Читаем Неймдроппинг онлайн бесплатно

1

Днепропетровск

Лира

2012

С  первой  же  строчки  новой  поэтической  книги  Ольги

Брагиной  читатель  становится  зависим  от  имён:  Бунин,

Мережковский,  Шмелёв...  -  эти  классические  цветочки

литературного  поля  источают  интенсивный  аромат

интереса:  что  дальше?  За  следующей,  следующей

страницей.

Дело тут в эффекте узнавания, жажде окунуться с головой

в пространство авторского воображения.

Ольга возвращает страсть к чтению - хочется всё больше,

больше вкушать пряные и пресноватые фамилии, дивиться

фантасмагорическим  и  реалистическим  действиям,

которые вокруг них разворачивает сочинительница.

“Неймдроппинг”  -  это  и  есть  в  переводе  с  английского:

забрасывание  именами.  Но  не  шапкозакидательское,

панибратское.  Отнюдь.  Здесь  игра  подобная  футболу:

мы находимся в центре увлекательного матча. Только на

воротах  стоит  читатель  и  пропускает  (отражает  редко)

интеллектуальные голы.

Слово издателя А ещё представляется, что имена - бесконечность памяти,

истории,  легенд,  мифов,  анекдотов,  действительных  и

вымышленных ситуаций.

Имена  -  ресурс  длящийся.  И  не  могут  закончиться  они,

как  число  ПИ  (“НеймдропПИнг”):  ветвятся  струящимся

потоком,  завораживают  чередой  любопытных  схем  и

преодолением их.

2

3

Новые тексты Ольги Брагиной в ЖЖ

http://reine-claude.livejournal.com/

Бунин, Мережковский и Иван Шмелёв нечитанные рядом,

ум во аде, на улице Лизы Чайкиной справжній металобрухт,

старик Державин нас заметил, сколько слоёв под адом,

не пишут в журнале «Знание – сила», из балаклавских бухт

везут тебе твои тульские пряники, чтобы питался плотно,

и на стекле маршрутки бледный масонский знак,

универсальный контекст говорит мне, что я свободна,

но бытие без сознания греет совсем не так,

а за соседний стол приносят еще глинтвейны,

и говорят о музыке, и поправляют шарф,

прячут открытки с утятами, ветрены и кисейны,

вот колокольчик, входишь в город Марий и Марф.

Вот колокольчик самый что ни на есть звенящий,

а что вы не умеете звонко, так это ваша беда,

зверь выходит из моря, зверь выходит из чащи,

зверь выходит из горла – не денешься никуда.

4

Мальчики пишут стихи, чтобы нравиться девочкам,

девочки пишут непонятно зачем –

лучше купить акриловые ногти, дачный тональный крем,

5

лучше любить не Хайдеггера, а карпаччо, внутренний цензор спит,

сыт и доволен, доволен и снова сыт.

Внутренний читатель читает Лену Ленину сгоряча –

в школе его учили вот так не рубить с плеча,

сначала во всем разобраться и вынести приговор,

вот тут в тебе просыпается внутренний прокурор,

все книги на свете немедленно сжечь велит,

сыт и доволен, доволен и снова сыт.

Внутренний цензор дрожит под осиной, скоро за ним придут,

свинина не съест, но от жизненных только пут

никто не избавит и тощих не пощадит,

сыт и доволен, доволен и снова сыт.

Внутренний автор всё бывшее с ним забыл,

помнит лишь море и белый, как лёд, акрил,

пальцами тонкими щебень перебирать

может лишь белая кость, неродная знать,

все остальные просто глядят в себя,

разные версии мышкою теребя.

Розанов пишет в жжшке: «Дружочек совсем больна,

Нет, чтобы ей прописали сырое семечко льна,

 ну никуда не годятся в этой стране доктора,

слили бюджетные средства, в коре дыра».

M-me Полина пишет: «Васенька, ты злодей,

если не стыдно себя, то пожалей людей.

Тут, говорят, читает священный синод,

лопнет терпение вышних, гляди, вот-вот.

Кто тебя будет вареньем кормить зимой?

Точно не я, ненаглядный покойник мой».

Дружочек пишет: «Что тут за верхний пост?

Прошлое тянется, словно мышиный хвост.

Лучше уже и, правда, пускаться в блуд,

 чем по ночам комментировать этот флуд».

 Прячут сердечки со смайлами под замок

и, горемычные, тихо вздыхают «ок».

6

*одному критику*

7

Офисный планктон начала девяностых,

редкие счастливцы, пробуют «Липтон» в пакетиках, ждут Марианну,

«За что вы любите этого графомана Бродского, он же скучный»,

нужно класть больше сахара, нет, вы куда, будет слишком.

Чтобы сжиться с одиночеством, хватит одной жизни,

некоторым нужно несколько, но лучше уложиться в одну.

Через двадцать лет послушать запись, возмутиться – неужели я

так плохо звучу, неужели это мой голос, нет, не может быть,

отпущаеши ныне, можно всё, на что не хватало фантазии

культпросвета,

туфли-лодочки и куриная гузка цугом, у меня есть я, и на это еще

смотреть бы,

хорошие дети, кисельные небоскребы, мобильные чувства,

молочные города,

у тебя есть ты, и от этого всё проходит,

условия человеческого существования (сокращенно «УЧС»)

измеряются в пикселях и равноценны размеру,

 у нас есть мы, и это еще верней.

У нас есть такая игра – по утрам тосковать в ноутбуке,

пить растворимый, расходовать слов мегагерцы,

заворачивать бутерброд в развороты «Экспресс-газеты»

и выходить неспроста на морозную слякоть.

Больше не хочу никого любить, буду вежливой и равнодушной,

но как унизительно это прошедшее время –

написано в книге, не изданной в прошлом году,

но то, что написано, сбудется в виде рассылки.

У нас есть такая игра – делать вид, что мы созданы друг для друга,

а все остальные люди вовсе не существуют,

не предлагают котенка купить в переходе

или пакет МТС для звонков трём любимым,

мы – это просто те же другие люди,

только помноженные на ноль без ненужной спешки.

Больше не хочу никому дарить эти битые ссылки,

разлитые мысли и концентрированные бульоны,

ты заслужил покой как никто на свете,

значит, получишь – что же еще осталось.

У нас есть такая игра.

8

*неймдроппинг*

9

Света Поваляева любит Юзефовича, «Самодержец пустыни» -

это просто нет слов,

Издрык говорит: «Посадили с каким-то дедом, находят таких ослов,

я ничего не понял, но посидел просто так».

Поваляева ему: «Это тот, что написал «Самодержца»,

Издрык: «Ёлки, вот я мудак».

«Украинская литература не склонна к объемным формам, –

говорит известный поэт,

- поэтому поэтов тут пруд пруди, а прозаиков толком нет,

хотя вот, например, Забужко

может по телефону надиктовать роман,

а ты ничего не вспомнишь, потому что неделю пьян,

и просто вайнштайнером свой разбавляешь коньяк,

выходишь на воздух и в целом немного размяк,

идешь обратно и слушаешь там про Рейна, который всегда и всем

говорит о Бродском, как будто нет интересных тем».

«Да, мне рассказывала Вера Павлова, - тут говорит Жадан,

- мы вместе выступали в Бремене, там и познакомились, в общем, кран

сломался в номере, в общем, Рейн с кем-то явился

к Бродскому в колпаках,

потом пришел Бродский, сказал – ну что, орлы», в общем, это ах,

а не история, ты вот, Лазуткин, о девяностых пиши,

о становлении государства, нет, какие там барыши,

просто на юности бедной своей сидим,

и накрываемся ею, как Белый Бим,

и никогда не вырастем, не станем чуть-чуть умней,

что мне она, что мне делать всё утро с ней.

***

Поэты не интересуются чужими стихами,

поэты могут такое и сами.

Такое, такое и еще вот так.

В лифте написано «сам дурак».

Поэты не интересуются возможностью роста,

всё гениальное очень просто.

Математический склад ума

здесь пропила бы я и сама.

Поэты не интересуются составом водки,

откуда в квартире берутся сотки,

откуда в холодильнике колбаса,

откуда груша и в ней оса.

Поэты требуют любви и заботы,

за это даже не спросят, кто ты,

 вот ты, и ты, и еще вон ты,

гении чистящей красоты.

10

Достаем свое прошлое из корзины –

с ним осторожно никак нельзя,

почему какие-то магазины

11

опять набиваются к нам в друзья.

Пишут - покупайте сумки со скидкой,

сарафаны до пола за полцены,

хочешь казаться себе улиткой,

думать, что ошибки твои ценны.

Пишут – покупайте индийские ткани,

авторскую бижутерию на заказ,

как-то полюбили себя по пьяни,

открестились утром совсем от нас,

и теперь блуждаем по переходам,

изучаем карту небесных вин,

поздравляют вместе нас с Новым Годом,

а спасибо скажешь им ты один.

Более ста пятидесяти лет назад Афанасий Афанасьевич Фет

вступил во владение хутором Степановка. Вскоре запущенный хутор

с недостроенным домом под соломенной крышей превратился

 в блестящее имение с образцовым хозяйством. Некоторые полагают,

что здешнее тягостное душевное состояние является следствием

сурового климата в сочетании с каторжной глухоманью и

обилием ссыльных. Дорогие друзья, к сожалению, моя страница

 была взломана, поэтому от моего имени приходил спам.

Пожалуйста, не проходите по ссылкам,

я ничего никому не посылала.

12

В тринадцать лет начинаешь читать Кокто,

все говорят – тебе еще это рано.

Упоительны ночи в провинциальных лито –

13

будешь в нашем хоре первым сопрано,

оставайся, девочка, с нами, оставайся и береди

разные язвочки, вызванные неврозом.

Луч света в конце и всё-таки впереди,

увеличение нежности к разным розам,

против себя ничего не попишешь –

нужно расти и расти,

вырасти и написать что-то Кокто не хуже,

горку таблеток прятать под стол в горсти,

долго считать их и запинаться в душе.

У тебя нет подсознания – всё выложено на стол,

оставайся, девочка, с нами в вёдро и в зной, и в стужу.

Какая корысть в том, батюшка, что каждый король наш гол,

и вся его пакля серая выглядывает наружу.

Самые теплые воспоминания, на распродаже унты,

портреты монгольской хунты, с презентации в сумке винцо,

и раз всё равно пришел сегодня на ум ты,

подари мне в приложении «Веселая Усадьба» продукт Яйцо.

Яйцо с иголкой кощеевой с приусадебных территорий,

каждое утро на прополку созывает их муэдзин,

у забора листает Канта парторг Григорий,

каждых ближних своих посылает он в магазин.

В магазине есть чему поучиться – всюду искусство дзена,

полки пустые и в трехлитровой три топора,

сегодня на бирже снова упала иена,

ну а у нас она всё же идет на ура.

Или на месте стоит, производит в мире пустоты,

производит в мире много различных пустот,

право личности на самомнение опровергают боты

и мой виртуальный теплый персидский кот.

14

Кротовьи горы

15

Вольно тебе молчать, но послушай, Ада –

ты, конечно, тоже еще не все,

но мне без тебя вообще ничего не надо.

Пишу тебе в пробке на Можайском шоссе.

А чем занимаешься ты, душа моего тела,

чтобы не было больно мучительно всем об этом сказать?

Ты же меня расстраивать радостью не хотела?

Ведь не хотела Жорочку сладостью наказать?

Пока они говорят, что всюду видна Августа,

если не сама из плоти и крови, то хотя бы ее тень,

на самом деле плоти ее негусто,

кровь ее жидкая. Палевое надень.

 ***

На выходные ездили с Адой в Овернь,

она захватили с собой конверт – написать золовке.

Я, гений Туманного Альбиона, должен терпеть эту чернь,

не покупающую талончики на остановке.

Говорят, что всюду жизнь, и всюду, где видят, плюют,

чтобы не расстраивать самих себя отсутствием смысла.

Мы тоже с ней не спасемся, по утрам вместе пьем теплый брют

и говорим друг другу: «Совсем не кисло».

Что ли просто уехать в Грецию, правда, опять война,

проблемы с питанием, чистой водой и хлоркой.

Ну, ты родовые замки взорвать вольна,

но здесь не твоя война. Притворимся Лоркой.

***

И я жил тогда в этой Греции пыльной, всюду бродил народ,

народ безмолвствовал, историки ждали сиртаки.

Я думал, что ты вернешься ко мне вот-вот,

пройдешь мимо вывесок «Соки-Воды» и «Краски-Лаки».

Или хотя бы просто напишешь: «В Стамбуле уже весна,

незачем жизнь разменивать на рефлексию,

жизнь нам и так останется неясна».

На покаяние к старому папе Пию

ездишь. На что нам вёсны твои даны,

чтобы похвастаться вёснами перед всеми,

или под действием новой живой луны

прятать напильники в белом воздушном креме.

Мне себя тоже жалко, но нам себя не спасти,

мы тут совсем ничего отключить не можем,

поздно уже, не учись говорить «прости»

и не встречайся взглядом вон с тем прохожим.

16

Тебе не достать меня больше из вод Амура –

всё бы коту масленица, сладкий бочок для волчка,

умаление злых сердец и макулатура,

17

бабочку газа внесли, солнце каплет с сучка.

А потом всё оказалось поломано без оглядки,

плох тот, кто не мечтает, от глаз твоих

нужно было бежать, мы просто играли в прятки,

но моей любви не хватает на нас двоих.

Это совсем не упрек – не ты тут во всём повинен,

ночи короткие в мареве и в Крыму.

 «Самые низкие цены – от нуля гривен.

Бог действительно любит тебя – узнай, почему».

Вырастили на беду себе сердцедера

Желя и Карна, красил поддельный гжель,

в каждом вагоне из-за солений ссора,

в каждой деревне оладушки и метель.

В каждой деревне говоришь себе: «Я не согласна,

что заметает санный путь золотым хвостом.

Если ссылка удвоится, будет ли солнце ясно?

Будет ли нам обед под своим кустом?».

Я тоже хочу быть человеком европейской культуры,

загодя строить замки размером со снежный ком,

и своим локотком предупреждать любые амуры,

делать вид, что никто мне по-дружески не знаком.

Если ссылка удвоится, всё же мне станет скучно,

всё же мне станет холодно и смешно,

ты любил эту землю – она приняла всех кучно,

и в зазор между ними не всунуть веретено.

Вырастили себе на беду дерево денежное в горшочке,

с аппетитом смотрели на него каждый день, готовя обед.

Это пока что ягодки – будут еще цветочки,

будут тире и точки, а запятых здесь нет.

И можно радоваться, что холода в Марокко,

радоновые источники исчерпали потенциал,

вырастили себе на потеху дерево, а от него морока,

и коэффициент прибыли значительно подупал.

18

На самом деле мы с тобой вообще похожи,

у нас могут быть чудесные дети, если не скуримся раньше,

а будем ходить в Василеостровский дом молодежи

19

и каждый день встречать в ректорате рыжую баньши.

А она проводит ластиком по губам и стирает масло,

потому что летом излишни жиры, да и углеводы,

и давно во мне всё назначенное погасло,

и давно не выбить искру тут из породы,

можешь мне приносить чай, наш народец падок на сласти,

иногда придумает что-нибудь и проверит,

и такое целое, в общем, не хуже части,

превышение скорости, общий бесценный merit.

А она проводит ластиком – и всё становится белым,

или совсем никаким, если много проще,

и у каждой двери отдавать свою дань омелам,

приносить незнакомцам недобрым прощенье, тощи

твои тетради, поскольку только инициалы,

один любил свиные ребрышки, другой – баклажаны на гриле,

и зеленый чай какой-нибудь из пиалы,

и кого мы только, в общем, тут ни любили,

и совсем не научены забывать – что с ним делать завтра,

когда потеплеет и недоступна прорубь,

главное просто дождаться начала марта,

выпадет снег и замерзнет в киоске голубь,

а она проводит ластиком и всё обретает цену,

становится удобней в обращении и практичней,

если ты живёшь, куда я всё это дену

с кошачьей душой и скрюченной лапкой птичьей.

Актуальный  поэт  П.  открывает  страницу  в  ворде,  пишет  про  день

чудесный без пробок на кольцевой, они тут сорят, сорят, говорят им: «А

вы не ссорьте», они тут царят, так живи же один живой, утром питайся

халвой, а в полдники – мандарином. Пишет Наталья Андреевна: «Сын

мой опять в острог брошен был, несть ни эллина, и в старинном кресле

вольтеровском молча вдыхаю смог. Строг наш отец, справедлив, выдает

пайками  в  первопрестольные  праздники  кузнецам  мейсенский  хлам,

кашу ложками, смог руками, ты приходи ко мне – свой образок отдам,

письма печатные и китайские безделушки, как выпускница Сорбонны,

натурфилософ-эстет, буду липовый с мёдом пить из любимой кружки,

если  придешь,  достану  еще  и  плед».  Актуальный  поэт  П.  переходит

дальше курсивом, думаешь – вырвать бы разом грешный язык им всем,

а не описывать угги и пледы, вот о красивом нынче никто не думает,

не  говорит  совсем.  Наталья  Андреевна  пишет:  «Сын  мой  вернулся  с

почты, купил там немецких марок на пять рублей серебром, до красоты

нездешней  был  до  чего  охоч  ты,  ну  да  ступай  уж  прочь  ты,  здесь