Читаем Наше жаркое лето онлайн бесплатно

Для всех, кто имеет сложный характер, — впустите в себя людей. Если у вас жесткая внешняя оболочка, это не значит, что внутри вы не мягкий, как свежеиспеченное печенье.

Десять лет назад

ВСЕМ ВЛЮБЛЕННЫМ,

Вы когда-нибудь видели, как сердце переезжает полугрузовик? Я тоже не видела до сегодняшнего вечера. Но нет смысла позволять каким-то следам от шин сбить меня с пути.

Вот мой список правил, чтобы никогда, никогда больше не позволить мудаку пройтись по мне.

1. Не влюбляйся.

Чувства делают тебя слабой. Перестань показывать эти досадные неудобства тому, кто видел тебя голой.

2. Разбей его сердце, пока он не разбил твое.

Чтобы понять это, не нужно иметь высшее образование.

3. И самое главное, никогда не давай ему запудрить тебе голову.

Он этого не заслуживает.

Завтра я иду на свое первое за три года свидание с новым человеком. Следи за новостями о счастливой или, лучше сказать, невезучей жертве.

Целую тебя от меня,

Зои Мона

Лили

Стоит ли моя мораль двадцати долларов?

Мои пальцы снова проводят по шву кожаного бумажника, пересчитывая каждую из смятых купюр.

Двадцать три доллара, если быть точной.

А, к черту, мораль — для слабых.

Несомненно, Мистер Пентхаус-Апартаменты, но не дающий чаевых бармену, заметит исчезновение денег на обед. Он еще крепко спит, когда я выдергиваю рассыпавшиеся купюры и засовываю их в карман лифчика. Спотыкаясь, я выхожу из лабиринта огромных окон и паркетных полов и вызываю себе такси.

За один удар сердца такси вылетает на обочину. Я проскальзываю внутрь. — “Мадемуазель” на Восточной шестьдесят восьмой улице.

— Понятно.

Мой таксист подмигивает мне через зеркало заднего вида.

Мистер Пентхаус даже не предложил заказать мне машину до дома, а это меньшее, что он мог сделать после вчерашнего провала.

Дрожь прокатилась по моему позвоночнику.

Мой спутник упал в обморок, когда был внутри меня.

Не от переизбытка выпивки — хотя я уверена, что три "Негрони", которые он выпил, не помогли.

Он потерял сознание из-за меня.

В одну минуту он неуклюже входил в меня, как будто пытаясь завести лошадь, а в следующую уже лежал на полу.

Предположительно, мертвый.

Приведя все его шесть футов в положение для восстановления, я провела следующие пять минут, размышляя о том, как буду оправдываться в суде: Извините, ваша честь, моя киска настолько хороша, что убивает мужчин. Или что именно я скажу парамедикам, если вызову скорую помощь: — В одну минуту он был внутри, а в другую — ну, вы понимаете.

Мистер Пентхаус в конце концов проснулся, разомкнув веки с силой человека, вздремнувшего во сне века. Он отмахнулся от всего этого и заснул, как будто это не было самой ужасной вещью, свидетелем которой я когда-либо была. Его точное оправдание было: — Ничего страшного, иногда я теряю сознание, когда слишком взволнован.

Может быть, в следующий раз стоит указать такой притягательный факт в своей анкете.

Голова начинает болеть в висках. Я смотрю на часы на приборной панели.

11:02 утра.

Черт. Почему я решила остаться на ночь?

Теперь я опаздываю на несколько минут на свою смену бармена.

Я достаю свой телефон и быстро отправляю смс своему боссу, Эвелин.

Лили

Эй, я буду через пятнадцать. У меня случилось ЧП.

Просматривая множество электронных писем, я наконец натыкаюсь на то, которого ждала всю неделю.

Институт Гранд Сити:

Выставлены итоговые баллы за экзамен.

Я захожу на свой портал и улыбаюсь двум красивым А рядом с моими бизнес-выпусками.

Идеально.

Я нажимаю на класс творческого письма, который я провела в этом семестре.

Гротескно жирная буква D смотрит на меня, как навязчивый свет фар.

Мой телефон чуть не выпал из рук.

Определенно не тот тип D, который я ожидала получить сегодня.

Я прокручиваю страницу, чтобы найти свою итоговую оценку за семестр. Ради всего святого — я провалила экзамен. Возможно, я бы не оказалась в таком положении, если бы мой профессор разрешил мне пересдать промежуточный экзамен, который я пропустила, когда болела гриппом.

Честно говоря, я никогда раньше не чувствовала такой концентрированной агрессии от простой оценки. Он мог бы поставить двойку рядом с буквой U, и смысл был бы тот же.

Моя работа была не так уж плоха.

Что же пошло не так?

Я открываю комментарий профессора Миллера к моей итоговой работе: Если хочешь, чтобы тебя воспринимали серьезно, не пиши романтику…

Я массирую пульсирующую боли, собравшейся у моего лба.

Возможно, это была не самая лучшая идея — представить в качестве итогового проекта роман, но я была слишком занята подготовкой к другим занятиям и подрабатывала барменом, чтобы писать что-то еще. К тому же, технически это соответствовало параметрам творческого задания.

Очевидно, что главы, в которых подробно описываются многочисленные способы, которыми можно развратничать в прибрежном пляжном домике, не пришлись по вкусу моему профессору.

Я уверена, что моим читателям моя история понравится больше, чем придурку-учителю.

Такси останавливается у "Мадемуазель", и я передаю деньги из бумажника Мистера Пентхауса. Этого достаточно, чтобы покрыть стоимость проезда плюс чаевые.

Когда я иду открывать дверь в бар, она уже открыта. Невозможно не заметить здоровенную фигуру Эвелин и выражение лица молотка, когда она стоит за барной стойкой из красного дерева и что-то шепчет себе под нос. Серебристые волосы Эвелин собраны в аккуратный пучок на макушке, а ее фирменная розовая помада скрывает необычно тонкую линию рта.

Странно.

— Эв, что ты здесь делаешь?

Она поднимает на меня взгляд от стопки бумаг в руках.

— О, дорогая, привет.

Суровое выражение лица Эвелин исчезает, но этого недостаточно, чтобы успокоить мое растущее беспокойство.

— Все в порядке?

— Я тоже рада тебя видеть, Лили. — Она кладет коллекцию бумаг на барную стойку. — Почему ты всегда должна предполагать, что что-то не так?

Я отмахиваюсь от дразнящего сарказма в ее голосе. — Потому что ты здесь только тогда, когда тебе что-то нужно.

Эвелин закатывает глаза. — У кого-то плохое настроение.

Бросаю сумку на барную стойку и сажусь на сиденье. — Я провалила один из своих экзаменов. Профессор был ослом.

Больше похоже на то, что профессору Миллеру нужно надрать задницу, желательно шлепнуть по лицу.

— Ну, дорогая, я знаю, что не обязана тебе говорить, но разочаровываться в мужчинах, особенно в тех, кто считает, что они умнее тебя, — неприятная часть женщины.

Эвелин кладет ладони на перекладину и наклоняется вперед. — Я имею в виду, посмотри на меня. Я уже десять лет управляю баром Боба. Ублюдок имел наглость оставить меня одну на этой земле с этой лачугой и пустым банковским счетом.

«Мадемуазель» вряд ли можно назвать лачугой. Но он уже не такой посещаемый, как три года назад, а то и два.

— О чем ты говоришь? Тебе нравится этот бар.

Я поправляю юбку, поднимающуюся вверх по бедрам.

— Я любила Боба, а не этот бар. Но я готова отпустить его и жить для себя. Начну с того, что закрою «Мадемуазель».

В ее голосе чувствуется меланхолия.

— Ты не обязана этого делать, Эв. Я могу продлить свою смену и закрыться сегодня вечером.

Острые духи Эвелин ударяют мне в ноздри, наполняя легкие острым запахом ирисов. — Нет, Лили, «Мадемуазель» разоряется.

Я смотрю на нее с недоверием.

Ее губы снова смыкаются в тонкую линию, которой она приветствовала меня ранее.

Я моргаю один раз. Дважды.

— Почему?

Мне удается нарушить неловкое молчание между нами.

— Ну, помимо того факта, что у нас уже несколько месяцев не было клиентов? Пришло время перестать проводить еще одну секунду, живя в тени Боба.

— Но что насчет..

— Послушай, Лили, давай не будем делать это сложнее, чем нужно. Я сдам ключи на следующей неделе.

Она улыбается половиной рта. Я уверена, что другая половина отягощена серой грозовой тучей, прорывающейся надо мной.

— На следующей неделе? — Мои ногти вырезают полумесяцы на моей ладони. — Ты думала, что сказать мне об этом сейчас было уместным уведомлением?

— О, Лили, однажды ты узнаешь, что сердце хочет того, чего хочет.

Эвелин протягивает руку к моей разгоряченной щеке, грубо сжимая кожу, пока она не покалывает от жгучей боли. — Голос Боба определял мою жизнь на протяжении многих лет, и я устала жить с сожалением. Я ставлю себя на первое место.

— Хорошо.

Я вздыхаю с покорностью. Бесполезно спорить с Эвелин, если она приняла решение. Я изо всех сил стараюсь пробраться сквозь туман паники, охвативший мое тело.

Этим летом мне придется найти новую работу, а это последнее, чем я хочу заниматься.

Как кто-то может бросить свою жизнь, чтобы притвориться в каком-то фантастическом мире?

— Я знаю, что слишком много на тебя накинуть сразу, и мне очень жаль, правда, — говорит Эвелин. — Но если я могу дать тебе один совет — если ты когда-нибудь остепенишься, найди кого-то, кто будет ставить тебя на первое место. Или, по крайней мере, поддерживает твои мечты так же, как и их собственные.

— Да, Эв, этого не произойдет.

— Никогда не знаешь.

В ее голос возвращается веселое пение.

— О, я знаю.

Последнее, что мне нужно, это та же самая старая лекция о моей личной жизни. Идея быть ответственным за кого-то или, что еще хуже, снова использовать в своих интересах, достаточна для того, чтобы вызвать тошноту, назревающую во мне.

Эвелин подходит ко мне, берет меня за руку и заключает в объятия, должно быть, наши первые объятия. Я устраиваюсь в ее объятиях, растворяясь в успокаивающем ощущении ее конечностей, пеленающих меня.

Она отцепляется от меня и вздыхает.

— Я не оставлю тебя в покое. Я заплачу тебе за две недели работы и дам звездную рекомендацию. При условии, что ты продлишь свою дневную смену до сегодняшнего вечера.

— Это отстой, знаешь ли.

Эвелин смотрит на меня, кривит губы в еще одну улыбку и молча направляется в свой запыленный кабинет в глубине бара.

— Вот ты где, — раздается знакомый голос у входа в «Мадемуазель». Я смотрю на часы, висящие над входом. Прошло восемь часов с тех пор, как я начала свою смену, и сегодня у меня не было ни одного посетителя.

— Нико? — спрашиваю я, не уверенная, что этот ужасный день вызывает галлюцинации.

Зачем еще будущий шурин моей лучшей подруги появился бы в моем баре?

В семь часов в среду вечером?

— Единственный и неповторимый.

Мальчишеская улыбка Нико сияет в тусклом свете бара, когда он неторопливо подходит ко мне.

Он выглядит так же, как когда я видела его пять месяцев назад: четкая, острая линия подбородка, ямочки на щеках и знакомые круглые, почти жидкие карие глаза с густыми темными ресницами.

Женщины часто описывают его как мечтательного, потрясающе красивого и неотразимого. Я была бы дурой, если бы не согласилась.

У братьев Наварро одинаковый прямой нос, пухлые губы с тяжелым низом и вьющиеся волосы каштанового цвета. В то время как старший брат Нико, Лука, является реинкарнацией римского воина с суровым взглядом, который может стереть с лица только мой лучший друг Эйвери, в чертах лица Нико нет и следа ворчливости. Вместо этого его рот сидит в постоянной зубастой улыбке.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

— О, привет, Нико. Я так рада видеть тебя после стольких лет. Я очень скучала по тебе. Поцелуй меня. — Его ухмылка сопровождает его дразнящий тон.

Слова "игривый" и "небрежный", должно быть, были приписаны ему при рождении, потому что за все время, что я его знаю, я не слышала в его голосе ни капли серьезности.

— Тебя не было? Кажется, я не заметила.

— Мое сердце. — Нико проводит ладонью по груди и симулирует заклинание коллапса. — Оно болит.

— Я уверена. — Я поднимаю на него брови, когда он садится на табурет.

На нем безразмерная черная футболка, открывающая беспорядочную коллекцию татуировок на его руках, и пара темно-серых джинсов на его мускулистом шестифутовом теле. У него такая желанная внешность, что трудно определить, только что ли он встал с постели или несколько часов суетился перед зеркалом.

Мы провели достаточно времени вместе, чтобы я поняла, что это первое. Его щедро природа наградила красотой.

— Как поживаешь, принцесса? — Он наклоняет голову вперед, и распущенные локоны падают ему на лоб.

От этого прозвища у меня по шее пробегает нервная дрожь.

Принцесса.

Я заработала его в первые выходные, которые мы провели в пляжном домике Луки и Эйвери в Монтауке. Несмотря на дразнящие намеки на то, что я требовательна к уходу, мне это вроде как нравится.

Нет ничего плохого в том, чтобы иметь стандарты.

Также нет абсолютно ничего плохого в том, чтобы упаковать две ночные сумки, наполненные средствами по уходу за кожей, для отдыха на выходных.

У девушки должны быть припасы на каждый час дня.

— Все хорошо. — Я изо всех сил стараюсь игнорировать надоедливое напоминание о том, что сегодня будет одна из моих последних ночей работы в «Мадемуазель». — Так в чем дело? В последний раз мы виделись на Новый год, верно? Ты засунул свой язык в горло какой-то профессиональной наезднице на быках.

— О да, Кэти. — Нико проводит пальцами по волосам, откидывая назад пряди, которые, кажется, предпочитают свое непослушное место на его лбу. — Она была дикой поездкой.

— Дай угадаю, ее любимая поза — обратная наездница?

Он испускает преувеличенный вздох. — За кого ты меня принимаешь? Джентльмен никогда не говорит так.

Нико усмехается, и звук отражается от сверкающих люстр, свисающих с потолка.

— Я просто скажу, что она может продержаться намного дольше восьми секунд.

— О боже, какой ты джентльмен. — Я наклоняюсь над барной стойкой. — Но главный вопрос в том, сможешь ли ты продержаться достаточно долго?

— Восемь секунд, восемь минут, восемь часов. Я не тороплюсь. — Он подмигивает мне одним из своих фирменных приемов, и я закатываю глаза.

— Заткнись, — ругаюсь я, пытаясь скрыть смех.

Я машинально протираю барную стойку, надеясь стряхнуть тлеющий огонь в животе от одного его присутствия.

Я все еще женщина с глазами, и ясно как день, что вокруг нас трещит неоспоримая химия, как фен, брошенный в полную ванну. Опасно, может быть, даже смертельно.

— Если я правильно помню Новый год, ди-джей и финансовый братан всю ночь дрались из-за тебя. Разве один из них не нанес удар?

— Леди никогда не рассказывает.

Нико опирается локтями на барную стойку и приближает свое лицо к моему. — Хотя бы скажи мне, кого ты выбрала?

Мои глаза округляются от озорства. — С чего ты взял, что мне пришлось выбирать?

— Ты — нечто другое.