Читаем Фельетоны онлайн бесплатно
Моя фамилия — Моралевич, зовут Александр Юрьевич. Множеством людей считалось, что это ловко придуманный псевдоним. Поскольку с инициалом, поставленным перед фамилией, все приобретает совершенно обратный, полярный смысл. Так нет же: и фамилия, и остальное — всё подлинное. А "Александр" по-гречески обозначает — "защитник людей".
Уроженец 1936 года, печально известный Дом на набережной, внук зловещего врага народа (по разряду морского и речного транспорта) А. С. Зашибаева.
Уведя семью из квартиры на расстрел и каторгу — опергруппа во главе с чекистом Биллихом, обнаружив крайнюю проницательность, какая антимарксистская и антисоветская гадина может вырасти из двухлетнего вражонка — предприняла элегантнейший ход к его истреблению: вражонка бросили подыхать в опечатанной квартире. Но, квалифицированно рожденный в роддоме им. Грауэрмана — вражонок и стервец коварно выжил. (Как изуверски выживал и впоследствии.)
В юниорском возрасте писал стихи. Почему-то все больше о воздухоплавании. И разве это были посредственные стихи?
И кончалось все это строками о советском истребителе, сбитом "Аэрокоброй" на корейской войне:
Конечно, ни к каким свершениям не звали такие стихи.
И сборник такой мог быть издан разве что в издательстве КГБ под общей редакцией НКВД.
Ввиду означенного я на десятилетия ушел в прозу: эссеистику и фельетонистику. Где достиг знаменательных успехов. Скажем, за все годы проживания в СССР Иосифу Бродскому удалось напечатать всего ЧЕТЫРЕ разнейтральных стихотворения. А мне (за пятьдесят лет работы в отечественной печати) удалось напечатать аж ШЕСТЬ сочинений слово в слово так, как я их написал.
Самой редкой профессией в СССР и России является вот какая — Патриарх всея Руси. Включая господина Ридигера, нынешнего патриарха. Если не ошибаюсь, Патриархов за сто лет было четыре.
Второй наиредкой профессией бытует вот какая: фельетонист. За сто лет в стране их было пятеро. (Этих безумцев никогда и нигде не бывает помногу. Вот уж, казалось бы, США с их свободой печати. А кого назовем? Всего-то Арт Бухвальд да Рассел Бейкер.)
Стало быть — пятеро. Сперва наличествовал Михаил Кольцов (расстрелян по приказу Сталина). Затем были Илья Ильф и Евгений Петров. Илья Арнольдович сподобился умереть собственной смертью, успел. Евгений Петрович, не написав после смерти соавтора ни единой фельетонной строки — разбился на военном транспортном самолете, могилы нет. Затем был — и очень накоротке — блистательный Леонид Лиходеев. Одно из сочинений, которое мне посчастливилось напечатать без цензурирования и грабительских правок — был некролог по поводу кончины Леонида Израилевича. Назывался он (заимствовано у Хемингуэя) "Какими вы не будете". Именно из рук Лиходеева, уже вконец затравленного, я и принял знамя отечественной фельетонистики на сорок пять последующих лет, по сегодняшний день. Хотя жанра этого как и многих индустрий, а равно и законности — ныне в России нет.
Но как же быть с тысячами людей, которые были назначены фельетонистами или таковыми себя считали? Да вот хоть: до весьма зрелого возраста сам М. А. Булгаков считал себя маститым фельетонистом!
Но в чем и заключается отличие великого мастера от тысячеглавой шушеры, которая неизменно рассуждала так: ежели в тексте два раза употребляется слово "Доколе?" — то это критическая статья. А если "Доколе!?" употреблено более четырех раз, да еще и с восклицательным знаком — то это уже по всем статьям фельетон.
А Булгаков, как-то собрав в кучку все свои фельетонные экзерсисы, перечитал их, должно быть, ужаснулся при этом и, должно быть, сказал себе: Миша, все, что ты наварганил под рубрикой "фельетон" — кошмарный ужас. Никогда, Миша, не приближайся к этому жанру, здесь ты ничтожен и жалок. И всячески скрывай, чтобы не пятнать свое имя, что когда-то пробавлялся фельетонистикой.
И скрывал. Переключившись на создание "Мастера и Маргариты", "Собачьего сердца" и др. Да еще каких "др"!
Ну, а что же Моралевич, которому официально было запрещено, в отличие от четырех его предтеч, писать фельетоны-ревю, фельетоны-обозрения да и просто обобщающие фельетоны, поскольку обобщать, как ему внятно и командно разъяснили, в стране имеет право только одна организация — ЦК КПСС?
А пытался, как мог, продираясь сквозь сонмы вивисекторов прозы, беллетризовать конкретику. Но заместитель нашего отечественного Дэн Сяопина, А. Н. Яковлева, человек в лиловой рубашке с зеленым галстуком по фамилии Севрук все равно бесновался в Агитпропе ЦК: поглядите, в журналах, газетах эти верные подручные партии, журналисты — конструктивно критикуют, порой даже развенчивают, но ведь этот, из "Крокодила" — он не пишет, он УБИВАЕТ!
И нечего возразить. В стародавние годы художник Иосиф Игин делал мой шаржированный портрет, к которому полагалось присобачить эпиграмму. Я-то хотел, чтобы сочинил эпиграмму дружественно ко мне настроенный А. Рейжевский. А Игин привез меня к беспощадному, отчаянной зубодробительности поэту Раскину.
— Ну, уж вы, поди, мне и нагадите, Александр Борисович, — загрустил я. — А окажись вы еще и антисемитом — тогда и вовсе мне не сносить головы.
— А уже и нагадил, — сказал Раскин. —
Нынче, в эпоху пиара и беллетристической жути, когда уже все повально — романисты, и полчища дамочек, и Ксения Стульчак, и Хакамада, и полчища адвокатов — отовсюду доносится:
— Я — автор девяти романов!
"Она — автор одиннадцати романов!"
К сожалению, нынешние романисты не следуют осторожной и самосохранительной практике заключенных из зон особого и строгого режимов. Когда, допустим, ЗК Афанасьев с девятью доказанными следствием эпизодами растления малолетних и тремя убийствами, из коих одно — изуверское, клянется коллегам по неволе:
— Нету, пацаны, на мне никаких девяти растленок, нету, зуб даю. Один есть эпизод, и то по согласию. И убийство на мне одно, без изуверства. В состоянии аффекта и самообороны.
Точно так и я не отягощал население страны девятью романами, изданными полуторамиллионным тиражом. А имею всего один двухтомный роман "Проконтра", изданный тиражом в 300 (триста) экземпляров. С безобразным эпиграфом: "Коммунизм — это засуха пострадавшая от наводнения". И это извиняет меня перед гражданами страны. После чего я простился с прозой.
И вот — многие поэты переходили с возрастом на прозу: Пушкин, Есенин, Пастернак…
Будучи, видимо, человеком шиворот-навыворот — я в старости перешел на стихосложение. Любимейший мой писатель Исаак Иммануилович Бабель говаривал о себе: "Я — человек с раньшего времени". Также, будучи человеком с раньшего времени, я очень приобвык к издаваемости на бумаге. Но на родине для меня уже давным-давно не находится бумаги, поскольку вся она, видимо, употребляется на постановления Думы в первом, втором, третьем и прочих чтениях. Поскольку на родине все еще велик ряд недоотраженных на бумаге как отечественных, так и зарубежных сисек и жоп.
Ввиду таких обстоятельств я и вышел со стихами в интернет.
Тридцать лет, претерпевая различные тяготы, мне удалось проработать в журнале "Крокодил". И среди тысяч приходивших мне писем было процента два таких: "Ты погоди, полужидок, тебе родина еще намотает кишки на кулак!"
И родина, надо сказать, не была в простое, мотала. Но то ли диаметр кулака у родины был недостаточен, то ли метраж моих кишок велик — кое-что во внутренностях у меня сохранилось. И на что уж двенадцатиперстная кишка — с неё бы эти самые персты обдирать да обдирать, а перстов семь и по сей день наличествует.
Но и теперь, в интернете, я изнедоволил нескольких человек своими стихами. И получил отзывы в столь знакомом всем нам стиле: "А ты кто такой?" — и: "Пойдем, выйдем!"
Вот этот текст и есть сжатое разъяснение, кто я таков и откуда посмел взяться. Но взялся и готов выйти с кем угодно в любую из всероссийских подворотен. Последнее тем более осуществимо, что в нынешнем состоянии отечество мое является сплошной всепланетарной подворотней.
Беда. Стилист и вполне сложившийся российский словесник, с удрученным лицом и погашенностью во взоре он приехал ко мне и сказал:
— Да, я знаю эту международную истину: если хочешь избавиться от кого-то — одолжи ему денег. Мне не хотелось бы разрывать с тобой отношения, но ссуди мне полторы тысячи долларов. Мне жизненно необходимо. Всего мне нужно пять тысяч. Если я их добуду, то уже через месяц все верну кредиторам. Даже под тридцать процентов сверху. Я завязываю с мужской беллетристикой.
— Что же назрело у тебя, что прощаешься ты с писательством? Открываешь ларек чипсов "Лэйс"? Или ферму бойцовых пернатых?
— Нет, — сказал бедолага. — Вовсе из писательства я не уйду Просто — теперь совершенно невозможно издаться, будучи мужчиной. Поэтому я ухожу в трансвеститы. Операция переделки мужчины в даму стоит пять тысяч. Посуди: самым большим тиражом в мире издана Библия. На втором месте Шекспир На третьем с полным собранием сочинений был этот, сырокопченый, что лежит в Мавзолее на Красной площади. А теперь его турнут с третьего места наши Агаты Кристи для бедных: Маринина и Донцова. Вон — "Эксмо" с ликованием извещает: тиражи издания Марининой перевалили за 30 000 000 экземпляров! Ленин, есть мнение, затер в России всю эту бузу — мстя за брата. А Донцова, шлепая свои романсетки, обществу мстит, должно быть, за папу. Папа-то её, Аркадий Васильев, и по разряду графоманов нынче не числится, а коммунистами был разнаряжен как общественный палач на процессе Синявского и Даниэля. А теперь что? Интеллектуала, гражданина, ясное солнышко — только посмертно издали Синявского, и каким тиражом? Кот наплакал: 1500 экземпляров! А Донцова, мстя за папу, ломит тиражи миллионами. Да с последующей экранизацией! Так что все: переделываюсь в бабу. Со сменой не только пола, но и фамилии. Имя выигрышное у меня — Александр, а фамилию сменю на "Маринина". Получится как у той: Александра Маринина. Я из предвыборных технологий это заимствовал. Там один кандидат под фамилию другого подсовывается, чтобы переять голоса. А я перейму у Марининой тиражи. Мужиком сочинительствуя — у меня в кармане вошь на аркане, блоха на цепи. И спрос за качество, за знание материала лютый. А по дамскому разряду — все позволительно. Ты глянь: Татьяна Устинова, "Эксмо" уже про нее изоралось: "Первая среди лучших!". "Звезда стильных и современных детективов!" Купите "Миф об идеальном мужчине", а всего шестнадцать романов. "Книги, которые хочется перечитать!" А читанешь — там сплошное: "Ледяной бетон внутри его вибрировал от страха". Из "его" куда дела Устинова первополагающуюся букву "н"? Да и вся фраза вибрирует от дебильности к идиотизму. Опять же: напиши я, мужик, что какой-нибудь мой персонаж орудует чугунным ломом — с меня критики шкуру сдрючат: инженер человеческих душ, где это ты на планете наблюдал чугунный лом? Уж на что у России всегда свой третий головотяпский путь — но и в России нипочем не найти, даже в Сочи, где металл не так хрупок, чугунного лома. Так что — бабам в писательстве все позволительно. Опять же — язык. Коль ты писательница — тремя тысячами слов обходиться можно вполне. Гони строку незамысловато, коротко, вроде ремарок к пьесам или сценариям — и полный ажур: "входит", "выходит", "выбивает соплю" (тут сразу тебе типизация человека из низов, потому что сморкаться могут только люди элиты, ну, Лужков, политолог Павловский, оборонный министр Иванов), "сбивается с панталыку", "обдристывается". Так что кто куда, а я в трансвеститы. Обмозговал уже все. Левую бюстину закажу размером поменьше, как у этой, у прикремлевской стенальщицы Памфиловой — можно будет вплотную придвигаться к письменному столу, А правую попрошу изготовить поразмерней, как у вице-спикера Слиски. Такую бюстину выложить на стол — и вполне можно использовать вроде муштабеля для поддержки руки. Ну, как художники, чтобы кисть в руке не дрожала, При долгописании очень помогает. А все остальное дамское попрошу изготовить по образу и подобию Ксении Собчак. Вот те и путь к успеху. Мужского пола беллетрист — ему кругом от ворот поворот. Мне уж сколько раз в издательствах говорили: у вас не только раскрученности — и раскляченности нету!
Что ж, мой писательский друг, пожелаю тебе в новом качестве счастливого плавания. Семь футов под клитором!
И точно: дела его (то есть теперь её) по разряду пиф-пафистой кровопролитной литературы пошли в гору. Выражаясь стилем этих книжек — самородок её таланта бил фонтаном почем зря. На день рождения я подарил ей бидэ. И есть слух — скоро сам Соловьев, что закономерно, пригласит её для судейства в телевизионном шоу "К барьеру!", ибо это как раз та ля фам, которую читательские массы шерше.
Таково поветрие и болезни роста. Былая культура чтения раструхлявилась, приказав долго жить. А у вновь народившейся российской девицы-культуры естественные возрастные прыщи на лице: тазобедренные амплитудницы и визготухи, которых нам выдают за звезд, сочинительницы детективов, которые есть все те же возрастные хотимчики на лице новой российской словесности. И потому спешите обогатить свой внутренний мир "шоу-детективами" Галины Куликовой "Рукопашная с купидоном" и "Правила вождения за нос". В самом деле, чем еще прокормиться даме, если ее не выучили на прядильщицу или кассиршу? И ну вас в баню, ныне забытый Маяковский, горестным басом вопрошавший: "Скажите, зачем, для чего вы пишете, что вас, родимые, со словом свело? А знаете; если не писал — разбоем занимался Франсуа Виллон".
