Читаем Наша взяла онлайн бесплатно
П. ЯКОВЛЕВ
СЕВЕРО-КАВКАЗСКОЕ КРАЕВОЕ ПАРТИЙНОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО „БУРЕВЕСТНИК“
РОСТОВ-ДОН :: 1925
518412
Отпечатано
в Главной типографии Севкавкрайпартиздата „Буревестник“ в городе Краснодаре в июле 1925 г.
Изд. N 306.
Кубокрлит N 1847. Заказ N 103. Тираж 5.000 экз.
Ребята любят книги, в которых описываются необычайные приключения.
К сожалению такие приключения часто являются лишь досужим вымыслом авторов, нежизненны, неправдоподобны.
В этой книге я попытался дать ряд приключений, взятых из действительной жизни в период вооруженной революционной борьбы на Кубани.
Кроме того мои герои не искали приключений. Обстановка, в которой они жили, сама создавала их.
Наконец, у меня нет героя в обычном смысле этого слова. Мой герой коллективный — дети крестьян и рабочих, с ранних лет испытавшие на себе все прелести старого строя.
Интересна ли моя книга — не мне судить. Лучшими судьями в этом отношении можете быть вы, юные пионеры.
Ваши мнения об этой книге были бы очень ценны для дальнейших моих работ в области детской и юношеской литературы.
Прошу юных товарищей сообщать свои мнения о книге по адресу: Ростов н/Дону, „Севкавкнига- П. Н. Яковлеву.
АВТОР.
Падали и гибли, кровью истекали
И поили ею знойные пески,
А над вами коршуны злобные летали
И терзали тело ваши на куски.
Падали и гибли, но свои заветы
Гордо на знаменах вы несли вперед,
Грудью пролетарскою берегли Советы,
Оттого в слава ваша не умрет.
(Стихотворение, помещенное на памятнике героям Красной Таманской армии в станице Славянской, Кубанского округа)
В одной из кубанских станиц жил плотник, Иван Андреевич Журбин. У него была жена Анна и малолетний сын Васька.
Жили они бедно.
В то время станицы Кубани управлялись атаманами, которых выбирали исключительно из богатых казаков. Те, кто хотели пройти в атаманы или в их помощники, спаивали водкой или вином других зажиточных казаков, за что последних и выбирали их на эти должности.
Некоренные жители, так называемые, „иногородние" т.е. переселившиеся на Кубань из центральных губерний и не носившие звания казака, в атаманы не выбирались и сами выбирать не имели права, так как в большинстве случаев не имели земли, а занимались ремеслами сапожничали, шорничали, плотничали или были каменщиками, штукатурами, малярами, кровельщиками и т.п..
Таким образом власть в станице находилась всегда в руках богатых, а беднота не только иногородняя, но и казачья терпела всякие невзгоды и лишения.
Когда началась война с немцами (в 1914 году), Ивана Андреевича взяли в солдаты и послали на фронт. Сыну его, Ваське, тогда было всего семь лет.
Оставшись без мужа, Анна стала жить совсем бедно. Пришлось ей поступить в услужение к местному попу, отцу Евлампию, где ее заставляли работать с утра до ночи, а платили такие гроши, что на них она не могла не только одеть и обуть, но и накормить, как следует, своего сына. Поп требовал, чтобы Анна всегда имела чистое платье, белые фартуки и обувь.
— Ко мне хорошие люди ходят,—говорил он ей,—а ты своими рваными башмаками только срамишь меня. Хочешь служить, так ходи опрятно, а не хочешь — я тебя не держу, иди на все четыре стороны.
А платил поп три рубля в месяц. На эти деньги надо было и мужу теплого белья и табаку на фронт послать, и Ваську обуть, одеть да накормить, и самой одеться.
Тяжело было Анне. Сына пришлось отдать бабушке. Поп не позволил иметь ребенка при себе.
Привела как то бабушка Ваську к матери, к попу на кухню, Анна в это время блинчики жарила. Увидел Васька блинчики и тянется:
— Мамочка, дай блинчика!
И у попа дети были. Его девочка, лет шести, тоже в кухне крутилась.
Разрывается сердце у Анны: жаль ей Ваську, хочется дать ему блинчика, да знает, что поповская девчонка непременно отцу донесет.
— Нельзя, нельзя, Вася,- говорит она, а у самой слезы нa глазах.
А Васька не унимается:
— Мамка, дай блинчика!
Не вытерпела Анна, дала.
— Ты как смеешь!—затопала ножкой поповская девочка,—вот я папе скажу!
Побежала и донесла отцу:
— Папочка, Анна своего сопливого Ваську нашими блинчиками кормит.
Вошел поп в кухню.
— Ты бы, Анна, того.., свое чадо сюда-б не таскала. Один блинчик, конечно, не жалко, но если сегодня блинчик да завтра блинчик, так, пожалуй, будет и накладно. А потом у меня дети чистые, воспитанные, а у тебя чадушко-то, ишь, какое грязное. Звереныш он у тебя. А с чадушкой то и бабушка, а кухня у меня не собрание. Придет воскресенье, коль не будет гостей, отпущу тебя па часок домой, а сюда водить народ не за чем.
Унесла бабушка Ваську. Молчит Анна. Прогонит поп—куда денешься?
Так и шли дни за днями, год за годом.
Васька рос у бабушки. Два раза в неделю, когда из города приходила почта, ходил он с бабушкой на базар, где видел всегда одну и ту же картину: возле потребиловки на опрокинутой бочке стоял почтальон с пачкой писем в руках, а вокруг него толпились старики, старухи и молодые женщины, жадно ожидавшие услышать свою фамилию.
— Дарья Охрименко, Анастасия Мороз, Агафья Тищенко!-кричал почтальон и те, кого он называл, поспешно протискивались через толпу, тянули руки за письмом от мужа- или от сына из далекой чужой страны, из холодных и опасных околов.
Большинство женщин были неграмотны. Получившая письмо спешила домой, где какой-нибудь грамотей прочитывал его в кругу столпившихся родных и родственников, а не получившие расходились с поникшей головой, с чувством грусти и зависти.
Редко письма приносили радостную весть.
Помнит Васька, как однажды соседка Марина принесла с базара домой письмо и как весь день и всю ночь толпились у Марины женщины и раздавался плач. Письмо было от незнакомого солдата, сообщившего о смерти мужа Марины.
Изредка приходили письма и от Васькиного отца. Тогда, несмотря ни на какие запреты, бабушка с Васькой отправлялись к Анне. Анна дрожащей рукой разрывала конверт, поправляла ня себе фартук и шла в комнаты просить батюшку к матушку прочитать ей письмо.
Когда поп был в хорошем настроении, он читал письмо сам. Надевал очки и усаживался в удобное кресло. Анна стояла у дверей, позади ее бабушка, а из-за бабушки, насупившись, выглядывал Васька. Он терпеть не мог поповские комнаты и всю его семью, т.к. поповские дети всегда делали ему гримасы и дразнили его, называя отрепой.
Поп нарочно долго вертел н руках письмо. Ему нравилось наблюдать волнение Анны.
— Ну, посмотрим, что пишет твой солдат.
— Здоров-ли хоть? — спрашивала в волнении Анна.
За царя и за веру живот свой положить должен каждый, -отвечал поп. Крест свой нести нужно, Анна; роптать грех. Все под богом ходим.
Анна молчала и совсем не слушала, что говорит поп, ей только хотелось поскорее узнать, что пишет муж. здоров ли, скоро ли приедет домой в отпуск. Вот уже более двух лет не видала она его. А муж писал: "Анна, жди хороших вестей, скоро войне конец и я приеду домой".
— Фантазию твой муж разводит, говорил поп, войне будет конец, когда ни одного врага на нашей православной земли не останется. Малодушествует твои мужик-то, плохой он солдат, Анна.
Радостно билось сердце у Анни: муж жив, здоров, домой собирается, может быть и войне этой проклятой скоро конец. А на поповские слова она не обращала внимания. Сын-то поповский, Алексей Евлампиевич, что теперь офицером, небось, не на фронте, а в ближайшем же городе при каком-то военном учреждении устроился, и сам поп об этом все время хлопотал. Слышала Анна, как разговаривал поп с матушкой.
— Не дай бог, матушка, если нашего Алешу на фронт возьмут.
— Ты бы съездил, отец, в город, похлопотал бы.— отвечала матушка.
И поп ездил, хлопотал. Несколько сот рублей это попу стало, а все-таки добился он своего —сын в городе остался. Новый мундир ему поп сшил — брюки-галифе, сапоги лакированные, погончики золотые.
Все это видела и знала Анна и когда поп говорил ей о вере, царе и отечестве, хотелось ей ему в глаза плюнуть.
— Ишь, как сладко поет, длинногривый,- говорила она матери,—а своего-то Алешечку, небось, бережет. Все они одним миром мазаны, что попы, что офицеры, что наши станичные атаманы.
А Васька все это себе мотал на ус и еще больше ненавидел поповских детей.
Ваське было уже около девяти лет, когда в станицу пришла неожиданная весть:
— Царя прогнали!
Засуетилась станица.
Старики ходили, нахмурившись, и что-то бурчали себе под нос; молодежь радостно передавала друг другу:
— Царь-то наш, Николка, по шапке получил!
Старухи крестились на церковь:
— Господи помилуй, ошалел народ. Как же это так без царя-то? Кто-ж теперь нами править будет?
Купцы, атаманы и духовенство шептались по уголкам:
— Неправда это. Не может быть, чтобы царя не было. Царь—помазанник божий. Арестовать бы всех, кто эти слухи распускает. Вранье эго и больше ничего.
Но это было не вранье. Пришли в станицу газеты, в которых эти слухи подтверждались с точностью.
Замелькали красные флаги, высыпал народ на площадь. Гимназисты марсельезу пели.
Васька бегал с ребятами и дивился невиданному зрелищу. Какой-то человек забрался на возвышение и оттуда кричал на всю площадь:
— Граждане! Довольно! Попили нашей кровушки! Долой царей! Будем сами править. Долой царских министров! Довольно воевать, долой войну!
А потом через несколько дней приехали какие-то солдаты и рабочие. Опять собирали народ на площади и о чем-то кричали и спорили.
Ничего Васька не понимал. Слышал только, что кругом говорили про каких-то солдатских и рабочих депутатов, потом ходил Васька за толпой, которая у атамана какие-то ключи отбирала, в станичном правлении вместо атамана иногородний бондарь Карасев сидел, и все его считали в станице за главного.
Потом пошла какая-то неразбериха. Казаки кричали свое, иногородние свое. Пришли вести, что казаки и солдаты воевать с немцами не хотят, бросают фронт и идут домой. В городе будто опять атаманы правят, а недели через полторы бондаря Карасева прогнали и на его место прежнего атамана посадили, и все как будто успокоилось.
Но это было временное затишье. Надвигались новые большие события, в которых и нашему Ваське суждено было принять участие.
Перед Васькой открылась новая жизнь, полная страданий и лишений, полная подвигов и приключений, о которых и повествуют дальнейшие главы этой книги.
У Васьки был приятель Павлушка Стрельцов.
Прибегает однажды Павлушка к Ваське и говорит:
— А к нам отец приехал!
Павлушкин отец был солдатом Волынского полка, который стоял в то время в Ленинграде, или, как он тогда назывался, Петрограде*.
— Ну что-ж, и мой отец скоро, приедет,— ответил Васька,— чего хвастаешься?
— Твой пока приедет, а мой уже приехал. У нас полная хата народу собралась. Отец рассказывает, как царя с трона сгоняли.
— Да ну?
- Вот тебе и "ну". Хочешь пойдем слушать?
— Пойдем.
У Павлушки в хате действительно яблоку негде было упасть. Собрались все соседи.
Ребята пролезли в уголок, сели на полу и стали слушать.
Интересно рассказывал Павлушкин отец:
— Воевали мы год, воевали два, воюем и третий,—говорил он, а дело все хуже и хуже. Хлеб дорожает, мясо дорожает, рабочие и крестьяне голодают, а нас, солдат, на фронте бьют и бьют. За кого воюем, для чего воюем —никто не знает. Стали у нас по казарме разные разговоры появляться, будто рабочие в Петрограде волнуются и солдат сбивают на фронт не ходить.
* Ленинград — бывшая столица русских царей, построенная Петром Великим. Сначала этот город назывался Санкт-Петербург (санкт—святой, бург —город. Санкт-Петербург — город святого Петра). Во время войны с немцами, правительство, разжигавшее ко всему национальную ненависть, а к немцам в то время в особенности,— переименовало его в Петроград, т. к. Петербург слово немецкое. После Октябрьской революции, вождем которой был В. И. Ленин, рабочий класс в честь его переименовал Петроград в Ленинград. Прим.автора
Шептались и наши солдаты по уголкам, говорили, будто рабочие правильно рассуждают, что от войны только богачам прибыль, а наш брат — крестьянин да рабочий — только лоб под пули подставляет, а пользы нам от войны никакой быть не может. И немецкие солдаты будто тоже без всякой прибыли для себя воюют. Словом, затеяли эту бойню богачи разных стран для своей выгоды. Кто победит, тот и будет в побежденную сторону свои товары для продажи возить, а то их столько понаделали, что сбывать некуда, а богачам-капиталистам это прямой убыток.
— Будь она проклята эта война,— сказала мать рассказчика,—сколько горя и убытку она нам принесла!
— Знаете, граждане, сколько одна Россия за войну людей потеряла?
- Много, должно быть. В одной нашей станице сколько вдов и сирот осталось.
— Три с лишним миллиона человек мы потеряли. А кто эти миллионы? Вон поповский сынок, офицерик, и пороху-то не нюхал, а рабочие и крестьяне миллионами головы свои сложили. Да-с. Обсуждали мы это все, волнуемся, а тут известие из Колпина 1 пришло, что рабочие там забастовали 2, работу бросили и требуют, чтобы им жизнь улучшили. Было это, как сейчас помню, 21-го февраля,3 а 26-го х рабочие потребовали, чтобы отныне у нас царей не было. 27-го уже большинство Петроградских фабрик бастовало. Всех бастовавших рабочих было около 100 тысяч человек.
Ну-с, как это говорится, дальше в лес — больше дров. Восстал народ. Нас, это, офицерство уговаривает, чтобы мы царя поддержали. Ну, а нам какой же расчет? Казаки, на что уж были царю верные служаки, и те в рабочих не стреляли. Только городовые да жандармы на царской стороне остались. Понаставили они на больших домах пулеметы и бьют из них пo рабочим. Рабочие к нам: так и так, мол, братцы солдаты, вы такие же рабочие да крестьяне, как мы, за кого, мол, пойдете, за нас или за царя? Ну, мы ясно, за свой, за трудовой народ. Вот, значит, наш Волынский полк, Павловский полк да Литовский и выступили за рабочих.
Избрали временное правительство, царя поймали и арестовали. Вот вам и весь сказ.
— Ну, а как же теперь будет дальше?
Павлушкин отец задумался.
