Читаем Нелли Раинцева онлайн бесплатно

Когда Нелли Раинцеву, обмытую и одтую въ блое платье, положили на столъ въ огромномъ зал, изъ простнковъ котораго на эту блую неподвижную невсту смерти равнодушно смотрли, изъ-подъ чернаго крепа, такіе же блые и неподвижные мрачные боги, — Таня, личная горничная умершей барышни, хорошенькая, сама похожая на барышню, двушка съ заплаканными глазками, отправилась убирать комнату покойницы.

Убирала она недолго, а вышла изъ комнаты блдная, съ сухими глазами, полными испуга и сердитаго удивленія. Она прошла въ свою каморку, затворила дверь на крючокъ, вынула изъ кармана нсколько мелко исписанныхъ листковъ голубой бумаги и, усвшись на сундукъ, принялась читать.

Я, Елена Раинцева, пишу эти признанія, намреваясь сдлать съ собою что-нибудь такое, отчего бы я умерла. Пусть знаютъ люди, отчего я умерла. Если только узнаютъ!.. Потому что передать эти листки лично или сказать, гд ихъ по смерти моей искать, родителямъ ли моимъ, друзьямъ ли, я, пока дышу, не въ силахъ: недостаетъ духа и я ихъ, по мр того какъ пишу, прячу подъ матрацъ. Найдетъ эти листки, вроятно, моя горничная Таня. Она, конечно, ихъ прочтетъ, такъ какъ она вообще очень любопытная, а потомъ — между мною и ею есть тайна. Таня если ты доведешь мои листки до папа и мама, то, разумется, очень огорчишь… нтъ: раздражишь ихъ. Поэтому совтую теб приберечь находку до того дня, когда тебя выгонять отъ насъ. А этого — по смерти моей, когда некому будетъ за тебя заступаться — ждать недолго, потому что ты дерзкая, безсовстная и распутная. До чувствъ папа и мама мн нтъ никакого дла: они меня не любили и не берегли, а если бы любили и берегли, не сдлалось бы того, что мн надо умирать. Они мн ничего не могутъ за листки мои сдлать, потому что я тогда буду мертвая, а что съ ними отъ листковъ моихъ будетъ, мн все равно, все равно.

Папа — длецъ и игрокъ, мама — свтская женщина. Мн двадцать четвертый годъ, а она еще кокетничаетъ съ бывающими у насъ молодыми людьми и только ли кокетничаетъ? Я сама слышала, какъ этотъ большой дуракъ въ мундир, Петька Аляповъ, сказалъ про мама своему товарищу, Эльту, что она «невредная баба». Тогда я чуть не расплакалась, мн хотлось подбжать и ударить Петьку, сказать, что стыдно такъ, что онъ, негодяй. Не знаю, какъ я совладала съ собою.

Петьку я до сихъ поръ ненавижу. Потому что, если прежде мама меня не любила т.-е. нтъ: была ко мн безразлична, — любить и не любить она не можетъ! — то я-то очень ее любила, уважала ее, любовалась на нее, у меня къ ней было что-то въ род институтскаго обожанія. А теперь мн все равно, все равно…

Папа не до меня изъ-за биржи и клуба; вдь состоянія у него нтъ, а между тмъ онъ ворочаетъ сотнями тысячъ; он то приходятъ, то уходятъ, и разница между ихъ приливомъ и отливомъ составляетъ т десятки тысячъ, что мы проживаемъ въ годъ. Мама не до меня, потому что она — «невредная баба». Ну, а я-то сама что такое? Барышня, владющая четырьмя языками, разнообразными будто бы талантами, репутаціей маленькой эксцентричности и наружностью довольно бы пріятною, не будь въ ней чего-то… какъ это сказать? — ненастоящаго, что ли?.. дряблаго, вялаго, что меня злить и возмущаетъ и отъ чего я никогда и никакими средствами не умла отдлаться. Точно т цвточки земляники, что сдуру, вдругъ, спустя лто, возьмутъ и расцвтутъ наканун осени на истощенной и отдыхающей почв — жалкіе, мятые какіе-то, безъ завязи.

Репутацію таланта я заслужила тмъ, что немножко рисую, немножко лплю, немножко играю, немножко пою, немножко сочиняю стихи — и вс эти немножко — немножко лучше, чмъ у всхъ нашихъ знакомыхъ барышенъ. Однако, когда я, вообразивъ себя будущею великою піанисткою, отправилась къ покойному Антону Рубинштейну и сыграла ему рапсодію Листа, которую долбила два мсяца, которою отравила жизнь и себ самой, и всмъ домашнимъ, Рубинштейнъ поморщился и сказалъ:

— Лучше, барышня, выходите-ка замужъ!

Такъ же безпощадны оказались ко мн Семирадскій, Антокольскій, Эверарди… Словомъ я диллетантское ничто, никогда неспособное достигнуть хотя бы микроскопическаго художественнаго нчто.

Репутацію эксцентричности я нажила тмъ, что стихи мои дурны и тяжелы, но полны дикихъ красокъ и сладострастныхъ образовъ, взятыхъ напрокатъ у Катюль Мендеса, Ришпена, Верлэна, Ростана; тмъ, что книги, которыя мои сверстницы читаютъ потихоньку, ночью, изъ-подъ подушки, открыто лежать на моемъ письменномъ стол; тмъ, что я умю фехтовать и смло скачу на лошади черезъ канавы и заборы; тмъ, что я не разъ переодвалась мальчикомъ и тайкомъ исчезала съ гусарской компаніей моихъ кузеновъ въ какой-нибудь шикарный шато-кабакъ, при чемъ эти балбесы относились ко мн съ такимъ восторженнымъ удивленіемъ, точно я, по меньшей мр, Жанна д'Аркъ и, выпивая стаканъ шампанскаго и слушая двусмысленности, спасаю отечество.

И вся-то моя эксцентричность «съ разршенія начальства». Мама однажды сказала мн:

— Ma petiteje vous salue: yous aver votre petit peu d'esprit. У кого нтъ средствъ блистать, какъ Рекамье, той надо заставить замтить себя, прикинувшись хоть Маріей Башкирцевой.

Это ли не carte blanche на самую широкую программу?

У меня — это входить въ программу — есть свои знакомыя; он не приняты у мама и, если бываютъ у меня, проходятъ прямо ко мн, въ мою комнату, и сидятъ въ ней все время визита. Но чаще я бываю у нихъ, потому что он бдныя и гордыя и боятся, не подумали бы о нихъ, что он «обиваютъ пороги» у богатой подруги-аристократки. Вдь папа и мама уврены, что мы аристократы, и я, за неимніемъ правъ на боле опредленное званіе, должна съ ними согласиться: пускай будемъ аристократы! Хотя, на самомъ-то дл, я знаю, что такое аристократія, и это ужъ никакъ не мы, конечно. Аристократъ — это князь Липецкій.

Онъ не играетъ на бирж, не директорствуетъ въ кредитномъ учрежденіи, нигд не служить даже и даетъ всего одинъ большой обдъ въ годъ; но когда папа получилъ въ первый разъ приглашеніе къ Липецкому, онъ сдлался такъ въ дух, что мама, безъ всякой сцены, уговорила его заплатить наши счета. Въ дом Липецкаго, наврное, нтъ ни одной вещи-имитаціи, кузены его не здятъ въ его семью, какъ въ трактиръ, и не увозятъ его дочерей на тройкахъ къ цыганамъ. Когда я была представлена княгин Липецкой, заплакала бы, кажется, отъ зависти къ ея дочерямъ: ихъ-то мать никто не посметъ назвать «невредною бабою».

Къ своимъ, не бывающимъ у меня, гордымъ пріятельницамъ я ухожу отводить душу, когда становится уже невмочь противно и душно жить въ нашемъ лицемрномъ и развратномъ дом. Я назвала нашъ домъ развратнымъ… прочтутъ и осудятъ: сама-то какая святая! Да, и я развратная. И не съ тхъ поръ, какъ я пала, — въ этомъ я виновата меньше, чмъ во всхъ грхахъ моей жизни. А зову я себя такъ потому, что чмъ же должна быть и зваться двушка-лицемрка, у которой нсколько гувернантокъ было удалено изъ дома за амурничанье съ ея отцомъ, которой мать — «невредная баба», которая съ одиннадцати лтъ уже слыхала и понимала, зачмъ и какъ мужчины любятъ женщинъ, а въ четырнадцать лтъ прочла «Mаdеmoisellе Giraud ma femme» по оригиналу? Прочла, поняла и, если не усвоила, то лишь потому, что случая не было примнить теорію къ практик.

У меня есть другъ, которымъ я горжусь: Корецкая, женщина врачъ, уже пожилая. Какъ-то разъ, когда мн было особенно тяжело, я разоткровенничалась съ нею.

— Да это не воспитаніе, не жизнь, — почти въ ужас сказала она, — это какая-то золоченая тина, лакированная грязь. Вамъ надо все это бросить, перевоспитать себя и сдлаться новымъ человкомъ, полезнымъ для себя и для другихъ. Уйдите вы изъ вашего омута, пока не вовсе имъ васъ затянуло.

— Куда?

— Къ намъ идите: учитесь, служите, работайте. Мало ли русской женщин, если она независима, сильна, не стснена нуждою, дла на Руси?.. Охоты нтъ къ намъ — выходите замужъ, конечно, съ разборомъ: сдлать хорошаго работника общественной нивы счастливымъ у его домашняго очага — задача благородная и благодарная не мене всякой самостоятельной дятельности.

Короче:

Все это прекрасно, но витіевато. Со мною надо говорить проще, а то я раздражаюсь и перестаю врить. Въ стань погибающихъ? А что я тамъ буду длать? Тамъ все рабочіе, а я — блоручка. Воспитаніе — воспитаніемъ, а и натуришку надо принимать въ соображеніе. Яблочко отъ яблоньки недалеко падаетъ, и если вся моя семья дрянь, то неоткуда и мн стать отборнымъ фруктомъ. Я вотъ браню свой бытъ, а перемнить его — мало что не смю, мало что не могу: «не имю настоятельной потребности», какъ выражаются моя ученыя знакомыя. Пожалуй, даже страдала бы, если бы перемнила, и мн пришлось бы, вмсто флирта и переливанія изъ пустого въ порожнее, обучать ребятишекъ, какъ

И Корецкая права, когда упрекаетъ, что я на словахъ — какъ на гусляхъ, а чуть до дла, у меня и пороха на зарядъ нтъ. Такъ и вышло — вышло до послдняго. Бытъ мой довелъ меня до паденія, ниже какого не бываетъ, до самопрезрнія, жить съ которымъ въ душ нельзя, и вотъ я умираю, а ничего въ немъ не перемнила — ухожу на тотъ свтъ порочною, пустою и лицемрною, какъ жила. Смерти не боюсь, а измнить нравственному комфорту, — потерявъ въ послднія минуты хорошее о себ мнніе у тхъ именно жалкихъ людей, чье мнніе я презираю, потому что они еще хуже меня, — оробла…

Наслдственность, воспитаніе, обстановка — отравы тяжкія. Однако есть же у иныхъ счастливицъ какая то самостоятельная закваска — противоядіе этимъ отравамъ. Есть у меня еще пріятельница: оперная пвица на вторыхъ роляхъ. Какъ ни плохъ нашъ домъ, все же — думаю — не безпутне онъ, хоть съ поверхности-то, театральныхъ кулисъ. А вотъ — подите же! — къ Лип никакая грязь не липнетъ. За нею ухаживаютъ, она не недотрога, и кокетка, и хохотушка, и «поврать» не прочь, — а чиста, какъ стеклышко: честная душа, честное тло. Точно у нея въ сердц есть плотина, останавливающая притокъ житейской грязи: «Стой! Дальше не смй наплывать! Внутри меня святая святыхъ!» Помню: вышла въ свтъ «La terre». Я прочла — вещь художественная, мн понравилась; многія пикантности я и сейчасъ помню. А Липа не осилила и десяти страницъ — вернула мн книгу.

— Претить, — говорить, — да и скучно: какой въ этомъ интересъ?

И вдь это не такъ, какъ наши prudes, что ахаютъ:

— Ахъ, какой стыдъ! Можно ли разсказывать такія вещи?

И не оторвутся отъ скабрезной книги, пока не остановить ихъ вожделнное «Fin». Нтъ, просто здоровая душа у Липы и нтъ въ ней этого нервнаго патологическаго любопытства къ злу, живущаго въ нашихъ отравленныхъ душахъ наперекоръ сознательному стыду, наперекоръ негодованію противъ самой себя: зачмъ это во мн? за что?

Развратъ и скука, скука и развратъ. Стремленіе избыть ихъ, спрятаться отъ самой себя, — вотъ откуда мои мнимые таланты, мнимая эксцентричность, вся моя глупая призрачная жизнь. Лишь бы жизнь шла непрерывнымъ вертящимъ круговоротомъ, лишь бы быстрая смна впечатлній, а то — къ Семирадскому, такъ къ Семирадскому, на курсы, такъ на курсы, въ кафе-шантанъ, такъ въ кафе-шантанъ, подъ дружескія распеканія Корецкой — такъ подъ распеканія. Если бы не любовь моя къ комфорту, я сдлалась бы путешественницею: есть же такія всемірныя дамы, что шляются по свту за приключеніями, и сегодня ее встрчаютъ на Avenue del Opera, послезавтра на римскомъ Monte Picio, черезъ годъ — одалискою въ гарем афганскаго эмира, еще черезъ годъ — въ какой нибудь Венецуэл невстою героя pronunciamento, а еще черезъ годъ она въ царевококшайскомъ клуб читаетъ лекцію объ алмазныхъ копяхъ Трансвааля. Я обожала Мазини и недли три, что называется, и легла, и встала въ окружномъ суд, въ качеств «уголовной дамы», притворяясь, будто серьезно увлечена Андреевскимъ. Хотла поступить на сцену, но здсь-то вышла совсмъ бездарностью: самое совсть зазрила. Познакомилась и дружила недли три съ пожилою и титулованною богачихою, меценаткою то спиритовъ, то теософовъ, то поэтовъ-декадентовъ, — она говорила мн дикія, туманно сентиментальныя рчи, странно заглядывала мн въ глаза своими черными глазами съ поволокой, слишкомъ крпко жала мн руки и слишкомъ часто цловала меня напомаженными губами. здила я и въ Москву къ Толстому, но онъ, должно-быть, прочиталъ меня насквозь, такъ сухъ и коротокъ былъ его пріемъ, такъ холоденъ и безучастно-непривтливъ пронизывающій взглядъ его срыхъ глазъ.

Однажды, когда одурь скуки мучила меня больше обыкновеннаго, моя камеристка Таня, двушка бойкая и преданная мн, насколько вообще можетъ быть предана служанка барышн капризной, но не особенно дурно съ нею обращающейся, попросила меня отпустить ее на весь вечеръ до утра на именины своей подруги, экономки богатаго холостяка, далеко, въ другомъ конц города. Я позволила. И вдругъ мн пришло въ голову:

— Балъ прислуги… Я этого никогда не видала.

И я потребовала, чтобы Таня показала мн свое веселье. Она долго отнкивалась, но я настояла на своемъ. Было условлено, что я пойду въ гости къ обычной укрывательниц всхъ моихъ проказъ — тет Христин Николаевн, что Таня повезетъ туда для меня свое платье, я переоднусь, перемню прическу, и мы отправимся.

— Я, барышня, представлю васъ такъ, будто вы служили бонною у прізжихъ господь, а теперь отъ нихъ отошли и въ ожиданіи хорошаго мста…

Похали. Приключеніе занимало меня, и мн было весело. Очутились въ очень приличной квартир: холостякъ позволилъ экономк принять гостей въ своихъ комнатахъ, а самъ ухалъ на охоту. Публика вечеринки имла видъ довольно чистый. Меня, хотя незнакомую, приняли чрезвычайно радушно. Я танцвала весь вечеръ.

Не скажу, чтобы вечеръ оставилъ во мн впечатлніе большой оригинальности и занимательности. Было, право, то же самое, что на нашихъ балахъ, — даже не каррикатура, а именно то же самое: только позы и жесты боле угловатые, да рчь либо застнчивая не въ мру, либо смшно вычурная по фельетонамъ бульварныхъ газетъ. Я понравилась. За мною ухаживали, мн говорили комплименты. Но вотъ что меня поразило: никто изъ кавалеровъ этой «хамской» вечеринки не говорилъ своей дам и тысячной доли тхъ пошлостей, двусмысленностей, сальныхъ каламбуровъ, какими занимаютъ насъ demi-vierges — подъ видомъ флирта, Петьки Аляновы и комп. Флиртъ былъ и тутъ, были шутки наивныя, нескладныя, часто грубыя, но не гнусныя. Эта непривычная почтительность мужчинъ къ женской стыдливости даже больно кольнула меня на минуту.