Читаем Найдёныш онлайн бесплатно

Солнечный свет с трудом пробивался сквозь окошко, не мытое невесть сколько и вдобавок заклеенное крест-накрест широкими полосами газеты, посаженными на клейстер, побуревший от времени. Там, снаружи, солнце ликовало, щедро даря миру потоки золотых лучей. Но это там… на воле…

Вот уже и апрель. Конец зиме. А войне ни конца, ни края не видно.

— Пиииить…

Иван Еремеев вздохнул, нашарил кружку, стоявшую у изголовья. Зачерпнув из бака стоялой, муторной на вкус воды, поднёс к губам бредящего. Вздрогнув, тот принялся жадно глотать. Худой, как скелет… Доходит товарищ, похоже. Оно и немудрено. Это вот ему, сержанту Еремееву, отчасти свезло… на какое-то время, да. Отсюда, из лагерного тифозного «блока», в рабочий барак возвращаются в виде исключения. А как правило, дорожка прямая в противотанковый ров, аккурат за «колючкой».

— Ещё?

— Нет… спасибо…

Иван со стуком поставил на место пустую кружку.

— Ты… кто?

Еремеев хмыкнул.

— Да примерно как и ты, браток. Никто. Номер вот… — он ткнул пальцем в нашитую на груди полоску ткани, на которой несмываемой чёрной краской был намалёван номер.

— Не… так… Не номер… я… Кулик… Леонид Алексеевич… боец ополчения… ефрейтор Московской дивизии имени Ленина…

Иван вновь хмыкнул.

— Ну, коли так, Иван Иваныч я. Еремеев фамилие. Сержант сто двадцать седьмой отдельной стрелковой бригады Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Был то есть.

— Иван Иваныч… надо же… как тот… совпадение какое…

— Да вроде бы не сильно редкое имечко для России, — неловко пошутил солдат.

Собеседник трудно сглотнул.

— На воздух… бы…

— Дуришь, братка.

Горячечный затих, успокоился. Ну вот и ладно, вот и хорошо. В концлагере оно самое милое дело — уснуть да и не проснуться. Право, не самая дурная судьба.

Тифозный «блок» был наполнен вонью, стонами и горячечным бормотанием. Сосед на нарах сверху затих уже давненько и лежал прямой, как палка. Однако кликать санитаров прямо сейчас не стоит, право. Себе же хужее выйдет, ага… Пайку-то на покойника враз срежут, а так лишний кусок эрзац-брота…

— Иван…

— Ну?

Доходяга открыл веки. Глаза были не мутные, что характерно. Вполне даже ясные были глаза.

— Ты… давно здесь?

— Здесь, это где?

— В бараке… в лагере.

— Два разных вопроса, браток. В блоке этом тифозном третью неделю. А в лагере… в лагере, почитай, с осени. Под Рузой попал.

Еремеев помолчал.

— Винтовочка у меня была СВТ. Самозарядка, доложу тебе, она вещь нежная, это летом на стрельбище куда как хороша… А вот когда грязь кругом липнет, тут на неё надёжи особой не питай.

Бывший сержант вздохнул, как кашалот.

— Да хоть бы одну «лимонку» мне тогда сберечь… Хрен бы они меня тут видали, браток.

— Жар… спадает у меня… похоже… — больной вновь сглотнул.

Иван лишь чуть покачал головой. А чего тут говорить? Одно дело, ежели через две недели лихоманка тебя отпустит, истрепав всего, как мочало. И совсем иное, когда на четвёртый день. Значит, всё…

— Ты вот что, Иван… — доходяга с трудом переменил позу. — Одну историю я тебе хочу рассказать… пока могу говорить внятно.

Еремеев вновь лишь качнул головой. Разве возразишь? Последнее слово перед кончиной, оно, почитай, закон. Вон попы для этого дела даже исповедь придумали.

— Сказывай, браток. Слушаю я внимательно.

Больной помолчал чуток. Верно, прикидывал, как лучше начать…

— Началось это в тысяча девятьсот восьмом году…

— Симпатичная планетка, правда?

— Нуу… издали они все симпатичные. Воды, по-моему, тут чересчур.

— Да, воды многовато… А это что? Ого! Да это никак полярные льды?!

— И не просто сезонные льды, а вековые ледниковые панцири. А ты говоришь — «симпатичная»…

— Не разглядела, каюсь. Беру свои слова обратно. Ужасная и противная планета.

Смех.

— А без крайностей никак? Не особо симпатичная, конечно, но и насчёт противной… Нормальная средняя планетка. Вон, гляди, сколько лесов.

— А это что? Вау! Это город! Это же типичный город!

— Типичный или нет, скоро узнаем. Вообще-то наличие таких громадных городов само по себе говорит о многом. Могу поспорить — здешние аборигены еле ползают.

— Смелый вывод.

— Строго по учебнику. Существам с хорошей динамикой мегаполисы ни к чему. Вот ты бы согласилась жить в таких условиях? Представь — кругом коробки, коробки, коробки… лабиринт ходов, как в гнезде жгуксов, и все вокруг кишат…

— Бррр!

— То-то. Города возникают от безвыходности. Когда, чтобы навестить ближайших родственников, нужно ползти-ползти-ползти, перебирая коротенькими ножками…

Смех.

— Сядем поближе? Вот сюда…

— Не дури. Схватим «неуд» за практику.

— А куда?

— Нууу… вот сюда, пожалуй. Самое сердце лесов. Смотри — ни одного огонька, ни теплового пятнышка.

— Тут что ли вообще никто не живёт?

— Не знаю… наверное. Во всяком случае, обычного уровня маскировки будет достаточно. Сядем тихонько, проведём экспресс-тесты, и домой. Не думаю, что нас тут ждут сногсшибательные открытия.

— А вдруг?

— Брось, брось… Студентам-практикантам приличные планетки не доверяют. Только такие вот дикие.

— Я бужу нашу радость?

— Погоди… ну зачем? Пусть поспит в гибернаторе. Она же голоднющая проснётся, а тут посадка.

— Ты жестокий и бессердечный, как скарбс. Неужели ты не соскучился по своей дочуре?

— Ужасно соскучился. Всё, я иду на посадку.

— После одного витка?

— А чего такого? Опасности нет никакой. Планетка абсолютно дикая. Всё прочее соберут зонды. Поехали!

Набор мелодичных звуков.

— Что за ерунда…

Резкий звук, вой сирены.

— В капсулу! Быстро!

— Аааа!..

— Давай-давай, не копайся! Во, глянь, солнце где уже, нам уж в дороге должно быть! Вам с Илюшкой волю дай, так до морковкиного заговенья токо порты одевать будете!

Иван Иваныч Полежаев, осанистый мужчина средних лет, с аккуратно подстриженной чёрной бородой, приличествующей купеческому сословию, был раздражён и зол. Ну в самом деле — намеревались ведь с вечера выйти в путь ещё перед рассветом, да уж три часа как день божий, а всё валандаются эти олухи! То у Станьки копыто сбилось, то у Ласточки сбруя лопнула… Ничего никому доверить нельзя, право, ежели хочешь дело сделать как надобно, так делай самолично!

— Чево зря ругаисся, хозяин! — тунгус Илюшка, а по рождению Орочиткан, очевидно, нимало не был смущён хозяйским гневом. — Моя-твоя сразу говори, не выйдет три ночь дорога туда ночевать, однако. Конь-лошадь токо заморишь, шибко гонишь… Четыре ночи тайга сё рамно сиди, однако! А то пять, да!

— Да вашему брату тайга дом родной, тебе хоть и месяц до Кежмы тащиться, горя с того никакого!

Иван Иваныч в сердцах одёрнул походную лопотину. Собственно, злился он больше всего на себя. Не сговорились с Парамоном Ильичём насчёт цены, а так бы милое дело — завезти на факторию весь товар ещё в мае, по большой-то воде, и сиди себе, в ус не дуй… Но, Бог свидетель, это же какая жадоба у человека, такую цену и называть-то вслух стыдно, а не то что на голубом глазу своему же торговому партнёру предлагать! Риск, мол… да какой тут такой уж особенный риск, по половодью-то! Паровичок у Парамона юркий, маленький, по большой воде пробежал бы легко… Потратился он, видите ли… нечего было на руль пьяного матроса ставить, так и на ремонт посудины тратиться б не пришлось!

Зато теперь вот приходится то и дело мотаться за товаром в Кежму. По вьючной-то тропе да все двести вёрст — много ли навозишь? Одна лошадь берёт на вьюки шесть пудов, лошадей под грузом дюжина всего… потом, после тайги лошадёнкам отдохнуть надобно… Короче, две ходки выйдет за июль, и более мечтать не след. Хорошо ещё, соль-сахар да железо с прошлого завоза лежат, и до весны следующего года хватит надёжно. Ну, патроны и чай, это как пойдёт, но и этого добра до глубокой осени точно достанет, а там по раннему зимнику, ежели нужда припрёт, можно добавить… Но вот с водкой полная беда. Это ж надо, сколько они её хлещут, тунгусишки, той водки. Ежели не пополнять запасец сейчас, то иссякнет ещё до рождества, и всё, каюк торговле. Сахара нету — стерпят, чая нету — и то стерпят, но ежели водки на фактории нет — всё, авгарат бикэл! Прощай, дорогой, стало быть. Ни чай-сахар, ни табак, ни патроны даже не спасут. Уйдут к другому купчине, хоть за сто вёрст с гаком, и пушнина вся туда уйдёт… Так что посудины со спиртом составляют львиную долю груза. Вот только не надо про монаршую монополию да казённую водку! Спирт-сырец и только так, а уж воды-то в любой речке сколько хочешь…

Не в силах более смотреть на бестолковую возню, купец повернулся и завернул в факторию. Тунгусы народишко такой — начни-ка их крыть по матушке, так и вовсе никуда не пойдут, пожалуй. Дикие люди, и тут уж ничего не поделать… терпеть только и остаётся, навроде как гнус в тайге…

В присутственной было прохладно, пахло хвоей — по углам были рассованы свежие сосновые лапки. За стойкой щёлкал счётами долговязый худой мужчина с бородкой клинышком.

— Ещё не вышли? — осведомился приказчик, не отрываясь от амбарной книги в засаленном чёрном переплёте.

— Э… — Полежаев досадливо махнул рукой. — Стихийное бедствие, а не возчики, однако.

Степан Савельич Голуб был ценным работником, не в пример тунгусам. Даром что политический ссыльный, революционер. Может, где-то там, в России, и вёл он беспощадную революционную борьбу с эксплуататорами трудящихся, однако здесь, в Сибири, бухгалтерские дела вёл справно. И стоил недорого, что тоже важно, да к тому же и не воровал… ну, по крайней мере, никакого заметного убытка хозяину не наносил. Золото, а не работник. Ежели б не задурили ему голову революционеры, так сроду бы не заполучить Полежаеву такого-то в эту дремучую глушь. Ну в самом деле, какой интеллигент сюда по своей воле поедет, из самого Санкт-Петербурга?

— Миргачен тут грозился мамонтовые бивни доставить, — Голуб перевернул страницу гроссбуха. — Рассчитываться?

— Ну а чего, бери. Добрый товар, редкий. Посмотри только, чтоб без гнили.

— Как скажешь, Иван Иваныч. Он же опять всё водкой возьмёт.

— Да пусть пьёт, покуда влазит, — купец налил воды из гранёного графина, смачно выпил. — С тремя ночёвками, так полагаю, теперь до Кежмы никак не добраться.

— Так и так бы не добрались, тропы ещё насквозь все сырые, — приказчик ухмыльнулся. — Это ж Илюшка с дружком, верно, нарочно тянет с выходом, чтоб ты, Иван Иваныч, лошадей до замора не гнал.

— Думаешь?

— Ну. Азиат же хитрющий.

Крякнув, Полежаев вышел вон, слегка нагнувшись в низком дверном проёме. Во дворе фактории пара тунгусов по-прежнему изображала деловую активность, проверяли подпруги, то-сё…

— Ещё не готовы?! — изумился купец. — Ну, Илюшка…

— Да готовы-готовы, совсем однако всё, Ван Ваныч, чево зря ругаисся? Всё, сейчас скоро-скоро пошли, однако!

— Иван, вы чего, раздумали сёдня идти-то? — подлила масла в огонь жена, Варвара Кузьминишна, статная молодая женщина лет тридцати от силы, возникшая на пороге избы с полотенцем через плечо.

— Да вот уйдёшь тут с этими, пожалуй! — Иван Иваныч в сердцах сплюнул. Достав из нагрудного кармашка часы, щёлкнул крышечкой. — Мать моя, уже четверть восьмого!

Словно проникшись наконец праведным гневом купца на шалопаев-помощничков, небеса налились вдруг нестерпимым сиянием. Режущий глаза свет затопил всё вокруг, дико заржали, забились лошади. Варвара вскрикнула, закрыв лицо руками, затылок сильно припекло, будто солнышком в жаркий полдень. Полежаев резко обернулся, однако дьявольский свет уже угас, оставив на небе белёсую полосу, клубящуюся и расплывающуюся на глазах.

— Что это… что это, Ваня?! — супруга наконец-то отняла ладони от белого, как полотно лица, в глазах плескался ужас.

— Моя знай, однако! — встрял Илюшка. — Огненный бог Огды явился!

Смирного тунгуса было не узнать — лицо раскраснелось, широко раскрытые раскосые глаза сверкали восторгом и каким-то волчьим огнём.

— Теперь всё… теперь всё!

— Чего «всё»? — осторожно осведомился Полежаев, моргая.

— Весь мир нам даст Огды! — и тунгус что-то лихорадочно забормотал-залопотал по-своему. Его напарник, молчаливый Охчен, с момента явления стоявший столбом, ответно забормотал чего-то. Иван Иваныч в который раз попенял себе, что за дюжину лет так толком и не выучил язык тунгусов. Отдельные слова, это пожалуйста, короткие фразы там, а когда вот так вот, наперебой слитная речь — ни гу-гу.

— Хм… — купец мотнул головой. — Ну-ну…

— А здорово полыхнуло, — выбравшийся из лабаза Голуб таращился на медленно тающий след в небесах. — Очень крупный метеорит. Очень. Огромный просто.

Словно в подтверждение его слов громовой удар расколол небо, стёкла в окнах со звоном вылетели все как одно.

— Мать моя…

— А знаешь ли, Иван Иваныч, из чего порой состоят метеориты?

— Ну? Из золота, скажешь?

— Ну не из золота, чего зря врать… Золотых ещё никто не находил. А вот железо-никелевые запросто. Сам видел в музее, в Питере. Натуральный слиток металлический.

Бухгалтер помолчал.

— Там, в тайге, сейчас небось тысячи пудов никеля валяются. Многие тысячи, может, даже сто тыщ. Лежит такой слиточек в воронке и потихоньку тонет в болоте. А никель, кстати, ненамного дешевле серебра.

— Бог Огды там! — выкрикнул Илюшка.

Купец тряхнул головой. Так… если ссыльный не врёт, в какой-то полусотне вёрст сейчас бесхозно валяется несметное сокровище. Лежит в ямине и болото его уже потихоньку засасывает. Надо место то срочно приметить, иначе потом хрен найдёшь и вообще не докажешь. Кто первый успел, того и сапоги. А то ведь и впрямь так до конца жизни придётся водку тунгусишкам по таёжным тропам таскать да каждую весну о цене на провоз с Парамоном Ильичём собачиться.

— Илюшка! Скидай все канистры! — обернулся к приказчику. — Охчен! Возьми в лабазе верёвки, все сколько есть забирай! Ты с нами идёшь, Степан Савельич?

— В долю берёшь, Иван Иваныч?

— Да не обижу, — купец ухмыльнулся. — Ежели не соврал, там же на всех с головой хватит!

— Бог Огды там! — не унимался тунгус.

— Да ладно, ладно! — не стал спорить купец. — Вот и встретишься с богом Огды, ежели что. И пусть он тебе первому свою волю и объявит, коли так. Весь мир передаст и прочее…

…

Болотина под копытами коней чавкать наконец перестала, и с каждым десятком шагов её вытесняла довольно крупная каменная россыпь — экспедиция выходила на хребет.

Тропа тут была едва набита, то и дело норовя пропасть совсем. Ветви словно наперебой норовили хлестнуть по лицу, и если бы не плотные шёлковые сетки-накомарники, то глаз бы уже точно кто-нибудь да лишился. Лошади, кстати, тоже уже ободрали бы бока в кровь, если бы не попоны.

— Надо было водой идти, что ли… — Голуб, не особо-то жаловавший охоту и оттого непривычный к дальним походам по тайге, заметно вымотался, то и дело отдуваясь на подъёме. — Половодье спало уже. Лодки бы взяли, да по Чамбе…

— Не говоря про то, что крюк изряден, так и лошади там берегом не пройдут. Бурлачить предложишь, Степан Савельич?

— А пёс его знает… может, и так… Тропка-то того и гляди на нет сойдёт…