Читаем Непростые условия онлайн бесплатно
Налетевший с моря ветер принес с собой дождь. Капли дождя падали на пологие склоны холмов Суссекса и сбегали с них многочисленными ручейками в канавы вдоль дорог. Ветер, словно радуясь ненастью, заставил раскачиваться вершины деревьев, посаженных вдоль дороги и оживлявших окрестности Алфристауна.
Старый и неуклюжий дом Аллардайсов под названием «Темная роща» располагался почти на вершине холма, нависая над деревушкой Хай-энд-Овер, которую местные жители, пользуясь игрой слов, окрестили «Хэнтовером», что означает «похмелье». Усадьба была окружена высокой изгородью, местами поросшей мхом. На мгновение она осветилась слабым светом фар: какой-то автомобиль приближался к «Темной роще».
Старинные часы, стоявшие у стены, пробили восемь, когда в холл вошла Виола Аллардайс. Высокая и стройная девушка с копной пшеничных волос, отливающих медью в неярком свете ламп, отличалась изысканной грацией и неизменно притягивала к себе взгляды мужчин.
Виола пересекла холл и остановилась у лестницы, ведущей в прихожую, в задумчивости постукивая изящной туфелькой. Она была одета в белую шелковую блузку и черную бархатную юбку. Черные бархатные полоски перехватывали кружевной воротничок блузки и такие же манжеты. По всему было видно, что девушка чем-то взволнована: темные круги под глазами и плотно сжатые губы выдавали ее. С тревогой посмотрев на дверь, выходившую в сад, она резко повернулась и сделала несколько шагов к выходу из холла в гостиную, но тут кто-то вошел в дом.
Обернувшись, Виола увидела свою среднюю сестру. Корина Аллардайс являла собой полную противоположность хрупкой и нежной Виоле. Она была тоже красива, но это была теплая красота итальянского типа: темные волосы, живые глаза, более плотная фигура, некоторая резкость в движениях.
— Добрый вечер, Корина! — приветствовала ее сестра каким-то напряженным голосом.
— Привет, Виола! Ну и дождина! Думала, утону, пока добиралась по саду от гаража до дома, — проговорила Корина, отряхивая плащ. Она посмотрела на сестру насмешливым взглядом. — А как твои дела, радость ты наша?
— Не злорадствуй, Корина, мне сейчас очень тяжело…
Корина, не отвечая, повесила плащ, уселась в кресло перед маленьким столиком, достала сигареты и зажигалку. Она глубоко затянулась и, пуская кольца дыма, заговорила ни к кому не обращаясь:
— Интересно, почему некоторые люди с удовольствием совершают ошибки и думают, что другие с таким же удовольствием кинутся им сочувствовать? Я понимаю, что тебе сейчас не до шуток, — повернулась Корина к сестре, — но это твое личное горе, и я не собираюсь утирать твои слезы.
— Я на это и не рассчитываю, — печально сказала Виола.
— Разве? По-моему, ты всю жизнь гонялась за утешениями…
— Я повторяю, что не ищу твоего сочувствия, а просто хочу знать, что происходит.
Корина снизу вверх со снисходительным презрением посмотрела на сестру — та была бледна и неподвижна, как мраморная статуя.
— Так ты, моя дорогая, очень хочешь знать, что происходит? Наверное, ты хочешь знать и то, что тебя ожидает в обозримом будущем? К сожалению, не могу сказать тебе ничего приятного: наш друг, по-прежнему, несговорчив, и у меня такое впечатление, что он становится все менее покладистым…
— О, Господи! — простонала в отчаянии Виола.
— Какой смысл взывать к Богу в данных обстоятельствах? Хотя, впрочем, что тебе еще остается и что ты еще умеешь делать? Но жизнь — тяжелая штука, ангелочек ты наш, так что готовься к тому, что платить придется по-прежнему и ставки не упадут. Скорее всего, они даже могут подняться независимо от того, выразишь ты восторг по этому поводу или нет…
Виола тряхнула головой, и какие-то проблески решимости промелькнули на ее лице.
— Временами мне кажется, что у меня есть единственный выход — покончить с собой… Ты ведь этого добиваешься?
Корина цинично рассмеялась:
— Каждый сам волен распоряжаться своей жизнью. Что касается меня, то нынешнее положение вещей меня тоже устраивает. Если правда откроется, то хуже будет только тебе…
— Но его требования становятся просто нестерпимыми…
— Тебе пора бы уже знать мужчин, — съязвила Корина, — они всегда хотят больше, чем имеют. Но что это ты так разнылась? Ты пока что достаточно богата и…
Тут Корина замолчала и уставилась на что-то за спиной Виолы. Виола оглянулась — по боковой лестнице в холл спускалось странное создание: с трудом передвигая ноги на трехдюймовых каблуках, в туфлях, которые были велики по меньшей мере на два номера, в ярко-красном обтягивающем платье с немыслимым декольте, с прической а-ля Вероника Лейк на соломенных волосах. Лицо этого экзотического создания было напудрено, как у Арлекино, и сквозь пудру чернели глаза, истинный цвет которых трудно было определить из-за толстого слоя туши на веках и ресницах. Рот полыхал алой помадой…
Это существо было третьей сестрой Аллардайс — семнадцатилетней Патрицией. Она вызвала грустную улыбку на губах Виолы и шипение Корины.
— Ах ты, маленькая сучка! Сколько раз тебе повторять, чтобы ты оставила в покое мою одежду! Сейчас же поднимись наверх и переоденься, да смой всю штукатурку с физиономии, а то ты похожа на низкосортную шлюху.
Нарочито назидательным тоном, в котором угадывались озорство и желание позлить сестру, и некоторый детский страх перед ней, Патриция произнесла:
— Если хочешь знать, Корина, во всякой женщине должно быть что-то от шлюхи. Надо читать побольше, об этом писано не раз…
— О чтении мы побеседуем на досуге, а в данный момент этого «что-то» у тебя 100 процентов, потому немедленно умойся и переоденься, — с угрозой сказала средняя сестра.
— Разрази меня гром, если я подчинюсь тебе и сделаю это, — отпарировала Патриция, приняв позу, позаимствованную у Вероники Лэйк в одной из ее ролей.
— Будет гораздо хуже, если не сделаешь. Кстати, подумай, что произойдет, если Жерваз случайно увидит тебя в таком виде.
— Меня это нисколько не волнует, — с гордостью королевы ответила Патриция, опять изображая кого-то. — Стревенс, посыльный мясника из деревни, на днях сказал мне, что я живое воплощение Греты Гарбо.
— Копия, — с сарказмом согласилась Корина, — но, насколько я понимаю, двумя или тремя днями раньше разносчик газет говорил, что ты двойник Ланы Тернер. Дебилка! Я устала от твоих набегов на мой гардероб и постоянного кривлянья.
Патриция спустилась на несколько ступенек и с большим чувством собственного достоинства произнесла:
— Корина, не надо называть мои манеры кривляньем, если на самом деле ты им завидуешь. — Патриция, не дожидаясь ответа онемевшей от возмущения Корины, величаво проследовала через холл в гостиную.
— Эта кретинка действует мне на нервы, — прошипела Корина, обернувшись к Виоле. — Всю дорогу она кого-то изображает.
— Она еще ребенок, — заступилась за сестру Виола, — пусть позабавится, с возрастом это пройдет. — Она горько рассмеялась. — Большинство людей всю жизнь играют такую роль…
— Это ты о себе? — съязвила Корина. — Я никогда не играю, вероятно, поэтому мне кажется, что я единственный нормальный человек в нашей семье.
Она насмешливо посмотрела на Виолу.
— По крайней мере, мне не надо ничего скрывать. — Со стороны столовой донесся звук гонга.
— Переоденься и ты, Корина, — сказала Виола, — Жерваз бывает страшно недоволен, когда пренебрегают традициями. Зачем нам обострять отношения? Они и так уже обострены больше чем достаточно.
— Что верно, то верно, — кивнула Корина. — Хотя мне порядком надоели причуды отчима. Послушать его, так нам нечего делать, как только переодеваться с утра до ночи.
Она стала подниматься по лестнице, но наверху, где несколько коридоров сходились, образуя смотровую площадку, обернулась:
— Не вешай нос, Виола, с тобой все будет в порядке, по крайней мере до тех пор, пока ты платишь. Увидимся за обедом.
Корина скрылась в своей комнате, а Виола неподвижно стояла в холле, чувствуя себя несчастной и покинутой. «Жизнь — сложна и безжалостна, — думала она. — Обстоятельства заставляют идти на компромиссы, а на твои благие намерения всем наплевать».
Виола готова была заплакать, но неожиданно для себя, что нередко случается с женщинами, чьи поступки определяет скорее ситуация, нежели логика, повернулась и двинулась в сторону, противоположную гостиной. Она торопилась, опасаясь, что приступ решительности быстро пройдет…
Девушка остановилась перед дверью в конце коридора и тихонько постучала.
— Кого еще там принесло? — раздался раздраженный голос отчима. — Сумасшедший дом, да и только, ни на минуту в покое не оставят… Ну, в чем дело?
Виола уныло пожала плечами.
— Извините… Это уже не важно. Простите, что побеспокоила вас.
Глотая слезы, она добралась до своей комнаты на первом этаже, бросилась лицом на кровать и разрыдалась.
Теперь нам предстоит познакомиться с полковником Жервазом Стенхарстом, в прошлом — офицером колониальных войск в Индии, а в настоящем — сквайром и формальным главой клана Аллардайсов и остатков клана Ваймерингов. Спешу заметить, что говоря «формальным», я именно это и имею в виду. Полковник сидит во главе длинного дубового стола, слишком большого для немногочисленного семейства, хмуро и подозрительно наблюдая за членами семьи.
Полковника Стенхарста можно назвать представителем «старой школы». Он может блеснуть превосходными манерами, особенно в присутствии посторонних, очень обходителен с прекрасным полом, большой любитель виски и хороших сигар. Слабость к сладкой жизни также ему не чужда, но превыше всего он ставит мир и спокойствие в собственном доме, чтобы иметь возможность в полной мере пользоваться удобствами своего положения, и если для окружающих полковник — желчный, раздражительный человек, не желающий считаться ни с кем и ни с чем, то для себя он не враг и не любит отказывать себе ни в чем. Жерваз знает, с какой стороны и кем намазан его бутерброд, но не торопится оповестить об этом других и проявить благодарность.
Полковник бесподобен — в свои шестьдесят два года он обладает еще и непомерным тщеславием. А когда человек в его возрасте наделен подобным качеством, то это, как правило, никому не приносит радости. Если к этому добавить, что он склонен замечать чьи угодно слабости, кроме своих собственных, то портрет окажется вполне совершенным.
В конце стола, робко посматривая на окружающих, сидит мисс Онория Ваймеринг — сестра покойной миссис Стенхарст, а по первому браку Аллардайс, матери трех сестер. В ее голубых глазах, все еще ясных и привлекательных, несмотря на годы, застыло озабоченное выражение. Она чувствует, что атмосфера в гостиной накалена до предела и малейшей искры будет достаточно, чтобы снова вспыхнула одна из безобразных ссор, слишком уж многочисленных в последнее время.
Мисс Ваймеринг немного располнела, но сумела сохранить некоторую привлекательность. Глядя на нее, можно в полной мере оценить обаяние женщин этой семьи, их необыкновенное очарование. Внешность трех сестер также несет наследственную черту Ваймерингов — красоту: утонченную — у Виолы; яркую и несколько грубоватую — у Корины; пленительную и озорную — у Патриции. Впрочем, младшая из сестер заслуживает нескольких дополнительных слов. Патриция совсем не глупа. Если отбросить раздражающее окружающих пристрастие к драматическим эффектам и подражание звездам кино, что вполне, естественно, учитывая ее богатый опыт посещения кинотеатров, она в обычных обстоятельствах была достаточно наблюдательной и в высшей степени здравомыслящей девушкой. Патриция обладала необыкновенной способностью «стелить уши», особенно в тех случаях, когда разговор интересовал ее, а ее глаза, казалось, обладали особенностью видеть события, происходящие в соседней комнате. Обладая независимым характером, она скрывала свое презрение к отчиму и была нежно-всепрощающа по отношению к тете. Она умело прятала свой страх перед Кориной, которая, вопреки отрицаниям Патриции, все-таки обладала способностью нагнать страху на эту молодую особу, и столь же хорошо маскировала свою любовь к Виоле, единственному существу женского пола, которым она восхищалась в этом доме.
Итак, семья за обедом. Изящно держа ложку, мисс Ваймеринг ест суп. Ее глаза перебегают от полковника к Виоле, от Виолы к Корине и от Корины к Патриции. Что-то опять не так, думает она, интересно, что именно? Но в глубине души пожилая леди довольна, что не знает этого, так как не без оснований считает, что неведение — настоящий подарок судьбы.
Но все-таки ей неспокойно. Она украдкой бросает взгляд на Виолу. «Вот прекрасная девушка, — думает мисс Ваймеринг, — жаль только, что она выглядит такой утомленной: темные круги под глазами слишком заметны». Несомненно, что-то гложет Виолу. Мисс Ваймеринг пытается припомнить свои чувства и страхи в тридцатилетнем возрасте и вздыхает. Временами ей хочется набраться смелости и поговорить с Виолой. Но смелости у нее нет и взяться ей неоткуда. В конце концов, если у Виолы появится такое желание, она сама все расскажет, успокаивает себя старая леди.
Ее взгляд переходит на Корину: у этой-то на лице полное удовлетворение, оно сменяется брезгливой миной лишь тогда, когда взгляд Корины останавливается на Патриции. Та, конечно, не сняла красное вечернее платье сестры, невообразимо раскрашена и нелепа с прической кинозвезды. Выражение лица Патриции соответствует ее представлению о полном и совершенном пренебрежении к мнению присутствующих. Она отлично знает, что Корина может взорваться в любую минуту, и со злорадством ждет этого, репетируя в уме свою роль и подбирая достойные ответы на предполагаемые выпады со стороны сестры. Но Корина выглядит очень довольной собой. «Как кошка, проглотившая канарейку», — думает мисс Ваймеринг и начинает волноваться при мысли о том, кто может оказаться в роли той канарейки, которую Корина собирается проглотить в следующий раз…
Мисс Ваймеринг поднимает глаза на Патрицию и вздыхает, выражая крайнее неодобрение. Девочка ведет себя непозволительно, ей позволяют слишком много. Мисс Ваймеринг прекрасно видит, что на Патриции надето одно из вечерних платьев Корины, которое, конечно, взято без спроса, что прическа скопирована у какой-то кинозвезды — очередном увлечении Патриции, что лицо ребенка (а любой человек моложе двадцати все еще ребенок для мисс Ваймеринг) раскрашено ужасно. Остается надеяться, что Жерваз не обратит на это внимания или по крайней мере не будет слишком груб в своих замечаниях.
