Читаем Нас не укротили онлайн бесплатно

— Здорово, Сорока!

— Сто сорок два ряда, ваша благородие!

— Дурак глухой!

— Рад стараться, ваше благородие! — так отвечал глуховатый фельдфебель третьей роты, 147 пехотного запасного батальона Сорока на приветствие ротного командира, прапорщика Смирнова.

Двести восемьдесят четыре солдата, выстроенные в две шеренги, хихикнули на ответ фельдфебеля.

— Смирно! — закричал прапорщик Смирнов. — Что за смех?

Рота притихла.

Пройдя вдоль фронта и осмотрев всех с ног до головы, Смирнов повернулся обратно. Дойдя до середины, он неожиданно поздоровался с ротой. Рота, не ожидавшая приветствия, ответила недружно. Командир закусил ус. Это был признак того, что он сегодня чем-то озлоблен, а в такие минуты от него многим попадало ни за что, ни про что.

Подернув роту, Смирнов подал команду: «Влево по отделениям стройсь»! Рота выстроилась.

— Вдоль дороги, равнение направо, шагом… — рота насторожилась… — марш!

По команде двести восемьдесят четыре ноги, обутые в тяжелые сапоги, грузно опустились на постовую, и рота пошла полным широким шагом по улице города.

Командир шел впереди роты, обернувшись лицом к ней и подсчитывая:

— Ать, два, три! Запевалы на середину, — вдруг закричал он и, передав командование ротой фельдфебелю Сорока, свернул с шоссе на тротуар.

Запевалы вышли на середину роты. Высокий, красивый Григорий Макаров затянул:

Рота дружно подхватила:

Под эту песню мы шли по улицам небольшого города Кузнецка, раскачиваясь плавню из стороны в сторону. Был февраль 1915 года.

Наша рота состояла из новобранцев, призванных в январе по первому досрочному призыву.

Выйдя в поле, на учебный плащ, рота была остановлена. Мороз в этот день доходил до тридцати градусов. Солдаты были одеты в старые гимнастерки и новые шинели, у некоторых на головах серые вязаночные папахи, а у некоторых фуражки, на ногах — кожаные сапоги. Мороз и легкий ветер сердито пощипывали солдат за уши, носы и щеки.

Остановив роту, Смирнов подал команду:

— Направо равняйсь! — Когда рота подравнялась, сказал:

— Смирно!

Шум прекратился, люди застыли, не смея пошевельнуться, устремив глава на командира. Смирнов, стоял перед ротой и взглядом скользил по рядам. Не подавая команды «вольно», ротный прошелся несколько раз вдоль строя, а потом, вызвав полуротных командиров и фельдфебеля, начал с ними о чем-то тихо разговаривать. Офицеры вначале стояли спокойно, а затем стали на месте подпрыгивать, их примеру последовал и фельдфебель. Мы продолжали стоять смирно. Кто-то на левом фланге переставил ногу, снег захрустел. Услышав хруст снега, ротный злобно крикнул:

— Смирно! Какая там сволочь ворочается!

Хруст прекратился.

Застывали ноги, замерзали руки, державшие винтовки.

Все ждали команду: «вольно», «оправиться», но она не подавалась. Солдаты шевелили в сапогах пальцами ног, стараясь их согреть движением, однако это не помогало. Некоторые в задних рядах потихоньку переминались с ноги на ногу и терли рука об руку. Сапоги от мороза стали как чугунные и в носках не сгибались.

Офицеры продолжали разговаривать. Они курили и подпрыгивали на месте.

Люди мерзли, но крепились, стараясь не шевелиться. А ротный продолжал наблюдать, и при каждом услышанном звуке или замеченном движении среди солдат густой матерщиной восстанавливал порядок.

Младшие офицеры — прапорщики Борисевич и Патковский — просили Смирнова дать роте возможность стоять вольно и покурить. Смирнов ничего им не ответил. Это был упрямый человек. Издевательства и наказания сыпались от него на головы солдат каждый день. Целыми отделениями и взводами ставил он под винтовку. В летние дни гонял бегом до упаду, заставлял ложиться в самых грязных места и болотах, а зимой держал солдат на морозе под командой «смирно» до тех пор, пока они не обмерзнут.

Так было и на этот раз. У некоторых солдат появились белые полоски на щеках, носах и ушах, пальцы ног не ворочались. Не выдержав издевательства и как-то сразу, точно по команде, схватив в руки снег, мы начали оттирать отмороженные места, кружиться на месте, топая ногами, чтобы согреться.

Увидав это, Смирнов хотел было прекратить самовольный топот ног и оттирание обмороженных лиц. Приказание его выполнено не было. Тогда Смирнов выхватил из ножен шашку и бросился на солдат, они разбежались в разные стороны.

Рассвирепевший командир гонялся за нами с обнаженной шашкой, но ударить ему никого не удалось. Рота хохотала над его безумством на сотни ладов. Хохот и топот ног раздавались по всему учебному плацу. Смирнов задыхался от погони, свирепел. Вдруг, сделав кошачий прыжок, он со всего размаха ударил шашкой не успевшего отскочить рядового Колесникова. Колесников с тяжелым стоном упал в снег. Из рассеченного плеча показалась кровь.

Смирнов остановился и, сняв фуражку, вытер с лица пот. Глаза его бессмысленно блуждали.

Ротные санитары раздели Колесникова, и, перевязав рану, понесли его на носилках в город. Прошло несколько минут, Смирнов, как будто бы ничего не случилось, подал команду:

— Становись!

Солдаты нехотя выстроились. До города шли без песен.

Весь день были разговоры о том, что за ранение Колесникова будет ротному командиру? Все мы ждали приказа по батальону об отстранении от командования ротой прапорщика Cмирновa. Но прошло много времени, роту и поправившегося Колесникова отправили на фронт, а приказа о Смирнове так мы и не дождались.

Я, Макаров и несколько других солдат третьей роты не были отправлены на фронт. Мы, как люди грамотные, были направлены в учебную команду. В марте все намеченные в учебную команду были откомандированы из своих рот и явились к начальнику, подпоручику Сытину. Начальник команды произвел вторичный экзамен всем явившимся и, несколько человек забраковав, отправил обратно. В учебную команду отобрали 120 человек наиболее грамотных и здоровых.

В командном составе значились: начальник Сытин и его двое помощников, подпоручик Новиков и Энгенталлер; фельдфебелем команды был назначен Авдонин, а взводным командиром первого взвода — старший унтер-офицер Лоптаков.

Не успели новые ученики переступить порог казармы учебной команды, как на них уже набросился фельдфебель.

 — Что, серые дьяволы, как идете? — кричал Авдонин. — Набили пузо казенной кашей и идете, как брюхатые бабы! Это вам не рота, а учебная команда! Живо поворачивайся! Занимай свои места! Чтобы через два счета все было в порядке!

Мы представляли себе учебную команду совершенно не такой. Мы думали, что учебная команда — это школа, где стоят парты и люди сидят за ними и занимаются изучением военного дела; что в учебной команде будем избавлены от нар, а будем спать на отдельных койках с чистой постелью, будут обращаться с нами более вежливо.

Но первая же встреча с фельдфебелем показала совершенно обратное. Некоторые сейчас же раскаялись в том, что пошли в учебную команду.

Авдонин был очень высокого роста, сухой, подвижный человек. Он ни одной минуты не стоял на месте. Под густыми бровями быстро бегали злые серые глаза, голос был резкий, сильный. Говорил он быстро, отчеканивая каждое слово. Лоптаков, наоборот, был неподвижный, среднего роста, с маленькими хитрыми глазами и редкими усами. Говорил он редко, всегда с ехидством и двусмысленно, любил подтрунить над неопытными молодыми учениками. Но в службе, так же как и фельдфебель, был очень строг и взыскателен. Он каждый день был полупьян, пил денатурат и политуру на деньги учеников, а кто ему отказывал или не имел денег, того он ставил под винтовку или заставлял вне очереди чистить уборную.

В казарме была образцовая чистота. Спать на соломенных матах не разрешали, но и постели казенной тоже не давали. Каждый должен был иметь матрац, или какую другую подстилку, привезенную из дома. Нары были только двухэтажные. Команда помещалась в одном частном хорошем доме с большим двором и садом. Рядом с командой была бакалейная лавочка, принадлежащая Лариной, которая бойко торговала разными съестными продуктами, напитками, табаком и папиросами.

Когда все мы были размещены и каждому выдана винтовка, повели в баню. После бани, пообедав, вся команда выстроилась в одном зале и фельдфебель прочел первое нравоучение. Начал он так:

— Слушай сюда, ребята! Вы будущие унтер-офицеры, а поэтому должны забыть, что было в роте. Здесь не рота, а учебная команда. Все мои распоряжения, а также взводных и отделенных командиров, исполнять быстро и без разговоров. Как кого замечу в чем-либо провинившимся, не проси пощады, в бараний рог согну, век будет помнить! Взводные и отделенные, если что заметят, будут немедленно докладывать мне. За покупками ходить только вот в эту лавочку, што рядом. Если кого увижу в другой лавочке — шкуру спущу! Понятно?

— Так точно, понятно, господин фельдфебель, — рявкнула дружно команда.

В этот день никаких занятий не производилось. Ученики устраивались в казарме, наводили порядок; составляли описки по отделениям и взводам, распределяли обязанности, устанавливали очередь дневальных, уборных, носильщиков обеда и ужина, раздатчиков и посыльных. В десять часов вечера была поверка и после нее улеглись спать. В двенадцать часов ночи, когда вся команда спала, по приказанию фельдфебеля горнист заиграл тревогу — подъем.

Разбуженные сигналом, мы сидели на своих постелях и смотрели друг на друга в недоумении. Фельдфебель стоял насредине казармы с ремнем в руках и бросал сердитые взгляды на все четыре взвода поочередно.

Видя, что люди все проснулись, фельдфебель, скомандовав «смирно», начал объяснять:

— Слушай сюда, ребята! Вы, еще серые, не знаете, что нужно делать. Это — тревога. По моей команде вы должны одеться в три счета. Как скажу «разз!» — начинай одеваться! После команды: «три!» — умри! Кто зашевелится — запорю ремнем!

Фельдфебель ждал. В казарме была ночная тишина. Вдруг раздался пронзительный крик фельдфебеля:

— Разз!

Сто двадцать человек, как один, бросились за брюками. В момент они были надеты, и в руках солдат завертелись портянки, после портянок — сапоги.

— Два! — командовал фельдфебель.

Наши руки действовали с молниеносной быстротой. Некоторые уже надели сапоги и надевали гимнастерки. Многие не успели еще надеть и первого сапога. Более расторопные, одевшись и подпоясавшись, стояли «смирно» около своих постелей.

— Три! — раздалась команда. — Умри! — добавил Авдонин.

Многие после этой команды как будто бы действительно умерли: одни стояли, держа в руках пояски; другие сидели на нарах и, натягивая сапог, замерли; третьи, натянув на голову гимнастерку, стояли, застыв в этой позе.

Однако некоторые продолжали двигаться, украдкой застегивали последние пуговицы, подтягивали пояски, желая закончить сборы, чтобы не отстать от других.

Все, кто после команды «три» не стояли или не сидели «смирно», были замечены фельдфебелем. После небольшой паузы он начал подходить к каждому и стегать ремнем, приговаривая:

— Вот тебе! Будешь знать команду, серый чорт!

Ни один человек не был пропущен.

Фельдфебель так хорошо запоминал всех неаккуратных, как будто бы они были отмечены особой пометкой.

Когда все провинившиеся были наказаны, Авдонин скомандовал:

— Кончай одеваться! — Все опоздавшие быстро закончили одевание.

— В ружье!

Люди бросились к пирамидам. Второпях многие схватили чужие винтовки, думая, что на это не обратят внимания.

— Выходи, стройся, — покрикивал Авдонин. Команда с винтовками бросилась на улицу.

— Становись! Равняйсь!

Команда построилась и выровнялась.

— Смирно! Замри! Не дыши!

Команда стояла как мертвая.

— Взводные и отделенные командиры! Проверьте по списку номера винтовок. Живо! — приказал фельдфебель.

Унтер-офицеры с фонарями в руках стали по спискам проверять, у кого какая винтовка. У большинства команды винтовки были не за своими номерами. Всех, у кого были чужие винтовки, выстроили отдельно. Фельдфебель подошел к ним и скомандовал:

— Равняйсь! Смирно! На первый-второй — рассчитайсь!

— Первый, второй! Первый, второй, — быстро перекликались солдаты.

— Напра-во! Ряды-вздвой! На пле‑чо!

Винтовки взметнулись и тяжело опустились на плечи.

— Руки — на бег!

Люди согнули правые руки в локтях.

— Бегом — марш!

Около сотни человек побежали по улице. Пробежав до конца квартала, повернулись и побежали образна мимо казармы и стоявших товарищей. И так много раз. Бег продолжался более получаса. Уставшие солдаты тяжело и отрывисто дышали. Около казармы раздалось:

— Команда — стой! К но‑ге!

Винтовки опустились с плеч к ногам.

— В казарму бегом — марш! — приказал Авдонин.

Люди сорвались с мест и бросились в казарму. Поставив винтовки в пирамиды, мы выстроились около нар. Фельдфебель был уже в казарме без шинели и опять с ремнем в руках.

— Смирно! — скомандовал он. — Раздеваться по команде. Разз!..

Люди быстро начали снимать пояски, гимнастерки, сапоги.

— Два! — руки заработали быстрей. Кто снимал брюки, кто разматывал портянки и развешивал их на стоявшие рядом с нарами сапоги, а кто успел раздеться, ложился в постель и укрывался одеялом.

— Три!.. Не шевелись!

Фельдфебель подходил к каждому солдату, не успевшему лечь в постель, усердно награждал ударами ремня.

Так шли дни за днями...

Однажды во время вечерней поверки Авдонин, кончив читать обычное нравоучение, добавил:

— Слушай сюда, ребята. С завтрашнего дня ни один ученик в эту лавочку ни ногой! Ларина дорого торгует, будете покупать в другой лавочке, там дешевле. Наружному дневальному вменяю в обязанность строго следить за тем, чтобы ни один человек не заходил в лавочку к Лариной. Если кого залапаю, пять дней подряд будет уборную чистить. Поняли?

— Так точно, господин фельдфебель.

Утром все мы проходили мимо лавки Лариной, шли в другую, которая была в следующем квартале. Распоряжение фельдфебеля хотя и не нравилось ученикам, но ослушаться боялись и бежали лишний квартал за табаком и спичками или съестными продуктами. Торговля у Лариной прекратилась. Она стояла у дверей лавки и зазывала учеников, но те не обращали на нее внимания.

Два дня мы проходили мимо лавки Лариной, не смея к ней заглянуть ни под каким предлогом. Дневальные строго исполняли распоряжение фельдфебеля и никого в лавку к Лариной не допускали. На третий день фельдфебель получил от Лариной закрытое письмо и в этот же вечер во время поверки сказал:

— Слушай сюда, ребята! Завтра с утра можете ходить в эту лавочку. Ларина будет торговать дешевле.

Утром все ученики опять покупали все необходимое у Лариной, хотя цены оставались прежними как до письма, так и после него. За три месяца пребывания учеников в команде фельдфебель несколько раз запрещал и вновь разрешал ходить в лавку к Лариной, получая от нее закрытые письма. Оказывается, ларчик просто открывался: несмотря на то что Ларина ежедневно угощала Авдонина пивом, закуской и папиросами, он, кроме всего этого, занимался еще вымогательством у нее денег.

И когда Ларина в назначенный срок не присылала их, аккуратный Авдонин в этот же вечер говорил свое обычное:

— Слушай сюда, ребята. Если кого в этой лавочке залапаю...