Читаем Наставникъ 2 онлайн бесплатно

16 сентября 1810 года, Ярославль.

16 сентября выпало на воскресенье. Тут бы понежиться в своих перинах, построить планы, ну или даже кое что записать. А, нет! Закончились чернила. Еще и бумаги осталось три листа. Так что особо не попишешь. А вот выспаться хорошо, учитывая, что день-то не легкий предстоит, я бы даже сказал, что боевой, можно.

Нет, нельзя. Конечно же, я не мог пропустить утреннюю службу — ведь мне надлежало отыгрывать роль истинного православного, истово молящегося человека. Для поддержания своего реноме я даже взял молитвенник и полночи зубрил последовательность молитв и служб. Нужно же знать, как человеку, в обязательном порядке изучавшему теологию, что и за чем должно следовать.

Впрочем, стоило мне только окунуться в мир православия, как тут же стали всплывать мыслеобразы тех учений, которые некогда получал мой реципиент. Если бы не такое подспорье в изучении православия, мне пришлось бы куда как тяжелее

Уж точно я оказался бы совершенно не подготовлен — знал бы лишь молитвы «Отче наш» и «Символ веры» — и не смог бы сегодня на службе не только молиться, но даже в кое‑каких моментах подпевать тому не попадающему в ноты хору, что звучал в часовне лицея и гимназии.

Мысли мои тем временем то и дело возвращались к Анастасии. Не хотел о ней думать, но…

В целом я верил в любовь — и это было серьёзной проблемой для меня ещё в прошлой жизни. Я видел, как отец, потерявший достаточно рано свою супругу, мою маму, так и не нашёл ей замены и словно бы перестал верить, что такая существует. Наверное, именно поэтому я в своей жизни остался один — искал и не нашёл.

Испытывал ли я любовь сейчас? Даже со всем своим опытом я не мог этого с уверенностью сказать. Скорее даже и не такие глубокие чувства влекли меня.

Подобные страстные эмоции по отношению к женщине проскальзывали у меня и в прошлой жизни — бывали моменты, когда я даже мог бы признаться своей пассии в искренности высоких чувств. Но почему‑то всё очень быстро проходило.

Так уж получилось, что я ничего не обещал старшей сестре Алексея. Между нами словно бы действовало деловое соглашение, а целью было подразнить общество Ярославля. Но где-то там, в глубинах моего сознания, где еще мог шалить предшественник, была и надежда, что молодой женщиной двигают и другие мотивы.

— Братья и сёстры! Должны ли мы быть безучастными, когда в мире творится зло? — после службы отец Андрей решил порадовать нас проповедью. — И может ли изменяться человек? — при этом он внимательно посмотрел на меня и улыбнулся.

— Господин Дьячков, вы совершили богоугодное дело, — продолжил священник. — До меня дошли слухи, что душителя, на котором три смерти и ещё четыре ограбления, без вашей помощи взять бы не удалось. Или это случилось бы позже — когда произошло ещё одно мерзкое злодеяние отступника от законов Божьих…

Я был застигнут врасплох: проповедь была направлена во многом на моё восхваление. Присутствующие в церкви смотрели в мою сторону, недоумевали, разглядывали, словно видели в первый раз.

Мне понравился взгляд Герасима Фёдоровича Покровского. Может, и показалось, но я хотел увидеть в этом взгляде сожаление, что он упустил такого специалиста — не принял меня на работу, напротив, даже уволил со службы. А если не конкретно это выражали глаза проректора лицея, то мои догадки явно были близки к тому, о чем должен был думать Покровский‑старший.

А вот его брат, мой непосредственный директор, также присутствовавший на службе, выглядел задумчивым. Да, ему следует принять во внимание, что сейчас уволить меня может и не получиться. А вот то, что господин Соц обязательно выздоровеет, — это несомненно. И тогда придётся принимать решение, кому оставлять часы естествознания и истории. Признаться, я был бы не против вести уроки и того предмета, ну и своего любимого — истории.

При этом не желаю зла коллеге. Кстати, было бы неплохо его сегодня навестить, ну и поинтересоваться, было ли принято решение по операции. Если да, то нужно поговорить с врачом и вплоть до того, что запугать доктора, но чтобы дезинфекцию проводил тщательно.

Слишком много внимания было обращено ко мне, поэтому, когда закончилась проповедь и преподаватели, а также некоторые ученики потянулись к выходу из небольшой церквушки, я оказался одним из первых, кто покинул храм. Не был готов к такой славе. Хотя… Да что там — не без того — приятно!

Путь мой после утренней лежал в сад. Завтраки в воскресенье отчего-то не предусмотрены, столовая откроется только на обед. Так что можно было быстро грызануть колбасы и на тренировку.

Я заранее переговорил с одним из надзирателей — старым отставным воином Иваном Тимофеевичем. Он пообещал помочь мне сделать хотя бы один турник и брусья. Пусть я и отжимался, и даже умудрился покачать пресс в своём убогом жилище, но это лишь раззадорило меня. Дряхлое тело реципиента нужно было приводить в порядок.

С самого утра у меня появилось такое острое желание и побегать, и провести силовую тренировку, что я готов был отдать последние рубли — лишь бы было где и чем тренироваться. Догадываюсь, что подсознательно мною двигало и чувство влюблённости: когда мужчина вдруг хочет измениться и стать лучше, чем был до того момента, как встретил женщину, ради которой готов поднять своё седалище с кресла и хоть что‑то сделать.

Но сперва перекусить. И я уже открывал дверь в свою комнату, как услышал приближающиеся резкие шаги. Тут же обернулся и приготовился действовать. Странно, конечно, что я, всего лишь преподаватель, а не армейский офицер, за последние несколько дней уже в третий раз оказываюсь на пороге какой‑нибудь драки. Если подобное случалось раньше, не исключаю, что может произойти и сегодня, и в будущем. Так что нужно быть готовым.

— А вы‑то что тут делаете? — спросил я у неожиданного гостя.

— Смею заметить, господин Дьячков, что за всем этим наблюдаю именно я. Так что почему бы мне не находиться в пансионе? — ответил комендант, хозяйски обведя рукой полукруг.

— Говори уже, зачем я тебе понадобился. Не поверю, что после нашего последнего разговора ты хотел бы поговорить со мной о погоде или о видах на урожай, — усмехнулся я.

— Велено передать, что некий господин весьма доволен, что Ярославль избавился от истинного душителя. Но также этот господин…

— Да чего уж там? Господин Самойлов, в бандитских кругах известный как Савва‑вымогатель. Отчего же столь «славного» сына Отечества нашего по имени не назвать? — усмехнулся я, нарочито произнося имя своего врага и тут же придумывая ему кличку.

Я наслаждался изумлённым и испуганным видом, который сейчас был у коменданта.

— Вы с огнём играете, можете обжечься, — сказал комендант. — И неназванный господин говорит о том, что если один душегуб в Ярославле погиб, то он может сделать всё, чтобы вдруг придумали иного душегуба или ещё чего. И то, что вы якшаетесь с казачьим полковником, господин неназванный ведает. И сие вам не поможет.

Я выслушал эту тираду — послание врага нужно знать в точности. Например, если бы тот же казачий полковник Ловишников Игнат Васильевич слышал эти слова — не от меня, а так, как их произносит комендант, — уверен, что последний мог бы лишиться как минимум одного уха.

Но я понимал: если у Самойлова такие связи в губернском полицмейстерстве, мне с ним не тягаться. А подключать какие‑то сторонние силы пока рано. Иначе выйдет так, что я вроде бы начал дружбу водить с полковником — и тут же лезу к нему с просьбами. Это либо приведёт к полному подчинению своему благодетелю, чего мне не хочется, либо к потере доверия со стороны господина Ловишникова.

Да и стоит ли рассчитывать на дружбу с таким человеком? Пока я ему не ровня. И не родственник, чтобы подгребать за мной шлейф из проблем.

— У тебя всё, или мне уже в пузо с кулака отдать? — сказал я и сделал резкий шаг вперёд, отчего комендант дёрнулся в сторону. — Передай своему неназванному господину, что я пока от своих слов не отказываюсь. СВОИХ СЛОВ.

Хотелось бы добавить, чтобы Самойлов ещё более тщательно вспомнил тот разговор, что был между нами. Ведь я не дал прямого согласия выкрасть какие‑то там документы у директора гимназии — лишь промолчал, да и то намёком дал понять, что не собираюсь этого делать

Так что слово своё я никак не нарушал — напротив, намеревался сразу после сегодняшнего приёма у полковника (разумеется, при условии, что всё пройдёт хорошо и мне удастся хоть немного реабилитироваться в глазах общества Ярославля) предложить свои услуги Никифору Фёдоровичу Покровскому. А именно — провести аудиторскую проверку всего хозяйства гимназии.

Зачем дожидаться какой‑нибудь проверки извне, инициированной начальством, если можно сыграть на опережение? Есть такая мудрая поговорка: «Если не можешь что‑то победить — возглавь это».

Если нет никакой возможности надёжно спрятать документы и убедительно показать ревизору Голенищеву‑Кутузову, что в гимназии всё в полном порядке и никаких проблем не существует, то нужно в обязательном порядке взять и обличить всех тех, кто занимается воровством.

И, конечно же, сделать это должен именно директор — чтобы одним этим поступком обелить себя и предстать перед властями как ревностный служитель государя и Отечества.

Или всё‑таки «государя и государства»? Кстати, только здесь я узнал, а в будущем даже не подозревал о существовании запрета, введённого ещё Павлом Петровичем, на употребление слова «Отечество». Оказывается, его надлежало заменять словом «государство». Зачем? Ну, видимо, Павлу Петровичу было виднее… Наверное…

Конечно же, весь день прошёл у меня под эгидой напряжённой подготовки к приёму. Увы, не удалось найти гитару — а ведь было бы куда более правильным заранее отрепетировать некоторые песни, которые я намеревался исполнить перед обществом.

Сам себя корю за это: выходит, я избрал достаточно лёгкий путь покорения сердец местной публики. Использовать в своих целях песни, которые в будущем станут общеизвестными и будут вызывать бурю эмоций у многих слушателей…

Возможно, это не самый честный способ привлечь к себе внимание и добиться того, чтобы обо мне говорили не как о хулигане и дебошире, а как об эксцентричном поэте, которому многое позволено. То есть, делать все тоже самое, но под другим соусом и с другой реакцией общества. Александр Сергеевич Пушкин не даст соврать, что так можно. Правда, не этот Пушкин, что нынче живет и здравствует. Он ещё совсем мал, и ему только предстоит осознать правоту моих мыслей.

Вот такие мысли бурлили у меня в голове, когда я делал очередной подход на перекладине. Но…

— С чего прячетесь, господа ученики, выходите! — усмехнулся я.

— Я стал невольным свидетелем того, как вы упражняетесь. Не хотелось бы наблюдать за вами словно разбойник — позволите поприсутствовать? — обратился ко мне Егор.

Он был не один: за спиной заводилы, метрах в пяти, находились ещё четверо ребят. Среди них я заметил и тихоню Ярослава Самойлова — сына моего врага. Если бы я обладал беспринципностью и был готов попрать все нормы и правила поведения мужчины, то мог бы попытаться действовать через сына на его отца. Но вот смотрю на пухловатого парнишку и никакой ассоциации с его отцом нет.

Да мало ли какие варианты имелись! Можно было, к примеру, подговорить того же Митрича (когда я уже вычислил, что именно он и есть душегуб) похитить Самойлова‑младшего, а затем «освободить» его. Кто же станет требовать деньги или какой‑либо дурной поступок от спасителя собственного ребёнка? Порой даже у бандитов бывает свой кодекс чести…

Такие мысли у меня, конечно же, проскальзывали — но я их решительно отринул. Нельзя, чтобы дети отвечали за поступки родителей. У каждого человека должен быть шанс вырасти достойным, даже если, казалось бы, сама генетика требует иного.

— Что, господа ученики, а почему бы нам тогда вместе не позаниматься? В здоровом теле — здоровый дух. А ещё человек должен быть прекрасен во всём — и внешне, и внутренне. Внутренне мы с вами становимся прекраснее на наших уроках, но и внешне, пожалуй, можем тоже вместе совершенствоваться, — предложил я.

— Сказывали, что вы одолели душегуба, когда тот стал превращаться в зверя, — произнёс Борис Лившиц, один из верных соратников Егора.

Пока что этим парень и отличился, что был «хвостом» Егора. А вот на уроках он вёл себя более чем скромно и даже едва не схлопотал от меня ноль за невыученный материал. В отличие от Егора, который получил «единицу». И… это самая высокая оценка. Вот четыре или пять… Это почти что ноль, плохо.

— Борис Леонтьевич, превратился в зверя? Вы это серьёзно? Ведь всё это — сказки о зверолюдях, которые бытовали из‑за того, что в древности… — вмешался Захар, один из самых прилежных учеников.

— Захар, я удовлетворён тем, что вы хорошо и внимательно слушали мой урок, — кивнул я. — Но прошу вас: уроки оставим на потом. А сейчас поговорим о других материях…

Было странно, что этот заучка оказался в компании Егора. Ещё более странным было то, что я недавно слышал в коридоре, как Захар пересказывал Егору и его товарищам содержание моих уроков.

Приятно было краем уха уловить, что ребята стремятся запомнить практически каждое сказанное мной слово. Жаль, что методы заучивания материала я пока не смог из них полностью выветрить: они всё ещё тяготели к механическому заучиванию сухих фраз, вместо того чтобы усваивать знания творчески и системно.

Ну что ж, мы приступили к занятиям, на этот раз, к физическим. Сперва размялись: сделали махи руками, поприседали, попрыгали. Потом отжимались от мокрой травы. После я стал объяснять и показывать технику подтягивания.

Ребята оказались не слишком сильны. Но сын Самойлова и Захар несколько выделялись на общем фоне, вовсе слабенькие. И не пяти раз не отжались. Остальные, может, кроме Егора, смогли подтянуться лишь по одному разу. А технику отжиманий на брусьях они и вовсе освоили лишь по истечении всего времени, которое я мог уделить тренировке. Нет, не технику, как сжимать руки в локтях.

— Если будет возможность, я ещё до утренней зари буду приходить сюда каждое утро и заниматься — какая бы погода ни стояла, — пообещал я ребятам. — Буду скоро отрабатывать и удары. Здесь есть мешок с песком — буду бить по нему, учиться, как это правильно делать.

А что? Почему бы и не открыть мне школу бокса? Или даже придумать какой‑то собственный вид единоборств — например, наподобие самбо, но с чуть большим процентом ударной техники? В борьбе и приёмах в партере я разбираюсь куда меньше, чем в боксе. Надо будет обязательно продумать и эту идею. Подлый бой? Ну так можно это назвать «атлетикой» и заниматься преспокойно.

Похвалил ребят за старание. Но время…

Вскоре, за мной заехала бричка. Не карета, конечно, но и не телега. Однако идти пешком было бы куда менее престижно — а то и вовсе позорно.