржавые шланги, убитые кухонные шкафчики и совершенно ни к чему не пригодная прокладка. Да, всем известно, что сантехники и зубные врачи — самые богатые люди. Ковырять гнилые зубы и разгребать чужое дерьмо — дело доходное. — Да, и ситечко для задержки мусора в раковине — полный дрек. — И что же делать? — Как что? Покупать у официального представителя! После того как Веронике пришлось последовательно отказаться от фильтра, крана и шлангов, он немного разочарованно спросил: — Ну а ситечко хотя бы возьмете? — Ситечко возьму. — Отлично! — просиял он. — С вас тысяча двести шекелей. И это, учтите, я сделал вам большую скидку. Другие воры взяли бы две с половиной тысячи. Можете мне поверить! Вероника со вздохом достала кошелек. Хорошо еще, только вчера зарплату получила… Хотя все равно денег было жалко. Ведь она работала целых три дня за ту сумму, которую этот беззубый заработал за полчаса. — Вы, наверное, очень богатый человек! Его лицо мгновенно изменилось: — Да как вы смеете?! Я бедный человек, не то что всякие… Мне семью содержать надо! Тут Веронике стало стыдно за то, что она по-хамски оскорбила порядочного человека. — Да вы извините. Я не то чтобы… Просто дорого очень этот запор, то есть засор, обошелся… — Ей дорого! Нет, ей дорого! — Он на полном серьезе обиделся. — А я-то с чистой душой! А ей дорого! Ну что за люди?! — Да я не хотела обидеть… Так, с языка слетело. — Я тут вожусь битый час и даже стакана воды не выпил! Вероника с готовностью налила воду. — Пейте на здоровье. Чистый яд! Тот взглянул на нее злобно, но воду пить отказался, собрал свои вещи и вскоре ушел. Вероника обреченно огляделась. Комната ее, и без того видавшая лучшие времена, потерпела серьезный ущерб. Кухонные шкафчики были испачканы нечистотами, под кроватью собралась лужа, но что самое поганое, жижа затекла под неподъемный платяной шкаф, где Вероника хранила свои наряды, и теперь все ее жилище будет смердеть, как выгребная яма. Бедная девушка в полном отчаянии кинулась на кровать и громко, в голос, заплакала. В этот момент дверь в комнату бесцеремонно распахнулась — Это я! — заявил с порога Стасик. — Я вернулся! От вида этого наглого самодовольного идиота, от безнадежного положения, в котором она оказалась, все внутри Вероники заклокотало. — Пошел отсюда, урод! — заорала она и, схватив лампу с прикроватного столика, изо всех сил швырнула в бедного Стасика. Тот только успел увернуться, захлопнув дверь. Лампа с жалобным звоном разбилась вдребезги. * * * — Это че за хрень? — послышался недовольный голос Раисы. — Вероника, это у тебя, что ль? — Она бесцеремонно ввалилась в комнату к Веронике, которая задремала, сморенная усталостью и отчаянием. Вероника продрала глаза. Ее взору предстала картина разрушенного жилища. На полу аккуратными кучками лежали фекалии, от луж из канализационной воды остались подсохшие пятна, черные грязные следы мужских ботинок невероятного размера довершали это безобразие. — Это у меня засор в унитазе, — простонала Вероника, чуть не плача. — Полторы тысячи заплатила, чтобы это дерьмо остановить! Тут в дверях появилась уставшая и злая Марина. — Это что такое? — упавшим голосом спросила она. — Так это у нее говно поперло, — объяснила Раиса. — Хорошо, что я запахи не слышу. У меня это после болезни. — Твою мать! — Марина профессиональным взглядом оглядела картину стихийного бедствия. — Как же ты в продуктовом магазине-то работаешь? — бросила она Раисе, тем временем оценивая масштабы катастрофы. — Так а мне что?! Я ж это не жру, я ж только продаю… — Девочки, помогите убраться! — застонала Вероника. Раиса и Марина переглянулись. Несчастная Вероника уткнула свое хорошенькое личико в подушку и зашлась в рыданиях. Было ясно, что сама она с катастрофой не справится. — Я пошла за ведром и тряпками, — сообщила Раиса. — А я пошла переодеваться, — вздохнула Марина. Она страшно устала за день, спину ломило, руки еле шевелились, ноги вообще не двигались, но выхода не было. Надо срочно спасать ситуацию. Соседки трудились до самой ночи: отодвинули мебель, вымыли полы и стены, продезинфицировали раковины на кухне и в туалете, выдраили швы между плитками, чтобы избавиться от запаха канализации, который пропитал квартиру. Наконец около полуночи, обессиленные, потные и грязные, они закончили уборку и свалились на кровать. — Девочки! Я вам так благодарна! — Вероника по очереди расцеловала обеих соседок. Теперь, когда ситуация была спасена и можно было спокойно ложиться спать, у нее открылось второе дыхание. — А давайте устроим пир! — Вероника, солнышко, — застонала Марина, — какой пир? Мне завтра вставать в шесть тридцать. И весь день пахать. — Ну и что? — не унималась Вероника. После уборки она преобразилась. Глаза снова загорелись задорным блеском, щечки заалели розовым цветом. — Девочки, дорогие, мы должны это отметить! — А что? — Раисе эта идея пришлась по душе. — У меня и выпить найдется. — Вы охренели, что ли? — заорала Марина. — Ночь на дворе! — Ну, Мариночка, ну, пожалуйста! — по-детски умоляла ее Вероника. — Ну будь добренькой, ну не вредничай! Марина взглянула на умоляющее личико Вероники, на улыбающуюся морщинистую физиономию Раисы. — Делайте что хотите, — махнула она рукой. — У меня все равно сил нет. — Ура! Ура! — Вероника захлопала в ладоши, как пятилетняя девочка. — Я сейчас быстренько на стол накрою! В комнате у Раисы, которая была самой большой в квартире, накрыли стол. Раисин муж попытался было протестовать, но его и слушать не стали — великодушно позволили провести этот праздничный вечер с его друзьями-алкашами. Общими усилиями стол накрыли вполне прилично: Раиса вытащила небольшой магазинный улов; Гургеныч сегодня был злой как черт. Оказывается, сообщил он, в Израиле обнаружили разновидность свиного гриппа, и тысячи свиней пошли под нож. — Уроды! — ворчал Гургеныч. — Где теперь, по-вашему, я колбасу буду брать? Что мне, свои кишки туда засовывать? Атмосфера в магазине стояла нервная, поэтому Раиса до конца не была уверена, что удастся умыкнуть продукты. Но в итоге, проявив ловкость рук, она все же вынесла самую малость: спертый кусок сала, упаковку копченого лосося и несколько банок рыбных консервов. Марина, единственная из всех умеющая стряпать, достала из холодильника запеченную курицу, оставшуюся еще с позапрошлого вечера, и салат оливье; Вероника сгоняла в ближайший киоск, где днем торговали цветами и конфетами, а ночью — гашишем и спайсами, и на всякий случай прихватила еще бутылку шампанского, шоколадки и коробку клубники. — Фу, я эту шипучку не пью! — поморщилась Раиса, кивая в сторону шампанского. — Вот! — Она вытащила бутылку с мутной жидкостью, которая страшно воняла спиртом. — Это что? — спросила Марина. — Чистейший самогон! — с гордостью ответила Раиса. — Господи, где ты в Израиле самогон нашла? — Места надо знать! — Она многозначительно улыбнулась, обнажив давно требующие лечения зубы. Тут же появился Стасик. — Девочки, а я слышу, тут у вас весело, — заявил он. — Можно к вам? — Он хитро подмигнул. — Проходи, — барским жестом разрешила Раиса. Вероника бросила на него злобный взгляд, а Марина никак не отреагировала — ей было все равно. Прежде чем вкусить яств со стола, Стасик смиренно опустил голову и произнес длинную молитву. После чего поднял глаза к потолку, громко поблагодарил Господа за посланное угощение и поглотил все, на что хватило длины его рук и упал его взгляд. Нажравшись, он снова тихонько отблагодарил Бога и, громко икнув, грохнулся прямо на Раисину кровать. Та лишь недовольно скривилась, но возмущаться не стала. Подруги хорошо выпили и закусили. Мутная дрянь в бутыли на вкус была еще отвратительнее, чем на вид. Обжигающая, вонючая, она сразу ударила в голову, вызвала головокружение и тошноту. Марина сто раз прокляла себя, что решилась выпить эту гадость, но после тяжелого рабочего дня, который закончился не менее тяжелой уборкой Вероникиной комнаты, сил сопротивляться уже не осталось. Марина обреченно отдалась действию алкоголя, который замутил сознание и согрел уставшие члены. Раиса с Вероникой тем временем, разомлев от спиртного, вели беседу. — Як же ж менi цi жиди набридли. — Раиса вдруг перешла на украинский язык. — Сил же ж моїх нiяких нiт. — Та да, — согласилась Вероника. — I ходять тут, i ниють. У життi б їх не бачила. — И я тоже, — поддакнула Вероника. — Ой, и не говори! — Да могла ж я ж когда-нибудь подумать, что мне придется с этими обезьянами жить! И жопы их обезьяньи подтирать! — Раиса заговорила уже на всем понятном наречии. — Ага. Раиса вошла в раж. Отхлебнув еще мутной жидкости, она продолжала: — Отец мой их бив. И дед мой их бив. И прадед мой их бив. А я тут, ссыкаю от них, пресмыкаюсь перед ними, за подачками их бегаю, как собачка. — В голосе Раисы послышалась гневная дрожь, будто она сейчас разрыдается. — И вот что интересно: они нам, русским, своей жизнью обязаны! Ноги целовать должны за то, что мы их жизнь сраную спасли. Кто войну выиграл, а? Кто от фашизма мир спас, а? — Раиса с вызовом взглянула на Веронику, требуя ответа. — Ну советские солдаты, естественно. — Во! — Раиса подняла вверх сухой палец. — А они что? — И она со всей силы грохнула кулаком по столу. — Никакой благодарности! — Как будто тебя кто-то сюда специально тащил, — не утерпела Марина. — Вообще-то, это не они к тебе приехали, а ты к ним. И не они тебя просили им жопы подтирать, а ты сама приперлась из своего Мухосранска, чтобы тут на их жопах зарабатывать! К такому удару Раиса была явно не готова. — А че это ты их защищаешь? — заорала она. — Ты ж сама сюда приперлась! А зачем ты сюда приперлась, а? Хочешь здесь с жидами жить? А? — И вдруг Раиса замолчала и изменилась в лице. — А че это у тебя рожа такая подозрительная? Ты, случайно, не из ихних будешь? — Да что ты несешь такое, Раиса?! — ответила Марина. — Украинка я. При чем тут это? — А че ты тогда их защищаешь? Сионистка, что ль? — Ну просто я считаю, что это неуважение и хамство. Ты приехала сюда, чтобы зарабатывать деньги для себя и своих голодранцев, и при этом ты поливаешь грязью тех, кто позволяет тебе это делать. Я считаю, это как минимум непорядочно. Конечно, будь Марина трезвой, она бы ни за что не ввязалась в эту дискуссию. Но распитая на троих бутылка шампанского, запитая самогоном, давала о себе знать. — Ах ты, сука! Жидовская подстилка! — заорала она. Вероника нервно поежилась, а Марина невозмутимо ответила: — Я от евреев ничего плохого не видела. — Не видела? — завизжала Раиса. — Так еще увидишь! — пообещала она.