Читаем Над вечным покоем онлайн бесплатно

Что есть жизнь?

Жизнь есть грустное обрастание все большими и большими числами.

Вот пятая книжка автора в «Крокодиле», а что это значит? Это значит, что недавно совсем было автору тридцать девять, а теперь уже сорок два.

И недавно многое в жизни было доступней, и всего лишь недавно в Калининграде, в гостинице «Калининград», ничего не висело и свободно гляделось в раскрытое настежь окно, а теперь висят повсеместно таблички: «Клиент, просим окна не открывать. Одно окно стоит 100 р.».

Что тут сказать?

И в себе уже не открыть окна, и открываешь в себе форточку этой книжки.

Все. Баста. Хана. Шабаш. И всего-то делов — маленькое усилие над собой, зато какие вослед открываются блага!

Метод найден, собрат писатель. Вместо трудного соцреализма раздуем пламя совсем другого течения, и вот уже можно разогнуть согбенную спину, откинуться в полукреслах, вытянуть сведенные ноги и долго смеяться позитивным раскатистым смехом.

Да. Баста. Хана. Метод найден, и не надо теперь, собрат и коллега писатель, мучиться и корпеть за столом.

А ведь мучились. Ведь корпели. Страшные были приняты муки.

Конечно, в бытность свою молодым беллетристом (исчисляется до пятидесяти лет) писалось полегче. Вдохновения почаще охватывали, творческий стих находил, внешние помехи не влияли на занятия литературным трудом. Сядешь, бывало, где-нибудь в уголку на артполигоне, обопрешь поясницу на лафет пушки-гаубицы, она садит себе во все свои 152 миллиметра, а ты пишешь себе, сучишь образную канву, ноль внимания на канонаду и прыжки лафетной станины.

И не то уже стало с течением времени, вовсе не то. Молодым человеком, бывало, личинкой писателя, эмбрионом, так сказать, беллетриста за лето на сантиметр в глубину тела прозагоришь, напутешествуешься, в одночасье сядешь за стол да и выдашь не едином дыхании монопьесу в театр одного актера.

А пропала хватка. И дерзость не та. Жизненный опыт прирос. И не опишешь уже художественно, что вполне позволял себе раньше, как монтажник Родион и бетонщица Секлетинья стояли на диабазовой глыбе и руки их сплетались, точно водоросли в проране. Ведь проходило это, на редактора проходило и на читателя, а теперь уже не напишешь, потому что имеется точное знание: ни черта никакая водоросль в проране расти не может. Хоть ты сделай ее из капрона — вода повыдерет.

Вот такая безобразная взыскательность к себе прорезается с годами в словеснике, и стало для него писательство — не столько вписывать в текст, сколько вычеркивать из него, и садится окончательный вариант текста, как хлопчатая ткань после стирки и декотировки, и нету его, сошло целиком младое всезнание, какое уж там всезнание, когда тебе до сих пор не удалось дорыться в источниках, как звали двух арьергардных слонов в армии Ганнибала.

Трудно писать, сочииительствовать после пятидесяти. Чу — ребенок где-то шумнул — и утеряна счастливая мысль, и подходишь к окну, долго глядишь в окно, и на тротуаре в этот ранний утренний час возле сводной афиши кино уже вьется толпа затеявших прогулять учащихся; и, оглядываясь, переведя взгляд в комнаты, видишь трехлитровую банку из-под томатов, на которую вот уж полгода надет женин парик для придания естественной формы, и вспоминаешь, что это уж третья жена, молодая, что полгода никуда не ходили ввиду писательского порыва, никакой личной жизни, и надо бы куда-то пойти… «А вам не хотится под ручку пройтится?» Ну, конечно же, в Литфонд надо пойти, попросить еще ссуду под скорейшую реализацию замысла. Благо и фраза уже приготовлена для литфондовских скаред, замечательно убеждающая:

— Товарищи, да как же резануть мне ссуду под почти готовый роман? Печка, товарищи, должна нагреться сама, прежде чем требовать тепла от нее.

И идет писатель по городу — парафиновая кабинетная бледность лица и витание в неконкретных сферах. И мысли: «Умру, а столько еще не успел воплотить, поделиться наблюденным и точным».

Отвратительная картина, и с этим надо кончать. Хватит, коллеги, этой множественности воплощений и желаний поделиться чудовищной суммой наблюденного в жизни. Это в конце концов негуманно в отношении экзаменующихся масс школьников и студентов. Подумать только, какую прорвищу тем для сочинений обрушивает на школьников и студентов один только Пушкин, — так еще и разукрупнять этот ряд? Кто это выдержит, какой школьник, гепетеушник, студент? Это надо уже иметь не черепную коробку, а черепную шкатулку. Нет, надо кончать с этим словотворческим многотемьем и пестроцветьем, с этим вынашиванием замыслов и домами творчества. Нечего писателям загружать собой дома творчества, когда эти дома так любы заведующим секциями трикотажа и свояченицам командиров производства. Долой дома творчества. Писатели — на почту! Урежьте себя от задавания себе вопросов. Вопросов всего два, и они напечатаны на почтовых конвертах:

КУДА?

КОМУ?

Все остальное — наносное.

Странный и нервно изношенный писатель Икс, вы написали повесть, напечатали ее всего один раз, и вот гнете спину над пьесой. Это бред. Зачем вам писать еще? Разве вы не знаете, что есть писатели, которыми напечатано много больше, чем написано? Они есть, и они процветают. Можно вызвать на себя благоденствие, будучи автором всего одного рассказа. Несите его на почту, отправляйте в триста печатных органов — и рыжая нива рублей необозримо заколышется перед вами.

Смотрите, сколько печатных органов в нашей стране! Издательства литературные, ведомственные, газеты, многотиражки… Бери рассказ, стишок, бери страну и запускай по ней рассказ хоть по часовой стрелке, хоть против.

Вы, потный стилист Зэт, изучаете реалии в жизни и в публичных библиотеках, вы тревожите ночью звонком дядю жены, дизелиста, чтобы узнать, режется ли ножом обычная солярка в Антарктике или смерзается в камень? Скажу вам: остановитесь в своих изысканиях. Не надо себя изнашивать. В здоровом топтании на месте есть очевидная польза. Сберег себя и не изнурил литературным разносолом читателей переводчик Сандро Тхапсаев, в один день затоварив «Узкими брюками» Мартти Ларин шесть изданий страны, на тысячи км разбросанных друг от друга.

Иван Пьявченко стихом «Мой город» охватил пять климатических зон.

Антон Шрифтштеллер стихотворение «Сверстники» пропустил через книгу плюс тьма газет и журналов.

В. Кошонцева с Амангельды Лукумовым забинтовали земной шар, как от флюса, парой стихотворений.

А вы все пишете новенькое, тогда как есть авиапочта с заказными письмами и уведомлением при вручении.

А вы все изматываете себя и вскрикиваете по ночам, тогда как можно спокойно спать, видя во сие перистые облака и дачные цветы золотые шары.

А вы все выкраиваете минуты тишины и уединения, тогда как можно спокойно жуировать жизнью и временем, садиться перед телеэкраном с рюмкой водки в руке и слушать, как голосом домового с печной вьюшки вещает телекомментатор:

— Вынимание, вынимание, сегодня у нашей дружины серьезный соперник — «Стандард», бельгийская команда из Бельгии, тем более судит встречу австрийский судья из Австрии…

Не делайте глупостей, топчитесь на месте. Фельетонисты? Эти писчие бандиты с авторучками наперевес? Они нипочем нам, исповедникам нового литературного метода. Мы в русле легального получения денег. Плагиат? Какой возможен плагиат у самого себя? И не компиляция тоже. Не реминисценция. Выкусите!

Прелесть. II нет никакого разливанного моря литературы, разбегания глаз у книжных прилавков страны, шуршаний оглавлениями и каталогами, что голова идет кругом. Зримо упрощена схема жизни читателей: десять повестей на страну, восемь пьес, тридцать четыре стиха и жменя рассказов. Никакого забивания голов читающей публике.

А если принадоел, приелся стишок (все же не «Буря мглою», не «В рассветном холоде заголубели долы»), то можно название переновлять. Скажем, был у хваткого В. Кулиша стих «Ручей и песня», от множества перепубликаций приелся массам как таковой и вот уже внове взлетел он на шесток «Сельской нови» — «Ручей цыпленком»… А поскольку есть еще издания, возможны варианты: «Ручей ягненком», «Ручей слоненком», «Ручей бочонком» с итоговым «Ручей так».

Точно так и с рассказами. И коли уж чуткий Изольд Навумов подогревает, что рассказ приедается, то обязательно «В тихую стынь» сменится у него на «Поединок», потом и «Поединок» тихой сапой переновится, сменив начальные и конечные фразы, потом возникнет «Кадры расскажут» (он же «Баллада о Семгушкине») и «Полет «Шмеля» (он же «Над границей»).

И тут вам — база прочного писчего процветания, и тут вам — стройная духовная жизнь для читателей неоглядной страны.

Один недостаток метода — большие почтовые траты на авиа. Но если свести знакомство с пухленькой экспедиторшей из какого-нибудь там главка землетрясений и пыли, да будет та экспедиторша законвертовывать тексты в казенных пакетах, то решена проблема. Тьмы печатных изданий будут вами задействованы, возможно, последует назначение классиком, вселенская пригрянет известность, и даже у окулистов в больницах будут таблицы с твоим текстом: руЧЕЙ Бот ИнКОм

Товарищ, не откажите мне во внимании. Позвольте приковать его на четверть часа к животрепещущей вопиющести.

Всяк живущий на земле боится то того, то сего. Кто боится лягушек. Кто — участкового. Кто — онкологии. Нет числа разнородности человеческих боязней и страхов.

Я тоже боюсь. Я боюсь человеческого автоматизма поступать или оценивать события как-либо однообразно. Думать о том ли, о сем ли всю жизнь неизменно. Я боюсь непереоценок ценностей, которые многим производить просто лень, если за этим не стоит ничего зловреднее.

Человек шагает по улице. Совершенно наш человек, плательщик, кружковый самообразованец, семьянин. И вот происходит несчастье: открыт люк мясного отдела в гастрономическом магазине. И человек сверзается в люк, с грохотом, вниз головою скользит по обитому жестью пандусу, вылетая к мясникам на разделочную колоду.

Что с ним будет у мясников? Страшное дело — автоматизм.

Но все зависало авторское перо над бумагой, а нс касалось бумаги. Может, зря затевать все это писание? Может, единично это мое отвращение и легкий ужас к автоматизму деяний.

Не единично. И вот я пишу. А разделил мои страхи Дружинин Ю. из Ухты. Он жертва автоматизма в оценках духовной своей категории.

Папа тов. Дружинина, сообщает он доверительно, был мещанином. Мама тоже. Себя товарищ Дружинин считает тоже мещанином — преемственность поколений.

А теперь поковыряемся маленько в вопросе.

Да, может быть, ветхозаветные мещане где-нибудь в Богодухове или Торжке были унылыми лабазниками, мастерами подсолнечного досуга. Сядут, бывало, бабуля с дедулей под древовидной геранью да столь нагрызут скорлупок за вечер, что, выложи их в Арктике темными сторонками кверху, покроют они всю Арктику, и потает ледовая шапка Земли, и второй настанет потоп.

Да, скудны духовными устремлениями были бабушка с дедушкой. Намнутся гречишных блинов, почешет дедушка меж лопаток костяным крючочком китайской работы, перекрестятся оба-два на икону «Двунадесятые праздники» да и в кровать с железными шишечками.

А что выходит в силу автоматизма? Так называемая интеллигенция, привыкши травить мещанина, привыкши считать, что в Мещанине ничто измениться не может, продолжала шпынять мещанина «мурлом», геранью, периной и семечками. Тогда как? Мещанин уже вовсю крутил патефон, пасынковал зарубежное растение фикус и, приходя со службы, был уже значительно выше того, чтобы просто слоняться по квартире, приставать к членам семьи.

Да, сказать этим интеллигентам, уклоняющимся от переоценок, — мещанин выписывал уже и газеты. Вы спросите его про инициалы Папанина, и он вам твердо скажет:

— И. Д.

Также радио висело у мещанина на стенке, и рубаху распояской давно он не носит, и наливками не пробавляется — пьет государственную продукцию, подсолнухи не грызет, и работает в самых разнообразных сферах, вплоть до дипломатической. И член ОСОАВИАХИМа он, и на турнике может запросто подтянуться одиннадцать раз — а ему все кричат и кричат:

— Мурло! Мещанин!

Граждане автоматисты и непереоценщики, вы неправы. Зря кричите вы о «мурле» тов. Дружинину из Ухты. Что там дедушка его или бабушка! Даже по сравнению с батюшкой и матушкой совершил он грандиозный духовный скачок.

Просим встать к зеркалу, вы, уничижители мещанского достоинства: чем вы лучше? У вас башмак на платформе? У мещанина ж еще платформистей. А что за мерзость, чем ясе это пахнет от вас? Да никак лосьончиком «Чебурашка»? А от мещанина пахнет не менее, чем шампунем «Париж-суарэ-партуз». И рубашка-батник на нем типа «Челленджер», и часишки электронные взамен механических.

И какая уж там герань, дорогой дружок-обличитель. У мещанина от герани теперь аллергия, герань для него — аллерген. Разве что изысканные сорта орхидей из Латинской Америки разводит нынче мурло, из тех, что растут на востоке бразильского штата Рио Гранде де-Сул.

И давайте-ка посравнимся в смысле образовательных цензов.

У вас что, педагогический? А у нас университет, биофак.

Ах, вы еще в самодеятельности шлифуете голосовые связки самодельным бель-канто? А у нас два курса консерватории по классу рояля. Ушел, покинул ввиду крепитации пальцев. Иностранный язык? Да так, владеем маленько латынью! Или предпочитаете пообщаться на наречии индейцев-тлинкитов? У нас как раз подоспела диссертация по этой тематике.

Также: что это, мы стоим да стоим? Это ваш мотоцикл «ИЖ-Планета»? Не сезон уже ездить на мотоциклах, вот и осадки идут в виде мокрого снега. А сядемте в мой автомобиль ВАЗ. Вы где живете? В Бибиреве, в седьмой части света? А я тут недалечко, перебиваюсь на улице Герцена. Заедем?