Читаем Не измени себе онлайн бесплатно

АЛЕКСЕЙ ПЕРШИН

НЕ ИЗМЕНИ СЕБЕ

РОМАН

«СОВРЕМЕННИК»

МОСКВА

1983

Першин А. Н.

П27

Не измени себе: Роман.— М.: Современник, 1983.— 317 с.

В своем романе Алексей Першин обращается к истокам тех глубин­ных революционных преобразований советского общества, которые позво– лили рабочему пареньку Борису Дроздову, приехавшему в начале 30-х го­дов из далекой провинции в столицу, стать крупным ученым-экономистом. На фоне острой социальной борьбы показана трудная любовь Бориса и Жени Пуховой. Сюжетные линии героев, переплетаясь в сталкиваясь, создают напряженные ситуации и вместе о тем правдиво отражают жизнь страны в 30—50-е годы.

4702010200-015 113-83 ББК84Р7

М106(03)—83 Р2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОВЕРЬ СЕБЯ ЮНОСТЬЮ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

СМУГЛЯНКА

1

– Ну вот и доехали…

Борис вздохнул с облегчением и выглянул в открытое окно вагона.

– Выглядывай — не выглядывай, нас с тобой не встре­тят,— хмуро предупредил Пашка.

– А могли бы и встретить. С работы, поди, уж верну­лись.

– Плохо ты знаешь моего дядю. Скажи спасибо, что принять племяша согласился.

Их спутники по купе уже вышли, и Борис ждал това­рища, еще не успевшего сложить в мешок с веревочными лямками свои пожитки. Пашка любил поспать и сегодня тянул до последнего, как ни тормошил его Борис.

– А народу-то!..— провожал Борис глазами вокзаль­ную толпу.—Сельдям в бочке и то просторней.

– На то она и Москва. Столица– всероссийская, все­союзная. Эвон какой землищей руководит…

– Ладно. Кончай политграмоту да собирайся порас­торопней, пока состав от платформы не отогнали. Забыл про Нижний Тагил?

Не сговариваясь, расхохотались: в Тагиле проспали оба. Пока собирались, маневровый паровозик уволок их в тупик. Пришлось потом с мешками пробираться к вокзалу под вагонами или перелезать через тамбурные площадки…

На перрон они вышли последними.

– Вот и сони выползают,—подковырнула замешкав­шихся пассажиров молоденькая проводница.

– Зато бодро шагать будем,—добродушно отбился от ее насмешки Борис.

– Вон товарищ-то от бодрости припух даже,—провод­ница расхохоталась, глядя на Пашку, сонно трущего гла­за. У нее заиграли ямочки на щеках. Этими ямочками оба в дороге не раз любовались, стараясь специально рассмешить девушку. Почти за двое суток пути они подружились, и это заставило сейчас Пашку сдержаться от резкости.

Паровоз все еще деловито пыхтел, выпуская клубы па­ра. Толпа пассажиров, обремененная мешками, узлами и самодельными рундуками, независимо топтала мусор пер­рона.

Стоило Борису и Пашке шагнуть от вагона, как люд­ской поток подхватил их и понес к выходу.

Шел тридцатый год.

Перед Борисом и Павлом предстала Москва, точнее — Казанский вокзал. Ни один из вокзалов столицы не при­нимал столько людей — бледнолицых и желтокожих, с се­рыми, синими или жгуче-черными глазами, в кепках, цвет­ных тюбетейках, коротко стриженных бойких молодаек в красных косынках или пугливых смуглых девушек с мно­жеством тонких косичек. И весь этот разноязыкий люд вли­вался в огромный город.

В здании вокзала, с высоченными потолками, похожем на арбуз, разрезанный, вычищенный и по-диковинному расписанный изнутри, было душно и гулко. Человеческие голоса, сливавшиеся воедино, могуче резонировали, и гром этот пугал не только детей, но и взрослых, впервые здесь очутившихся…

По мере того как зал вбирал поток пассажиров из только что прибывшего поезда, сутолока усиливалась.

Людской водоворот стремительно понес Бориса и Пашку куда-то в сторону от выхода. Боясь потерять товарища, Бо­рис тянул шею, поминутно оборачивался; Пашка что-то кричал ему, но что — понять было невозможно. Борис по­казал рукой, чтобы тот не отставал от него, и попытался остановиться. Но не тут-то было. Остановиться удалось лишь за дверью вокзала. Тут и нагнал его Пашка.

—  Ну, кажись, выбрались,— пробормотал Борис и с облегчением поставил около столба фанерный чемодан.

—  Вот она, Москва! — с некоторым страхом отозвался Пашка, крепко прижимая к себе вещи.

Москва оглушала всякого, кто попадал в нее впервые. Тревожно ревели или по-лягушечьи квакали автомобиль­ные клаксоны. Важные и властные извозчики нетерпеливо покрикивали на зазевавшихся недавних пассажиров, кото­рые теперь обрели новый статус — пешеходов. Лошади ржали от бензинной вони и туго натянутых вожжей. Звенел трамвай, кондукторы грозно осаживали гроздьями свисав­ших с подножек безбилетников.

От извозчиков и трамвайных кондукторов по ретивости

не отставали суетливые и хапужистые носильщики. И они не менее властно покрикивали на всех, кто мешал их стре­мительному шагу:

—  Дорогу! Сторонись, деревня!.. А ну с дороги, почтен­ная публика!..— и старались свалить поклажу к знакомому извозчику — рука руку моет…

Внимание друзей привлек женский крик, испуганный, пронзительный. К Борису стремглав подбежала высокая голенастая девушка. Смуглое лицо ее было в слезах. Схва­тив Бориса за руку, она заговорила прерывающимся го­лосом:

—  Помогите же мне, помогите! Убежит! — и показала на парня, проталкивающегося через толпу с узлом в ру­ках.

Борис, не раздумывая, бросился вслед за вором.

Парень с узлом забежал за стоявший трамвай, мелькнул перед носом быстро движущегося встречного, и пока Бо­рис пропускал трамвайные вагоны, его и след простыл.

Сконфуженный и растерянный, Борис пошел назад. Он ожидал увидеть грустную, заплаканную девушку, а встре­тил разгневанного Пашку.

— Дубина стоеросовая! Поверил слезам… Тебя разы­грали, понимаешь или нет? Только ты припустился вскачь, как другой шкет — хвать за чемодан и давай ходу. Спа­сибо хоть соседи помогли, а то бы мог проститься с ним в два счета.

Борис некоторое время не мог понять, что же тут про­изошло.

—  А где девушка? — спросил он, озираясь.

—  Он еще спрашивает! — вышел из себя Павел.— Так и будет тебя ждать. Тебя обманули, пойми ты, простофиля! Сыграли на твоем губошлепстве. Тут шайка работает. Це­лая шайка.

Пашка затравленно озирался, будто вот-вот на них на­падут сзади.

—  Чего стоишь? Бери чемодан — и ходу отсюда!

—  Ладно ты, чего кричишь. Я же не враг себе и не на­рочно. Сам видел, как плакала..,

—  «Плакала»! — передразнил Бориса Пашка.— Что б ты делал без чемодана?

Пашку трясло от злости, и не будь в его руках котом­ки, он, пожалуй, дал бы Борису хорошего тумака.

—  Ну, ну, успокойся. Не такая уж большая потеря — чемодан. На две копейки добра!

—  Господи, вот уж связался с дурнем! — Пашка в отчаянии шваркнул котомку на мостовую.— Тебя же обчис­тят в два счета!

— Меня, а не тебя. Чего волнуешься? Говорю, две ко­пейки цена чемодану-то.

Пашка только плюнул с досады и, подхватив котомку, помчался вперед. Борис шел следом и вспоминал проис­шедшее.

«Неужто и в самом деле она охотилась за чемоданом? Врет, поди, Пашка?..» — и вдруг поймал себя на мысли, что ему и в самом деле не жаль чемодана, а вот голена­стую ту девчонку он повидал бы еще разок. Красивая, сов­сем молоденькая — и вдруг воровка! Что же привело ее к этому? Ведь такую девушку всюду возьмут на работу, она же честно может зарабатывать деньги.

«Вот устроюсь — и разыщу ее»,— неожиданно для себя решил Борис.

А Пашка тоже хорош! Из-за какого-то паршивого че­модана готов лопнуть от злости. Попадись ему эта девчон­ка, он бы ей влепил, ни с чем бы не посчитался. Весь в папашу. Собственники, черт бы их побрал!

Мысли его опять и опять возвращались к происшедше­му. Ведь у девчонки были слезы на глазах. Неужто мож­но заставить себя плакать? Он бы не сумел. Только от злости или обиды плакал Борис, да и то редко. А тут сле­зы градом — и такая боль в глазах! Четко представилось ее лицо. Глаза черные, блестящие, пронзительные. Ресни­цы густые, изогнутые. И взгляд, взывающий о помощи. Нет, такой взгляд бывает только у человека, с которым случилась большая беда. Он голову мог бы отдать на от­сечение, что у девчонки несчастье, и немалое…

Борис тащился вслед за Пашкой, поглощенный мысля­ми о незнакомой девушке, о ее незадавшейся судьбе. И вдруг вспомнил о своей Лене. Хорош удалец-молодец! За какую-то минуту все забыл. А сколько вечеров коротал с ней!

Хотя, ведь это и ее вина, даже проводить его не при­шла. Он глаз не отрывал от пристани, все высматривал ее белую пушистую шапочку. Нет! Не пришла и вести о себе не подала. Может, родители не пустили? Но как нм стало известно о его отъезде? Да и вообще, вряд ли они знали, с кем встречалась их дочь, иначе давно бы закрыли Ленку на три замка.

Мать Лены была набожной. С ее легкой руки и отца Бориса, Андрея Степановича Дроздова, бывшего гвардей­ца из экспедиционного корпуса, воевавшего во Франции,

стали именовать антихристом и супостатом. И даже мать Бориса, ласковая, добрая и души не чаявшая в своем му­же, в горячую минуту звала его супостатом.

Отец же беззлобно посмеивался над ее богобоязненно­стью, часто тянулся обнять ее, но не тут-то было: отцов­ская рука нередко отлетала в сторону.

—  Сгинь, супостат!

—  Темная ты у меня, Катеринушка,— вздыхал отец и с мягким укором улыбался.

—  Больно ты светел, нехристь иноземная.— Это из-за того, что отец бедствовал в Африке на каторжных работах вместе с другими русскими солдатами, которых пытались, но не заставили воевать против молодой Советской Рес­публики. И грозилась: — Вот прижмет тебя господь бог, возопиешь к нему, да поздно будет. Попомнишь меня…

—  Попомню, попомню, Катеринушка. Сразу же спря­чусь под твое крылышко,— и ловко нырял под руку же­ны.— Ты ж у меня спасительница желанная…

Мать охала и, пятясь от него, мелко-мелко крестилась. А кончалось все, как правило, по-доброму, мирно и тихо: она прижимала к пышной своей груди голову отца с мощ­ной гривой жестких волос, запускала в них пятерню и за­дыхающимся голосом признавалась, будто стыдясь себя:

—  Да куда ж я без тебя, непутевого…

Любил Борис эти родительские незлобивые перепалки. Отец вроде бы покорялся матери, но в этой его покорности скрывалась добрая усмешка. Нельзя сказать, что мать не понимала, не чувствовала игры в этом раскаянии. Все ви­дела, да поделать ничего не могла, до самозабвения про­должала любить своего «супостата».

От отца же все обидные слова отскакивали горохом. Проходил день-другой, и он принимался за старое, опять с неизменным добродушием посмеивался над матерью. За всем этим внешним благодушием ощущалась непоколеби­мая сила убежденного в своей правоте человека. Эта сила отцовская покоряла многих, но особенно детей. Нет на не­бе никакого бога и его архангелов, есть солнце, луна да миллиарды звезд, точно таких же солнц, как наше, светя­щее каждый день. Про звезды и множество других солнц тоже как-то не особенно верилось (больно уж трудно было все это представить), и все же отцовская вера в реально существующий мир вещей была куда убедительнее, чем ве­ра матери в бога. Никто того бога никогда не видел, на иконах он был всегда разным, рассказы о нем казались, как правило, путаными. Даже дети понимали, что мать повторяла чужие слова, заученные и не очень понятные ей самой. Но особенно детскую антипатию к богу вызывали его мстительность и злоба. Он всегда наказывал, карал, грозил сварить в кипящей смоле. Бр-р!.. А самая большая милость — рай? Рай этот представлялся тусклым и скуч­ным.

И все-таки бог смущал душу Бориса. Тысячи лет жили на земле люди, неужели же они так глупы и трусливы, что эти тысячи и тысячи поколений упорно цеплялись за бога?

—  Ну почему, почему так могло случиться?!

Недоумение и жалость крылись в этих словах.

—  Вот и еще один богоискатель.— Отец притягивал за плечи Бориса.— Много умных книг написано, чтобы отве­тить на этот вопрос. Я о них только слышал, а сам не чи­тал. Где уж мне с моей церковноприходской… Только в ар­мии умные люди кое-чему научили.— Отец порывисто взъерошивал свои волосы, как делал порой, когда хотел осмыслить и объяснить что-то трудное.— Людям всегда нужно было во что-то верить. Страшно даже представить, что после смерти ты сгниешь, превратишься в прах. Вду­майся в это… А поп, церковь дают надежду на загробную жизнь, на рай со всякими чудесами…

Борис фыркнул. Отец удивленно взглянул на него.

—  Человеку хочется жить вечно, а ничего вечного в мире нет. Все люди смертны. И я, и мама, и твои братья. И сам ты. Все!

Мурашки поползли по коже от слов отца. Как же так? Люди будут жить, а его, Бориса, не станет. Много дней потом думал он об этом разговоре. И так и эдак прики­дывал, но к окончательному выводу не пришел. Тринадцать лет к тому времени прожил Борис. И как-то однажды, про­снувшись утром и увидев глазастое и сверкающее солнце, он решительно отбросил глупые и недостойные человека страхи и сомнения. Не он первый, не он последний.

И утешился мыслью: люди живут до шестидесяти, а то и до семидесяти лет. Эвон сколько ему еще отпущено. К чему печалиться?.. Жизнь все-таки хорошая штука и не надо ее разменивать на печали.

А вот Ленка, та боялась бога, ее даже в дрожь бро­сало, когда Борис пытался поговорить с ней о религии и, главным образом, о том, как она утвердилась в человече­ской жизни,— тут же вырывалась и убегала…

Видно, эти его дурацкие и неумелые разговоры и погу­били их дружбу. Даже проститься не пришла…

2

—  Куда мы идем? — громко спросил Борис.

Пашка резко остановился. Борис налетел на него сза­ди, толкнул,— тот вполголоса выругался:

— Растяпа!

Тон снисходительный. Пашка вообще после случивше­гося на вокзале как-то преобразился, почувствовал себя старшим. Он уже бывал в Москве с отцом, правда, давно, и сейчас никак не мог вспомнить, куда им надо идти. При­знаваться, однако, ему не хотелось — внезапно приобретен­ная власть над Борисом пришлась ему по душе.

—  Может, спросить? — предложил Борис, заметив не­уверенность товарища.

Тот заколебался, но делать нечего. Они остановили мо­лодую женщину и спросили, как им проехать к Сивцеву Вражку.

Женщина почему-то обрадовалась и воодушевленно принялась объяснять:

—  Вам, милые юноши, нужно сесть на «четверку», а потом на «аннушку». А там вы по малому кольцу прями­ком до Арбатской площади доберетесь.

—  На какую еще «аннушку»? — удивленно спросил Пашка.

Женщина улыбнулась.

—  Трамвай так называется. Это номер такой: «А».

Вверху смотрите номера. Сначала садитесь вот на этот. У Мясницких ворот пересядете, да вам в вагоне скажут. Садитесь, садитесь, а то вас затолкают. Давайте ваш узел, помогу.

Она хотела помочь Пашке, но тот испуганно от нее от­шатнулся: Борис и женщина рассмеялись.

—  Пуганая ворона куста боится! — шутливо восклик­нула она.— Вы что же, юноши, в гости приехали?

— Нет, работать хотим.

Лицо женщины посерьезнело.

—  Трудно сейчас с работой. На биржу вам надо.

Собеседница задумалась. Потом вдруг, пошарив в су­мочке, достала листок бумаги, что-то черкнула на нем и протянула Борису.

—  Туго придется, позвоните мне по этому телефону. Зовут меня Клавдия Ивановна Осетрова. Может, и по­могу. Ну… счастливо вам,— и помахала им рукой.

Борис и Пашка заторопились к трамваю. Их волной внесло в вагон, а там так сдавили, что не вздохнешь. Кондуктор сердитым голосом требовала оплачивать проезд, только какое там: оба рукой пошевелить не могли. Борис попытался поставить чемодан на пол, на него сердито за­кричал сосед: