Читаем Наследница старой башни онлайн бесплатно

-- Вот, мама, смотри, хорошенькая какая! – Татьяна протянула мне нежно-розовый конверт и с гордостью добавила: -- Первая твоя правнучка!

Ниночка, внучка, стояла рядом с моим креслом и немного тревожно всматривалась, не понадобится ли подхватить малышку. Ничего, привыкнет к материнству. Здесь есть кому и присмотреть, и подсказать. Удобно устроив спящую кроху у себя на коленях, погладила внучку по нежной руке, успокаивая:

-- Не волнуйся, моя девочка, я держу ее крепко. Как назвать решили?

-- Как и хотели, Любашей. В твою честь, бабуля, – Нина наклонилась и мягко коснулась губами моей щеки. – Мы сегодня уже и свидетельство о рождении получили!

Её муж, Андрей положил передо мной на стол документ. Конечно, рассмотреть я там вряд ли что без очков смогу, но то, что правнучку назвали в честь меня, приятно.

-- Танюша, подай мне очки, хоть посмотрю, как наше солнышко выглядит, – правнучке едва минуло восемь дней, и привезли малышку специально мне «на погляд». Наши молодые предпочитали жить в городе, к роддому на выписку я ехать не рискнула: совсем плохо хожу последнее время.

Что толку в том, что голова ясная, если сдают суставы, если беспомощность наваливается каждый день плотнее и плотнее. Впрочем, жаловаться мне точно грех. И жизнь я прожила хорошую, и мужа мне судьба дала доброго и работящего. И деток на ноги поставить успели. Это уже внуков я без него поднимала. Сказывалось на его здоровье послевоенное голодное детство, всю жизнь с язвой мучился. Рано мой Виктор ушел, рано…

Впрочем, не стоит о грустном. Очки мне дочка принесла, и я принялась с нежностью разглядывать правнучку. Хорошенькая какая! Жаль, спит и глазки закрыты. Даже сердце у меня защемило от любви к этой крохе. Тут она, как по заказу, распахнула глазки и тихонечко пискнула.

Поднялась суета: молодую маму отправили в спальню кормить Любушку, Танюша отправилась на кухню и уже оттуда, я слышала, сердито выговаривала брату за задержку: «…и мама вас ждет. Сейчас Нина покормит малышку и спать уложит, можно и за стол садиться, а вы всех подводите! Ты же знаешь, мама без вас и внуков за стол не сядет. У меня горячее перестоит. Поживее там!»

Тяжело опираясь на клюку я проковыляла к огромному окну в сад. Там, у стекла стоит мое любимое кресло. Сейчас весной сад по особому прекрасен. Я помню, какой голой, закаменевшей землей нас встретил этот пустырь в самом начале лихих девяностых. Эх, мне исполнилось тогда всего сорок два, какая я еще молодая и крепкая была…

…Каждая травинка здесь посажена мной! Сперва мы с мужем перекопали все эти бесконечные двадцать соток, потом появились картофельные грядки отсюда и до заката, капуста, зелень, огурцы-помидоры и прочие богатства. А Витя за два месяца поставил на краю участка небольшую фанерную сторожку: самим переночевать, да и инструменты от дождя спрятать. На следующий год ставили забор, и обошелся он дорого. Летний душ собрали только на третий сезон.

Картофельная плантация начала сокращаться только лет через семь-восемь, это уже Витенька получил место заместителя директора. Тогда он и сказал:

-- Увольняйся, мать. Дом будем ставить!

Сейчас этот самый дом, капитально отремонтированный и достроенный уже нашими детьми, самый старый в поселке. А мой сад – самый красивый. Давно минули времена, когда приходилось убиваться на грядках просто ради еды. Когда осень превращалась в сезон уборки урожая днем и заготовки бесчисленной консервации ночью. Конвейер, другого и слова не подберешь. А только была в те годы и некая внутренняя гордость: «Не пропали с голоду, не спились, детей поднимаем! Всему научились и все смогли!»

Даже и сейчас клубника со своих грядок – самая душистая и сладкая. Да и помидоры с покупными не сравнишь. А уж про фрукты и вообще лучше промолчать. Пусть и мал огород, и перенесен за дом полностью, но на рынке такой вкусноты не купишь.

Зато появились клумбы и рабатки. За черенками моих роз даже из соседних дачных поселков приезжают. А какая удивительная груша растет на участке! Ни с чем не сравним запах осенних пирогов с фруктами! Пекла я такие и раньше, до своих урожаев, с покупными. Но именно у этого дерева удивительно душистые плоды. Мощная груша, раскидистая, ей чуть больше двадцати лет. Живут такие деревья лет семьдесят. Когда я уйду, она еще долго будет радовать моих детей-внуков-правнуков.

Надо же, я уже прабабушка! Надо бы и в честь рождения малышки дерево посадить. Середина весны – вполне еще можно. Стоит подумать, что выбрать и где сажать. Для сына, Тимоши, Виктор сам посадил яблоню. Для Танюши – черешню, дайберу черную. А вот для внуков я уже сама высаживала. Есть на участке и две сливы, и шпанская вишня, и абрикос, апрелька – ранняя черешня. А уж малины у меня и вовсе шесть сортов разной.

В приоткрытое окно вместе с теплым ветерком врывался целый поток запахов. Даже странно: зрение село, суставы все скрипят, а вот носом чувствую не хуже, чем в молодости. Пахнет согретой солнцем сиренью и разогретой солнцем травой, плетистые розы добавляют свои мощные децибелы в эту симфонию, шелковистые нежные нотки цветущей гардении некоторые даже путают с жасмином. Они вплетаются деликатно, как изящная виньетка, обрамляя произведение.

Прямо под окном у меня гиацинты. От густо-фиолетовых в центре клумбы, сиреневых и розовых ближе к краям и белоснежных в широкой, обрамляющей клумбу рамке. Их запах ярок и насыщен, он медово-сладкий, яркий, с оттенком лилии.

Старость раздражает меня своей неуклюжестью и слабостью. Давно уже за всем следит дочь, часто привлекая рабочих, а мне все еще хочется самой командовать в саду, наблюдать, как высаживаются тонкие ростки, как день ото дня набирают они мощи и, в конце концов, взрываются шапкой цветения. Земля всегда дарила мне силы и желание жить. Конечно, после смерти мужа приходилось и мне нанимать рабочих, но все же это был мой сад, мой до последней травинки.

Я жадно вдохнула полной грудью и почувствовала резкий укол в сердце. Переволновалась, наверное, из-за малышки… Надо бы лекарство принять…

Только вот крикнуть дочери я уже не смогла: мир начал меркнуть и сворачиваться в крошечную точку, отдаляясь и теряясь где-то в глубинах космоса, сливаясь с бесчисленными миллиардами таких же искристых звездочек…

Ни боли, ни страха. Скорее удивление и предвкушение чего-то необычного…

Первый раз я очнулась от лучей восходящего солнца. Били они мне прямо в лицо, и я инстинктивно прикрыла мгновенно заслезившиеся глаза. Хотелось пить.

Хлопнула дверь, и раздраженный женский голос спросил:

-- Не сдохла еще?

-- Нет, госпожа. Ночью-то совсем вроде как худо было, задыхалась вся, стонала. Думала, отойдет, спаси, осподь! А сейчас вона сами извольте подивиться, глазьями блымает, – второй голос, совсем другой. Простоватый, какой-то сельский. Слова выговаривает помягче, да и возраст у женщины явно старше, чем у первой.

Я с трудом подняла руку, пытаясь стереть слезы и защитить глаза от яростно бьющего света, который даже сквозь сомкнутые веки резал глаза. Болело все: голова, тело, даже мышцы ног и рук. Но если обычная мышечная боль в конечностях, которая бывает при сильных нагрузках, не пугала, то вот спазмы внизу живота – это что?!

И запахи витали странные, непривычные, чужие и неприятные. Пахло горелым деревом и дымом, чем-то сивушным, плохого качества. Напоминает самогонку, которой в девяностых торговала наша соседка, сварливая и крикливая бабка Валя. А еще пахнет сыростью, холодом и камнем. Такой запах был в пещере, куда мы однажды с мужем лазили по молодости. Хорошая тогда группа туристическая подобралась…

Мысли у меня путаются сильно, да и слышу я так, как будто голоса понемногу отдаляются…

-- Ить и шевелиться вона сама начала, – как бы с осуждением произнес второй голос.

-- Пока она не сдохнет, этот законник из замка не уедет, Шайха, – голос молодой женщины прозвучал… Осторожно он прозвучал, явно во фразе скрывался непонятный мне смысл. От женщины веяло неприязнью и опасностью.

Шаги и шуршание ткани. С меня сдернули одеяло: сразу стало зябко, и раздраженная женщина спросила:

-- Её что, обмывал кто-то?! – Голос тяжело давит и пробивается сквозь окутывающую меня все сильнее дурноту. Он неприятный, этот голос. Я инстинктивно чувствую к нему неприязнь.

Я втянула воздух, пахнущий кровью, болезнью и потом, и так и не рискнула открыть глаза. Накатывала дурнота, казалось, что мир плывет и качается. Уже погружаясь в бессознательное нечто, я услышала недовольный ответ:

-- Горничная ейна приходила. Я уж и то – гнала ее, так она скандалить почала…

***

Второй раз я очнулась, наверное, ночью. Кто-то тыкал мне в губы чашку и тихонько шептал:

-- Попейте, миленька моя, попейте… -- твердая рука придерживала меня за затылок, помогая.

Я глотала теплую воду жадно: внутри все ссохлось, казалось, я никогда не напьюсь. Глаза я открыла уже потом, когда удивительная влага закончилась.

Темно, хотя все помещение освещено холодным светом и каким-то красноватым отблеском, который то становится ярче, то теряется за темным силуэтом человека, принесшего мне воду. Все резкое, контрастное, непривычное. Почти те же запахи и совершенно чужая комната.

В стрельчатые узкие и высокие окна – их, оказывается, целых три, падают теперь рассеянные потоки лунного света. Возле моей кровати женщина средних лет, одна половина ее лица подсвечена серебристым отблеском ночного светила. Он подчеркнул морщины и складки. Вторая половина лица теряется в темноте.

Лунный свет обманчив, но мне кажется, ей лет пятьдесят. Совершенно незнакомое лицо, простоватое, очень неухоженное: брови она не щипала ни разу в жизни. Да и нелепый чепец, надвинутый на лоб, изрядно уродует внешность. Лицо кажется почти квадратным. Но я абсолютно точно ее не знаю.

Я пытаюсь сообразить, чем я заболела и что случилось. Сердце… У меня кольнуло сердце, и я не успела позвать дочку… А потом, кажется, уснула. Я даже помнила свой полет среди темноты, и как я тянулась к искоркам звезд. Красивый сон, конечно, но что с моим здоровьем? Почему все тело болит и тянет так, как будто я перебрала с физическими нагрузками?

Я тру глаза, стирая налипшую засохшую слизь, пытаясь привыкнуть и понять, где я. Наконец, проморгавшись, смотрю на женщину и сипло – горло тоже болит – спрашиваю:

-- Вы кто?

-- Я это, светлая госпожа, я! – почти с испугом говорит она. -- Ить что же это такое-то, осподь всемогущий! – она делает рукой какой-то странный жест, чертя несколько раз линию от левого плеча к правому и наоборот.

Кулак сжат, и чертит она оттопыренным большим пальцем. Из-под нависших век с испугом смотрят на меня небольшие глазки, и женщина вздыхает, открыв рот и показывая мне недостаток двух нижних зубов:

-- О-о-хти мне! Это что же такое и сотворилось с вами, светлая госпожа! Ну, оно и понятно: в родах два дня отмучались, да еще и ребеночка потеряли!

-- Ребеночка?! – абсурд какой! Кто из нас сошел с ума? Я или эта незнакомая тетка?

-- Да ведь говорила я вам уже! Да такой-то мальчик ладненький… – продолжая вздыхать, она торопливо тянет меня с кровати за руку, бормоча: -- Сейчас обмою вас, да и сменим все… Шайха-то поди и возиться не станет… От ить, бога-то не боится! Только уж вы поспешайте, госпожа, подмогните мне малость, одна-то я ить не справлюсь.

Театр абсурда продолжается. Я стою в центре большой комнаты с высоким потолком у стола. Держусь слабыми руками за спинку тяжелого резного стула и пытаюсь понять, что происходит. Голова кружится, и понимаю я плохо. Только эта самая спинка стула, за которую я цепляюсь, придает картине грубые черты реальности.

Женщина торопливо протирает меня тряпками, смоченными в миске с теплой водой. По комнате гуляет сквозняк, и все тело покрыто мурашками от озноба. Совершенно чужое тело недавно рожавшей женщины. Оно тощее, какое-то изможденное, с еще выпуклым, чуть обвисшим животом, с густой растительностью под мышками и на лобке, с маленькой грудью и темной толстенной косой, липнущей к влажной коже плеча.

Я молчу и боюсь заговорить, потому что даже сквозь слабость и гул в ушах понимаю: все вокруг слишком реально для сна. Пол каменный и ледяной, такой ледяной, что у меня постоянно поджимаются пальцы на ногах, стол застелен огромным куском темного толстого бархата и на нем подсвечник на пять рожков, где сейчас горит только одна свеча. Впрочем, от нее нет толку: луна достаточно яркая. Я трогаю мягкий бархат скатерти. Он тоже вполне осязаем и реален.

Сбоку от меня огромный портал камина, где дотлевают, светясь красным, прогоревшие поленья. Над камином зеркало в сложной раме с завитками и виноградными гроздьями, на полке, отражаясь в зеркале и двоясь, большие расписные вазы. В зеркале же частично отражается огромное сооружение, на котором я спала – кровать с балдахином. Она высокая сама по себе, я чуть не упала, когда слезала, так еще и поставлена на подиум со ступенькой.

Женщина подает мне тонкую мягкую сорочку длиной до пят, пахнущую какими-то горьковатыми травами, и, протягивая пеленку, спрашивает:

-- Сильно кровит? Так-то вы ить родами крови потеряли больно много. Вам бы сейчас горячего вина красного, да с пряностями, да мяса побольше с кровью

Мне неловко обсуждать с ней этот момент. Я неуклюже поворачиваюсь и иду к кровати. Каких-то связных мыслей нет и я сильно устала. Почему-то вспомнилась Скарлет О`Хара с ее знаменитым: «…я подумаю об этом завтра.». Взбираясь на кровать, повторяю про себя одно и то же: «Я подумаю об этом завтра. Я подумаю об этом завтра…».

Очнулась я резко, а спала совсем мало. Я поняла это по тому лунному свету, который сейчас активно лился в окна. Очнулась от того, что к губам мне пытались прислонить кружку. Женщина, так же как и та, что поила меня раньше, подсунула руку мне под голову и приговаривала:

-- Давайте, госпожа, давайте… Вот сейчас тепленького попьете, сразу и полегчает.

Голос я узнала и чисто инстинктивно оттолкнула крепкую руку старухи так, что глиняная кружка вылетела у нее и разбилась на каменных плитах пола. Женщина меня пугала. Пожилая, замотанная в платок так, что глаза почти не было видно, с ввалившимся ртом и твердыми пальцами. Она одной рукой машинально придерживала меня за затылок и растерянно смотрела под ноги, приговаривая:

-- Это что же этакое вы делаете, госпожа! Не опознали меня, что ль? Это же я, Шайха. Али и правду не опознали? – она пристально всмотрелась в мое лицо и, заметив, что я уже прихожу в себя, отвела глаза.

-- Я не хочу пить, – это была ложь, пить я снова хотела, но я помнила ее голос и не доверяла старухе.

-- Сейчас я приберусь здеся, да и нового вам питья изготовлю, -- она так и не смотрела мне больше в лицо, суетливо собирая черепки посудины и приговаривая: -- Экая лужа натекла, только вот мне бегать тудой-сюдой, затирать… Стара я уже, этак-то скакать чтобы!