Читаем На земле московской онлайн бесплатно

За десять дней до того рокового события, которое сразу изменило тысячи и миллионы человеческих судеб, — старший лейтенант Андрей Савин экспрессом Владивосток — Москва отправлял жену с двухгодовалой дочкой.

Эта поездка была решена еще зимой по настойчивой просьбе бабушки.

«Старею я, надо бы повидаться и познакомиться со своей правнучкой Наденькой. Уважь мою просьбу, Катюша».

Молодому мужу было грустно расставаться с женой. Приходилось утешать себя тем, что месяц — не год, переживет как-нибудь, а в июле у него отпуск и тогда они опять будут все вместе.

— Смотри, не очень там привечай своих бывших поклонников! Я ревнив, — маскируя тревогу шуткой, наказывал Андрей Кате.

— Хорошо, учту! — улыбаясь, отвечала она из окна вагона.

Андрей все смотрел и смотрел на нее, и у Кати вдруг защемило сердце: «Уж ехать ли?»

Поезд тронулся, муж побежал за вагоном, размахивая фуражкой. Наденька заплакала, и Катя почувствовала, что и она еле сдерживается.

Три года назад ее провожали во Владивосток к Андрею чуть ли не всей сменой во главе с мастером: «Свою заводскую девчонку с «Шарика» замуж отдаем» — и наказывали непременно быть счастливой.

— Легко сказать — непременно! Ну ладно уж, постараюсь! — серьезно обещала невеста.

Молодая жизнь постепенно налаживалась. Муж по утрам уезжал на работу, а Екатерина садилась готовиться к экзаменам в вуз.

Муж — до чего непривычное было для Катя слово! Но что поделаешь, женщина, которая ходила к ним убираться, всегда спрашивала ее так:

— Твой хозяин дома?

С подготовкой в вуз ничего не вышло из-за Наденьки. Поняв, что у нее будет ребенок, Катя грустно поплакала. Кончались золотые беззаботные деньки, и как быстро!

— Вот подрастет малыш, нажалуюсь ему, что ты не хотела его, глупенькая мама… — стыдил ее Андрей.

Катя снова принималась реветь, уже в голос, уткнувшись мужу в гимнастерку. Какая она еще мама, страшно подумать даже!

Андрей гладил жену по волосам, целовал солоноватые глаза и щеки…

…В Иркутске в купе принесли телеграмму: «С к у ч а ю  ж д у  с в и д а н и я  ч е р е з  м е с я ц  А н д р е й». А Катя уже вся теперь была захвачена тем, что ожидало ее впереди: брат Слава, бабушка, заменившая им мать, когда они осиротели, подруги по общежитию и, конечно, цех, куда она поспешит наведаться в первый же день!

В Москве Катю с дочкой никто не встречал, — сама так пожелала и не сообщила о точном дне своего приезда.

С помощью носильщика Катя благополучно сделала пересадку на пригородную электричку. В ушах все еще стоял шум семидневного экспресса, и немного кружилась голова. Наденька сладко спала, не разделяя волнения матери, — впрочем, когда чуть позднее она увидела перед собой доброе лицо незнакомой старушки, то сразу потянулась к ней.

В родном подмосковном городке все было так же, как прежде: деревянная пожарная каланча на площади позади трибуны, небольшие домики с покрашенными охрой палисадниками, в них левкои, золотые шары, запоздавшая с цветением в этом году сирень. Центральные улицы вымощены булыжником, тротуары деревянные или из утрамбованного щебня.

Сколько километров наскакала тут на одной ножке белобрысая тогда девчонка!

Бабушка открыла калитку перед домом. Вышли из своей половины соседи Лунины: «сам», «сама» и сын Виктор.

— С дорогими гостями вас, Аграфена Егоровна, — пропели они хором, потом поздоровались с Катей, — все так, как она воображала в дороге.

Сияющая бабка похвасталась:

— Провожала одну внучку, а встретила двух. Наденька сразу меня признала, потому, значит, родная кровь!

В доме ничего не изменилось: цветы на окнах, зеркало в простенке, стол, шкаф, — все на привычных местах.

Аграфена Егоровна хотя и жаловалась в письмах на свою старческую немощь, — на вид была бодра и деятельна.

Зато Славу не узнать: Катя оставила его замухрышкой мальчиком, а сейчас стоял перед нею красивый белокурый юноша.

— Штиблеты не успеваю покупать. Сорок первый номер уже не лезет! — то ли пожаловалась, то ли восхитилась бабка.

Катя заглянула во все уголки дома: воспоминания обступали ее отовсюду. Школьные годы, заводские, когда она приезжала сюда по выходным из общежития, «доандреевская эпоха», — как в шутку называла этот период Катя.

Отношения бабушки и правнучки сразу наладились. Аграфена Егоровна выкупала девочку в корыте, усадила ее в Катино креслице с полочкой-столом, извлеченное с чердака, и Наденька, очень довольная, красовалась в нем.

Катя со Славой вышли на крыльцо, брату не терпелось показать сад.

— Смотри, сколько завязей, — говорил он, ныряя под ветками яблонь. — Урожай будет.

Он вел сестру к их столику со скамейкой. Теперь садовый столик назывался «творческим инвентарем», потому что Слава пристрастился на нем писать стихи.

— Есть новые? — поинтересовалась Катя. Она была у домашнего поэта главным критиком.

За забором раздался свист, это мальчишки вызывали Славу. Он в растерянности взглянул на сестру: «Отзываться или не отзываться?» И, получив согласие, перемахнул через изгородь.

Катя присела на скамейку: до чего она любила эти дворики с фруктовыми деревьями и грядками лука! В то последнее перед отъездом лето они с Андреем часто просиживали здесь вечерами.

Кое-кто из знакомых поговаривал: по расчету выходит девушка, просто жалко хорошего парня потерять! А соседи Лунины, то «сам», то «сама» напевали бабушке в уши:

— И куда едет… когда женихи под боком!

— Это на кого же вы намекаете? Ой, что-то я не соображу никак, — простовато восклицала бабка, взглядывая на супругов.

Григорий Петрович откашливался, сотрясая свои широкие костлявые плечи.

— Да вот хоша бы наш Виктор! — Он в расстройстве сказал «хоша бы», как говорили у них в деревне, но не стал поправляться. — Екатерине восемнадцать стукнуло, чего горячку пороть, теперь ранние браки не в почете… Вместе с Витей росли, знают друг друга с пеленок. Мы с женой давно это дельце обсудили…

Аграфена Егоровна только руками всплеснула: вот с каким дальним прицелом люди живут! И по-старинному поклонилась в пояс:

— Спасибо за честь, соседушки, только Катюша наша свою судьбу сама обдумала, и я перечить ей не могу, не стану. Андрей Савин — жених завидный, а как у них жизнь сложится — того никто угадать не может.

— Нашли жениха, да Виктор моложе меня… как им в голову взбрело! — посмеялась Катя и после этого заметила, что молодой сосед и впрямь будто влюблен в нее. Что ни день, то букет — все палисадники на их улице опустошил!

…Катя улыбалась. Вырос ее отвергнутый жених, в папашу ростом пошел: потолки головой подпирает. Подошла бабушка сзади, пробормотав:

— Дай я тебя поцелую в темечко, — чмокнула Катю в волосы, присела рядом. — Ни капельки ты не изменилась, как я посмотрю, Катенька, еще пригоже стала! С Андрейкой-то хорошо живете? Он вроде парень покладистый.

— Хорошо, бабушка. Не ошиблась я в нем.

— Счастливая ты, девонька. И дочка твоя — клад золотой. Спит сейчас на веранде, Славин диван облюбовала.

— Ох, и соскучилась я о тебе, старушка моя милая, — проговорила Катя, обнимая бабушку за плечи.

— Так вот они где скрываются, — донесся до них чей-то молодой голос, и между ветками яблонь появилась Нина Полякова, подруга Кати, в сопровождении Виктора Лунина.

— Я не одна, — сказала Нина, указывая на спутника. — Приехала из Москвы, кричу, кричу, в доме ни души, один спящий младенец.

— Надеюсь, ты догадалась, какое отношение имеет ко мне этот младенец?

Нина снова засмеялась.

— Догадалась. Дочурка твоя. А ну покажись, покажись, как ты выглядишь в мамах…

Аграфена Егоровна только руками развела: хоть бы поцеловались после разлуки, три года почитай не виделись. Вот всегда они так, — со стороны будто не подруги.

Катя встала, в свою очередь оглядывая Нину. «Корпусная», по выражению бабушки, в цветастом платье, она показалась ей пополневшей.

— Цветем и прибавляем в весе? — любуясь подругой, не удержалась Екатерина, давно зная ее уязвимое место: Нинка, как огня, боялась пополнеть.

— Да, и цветем, а почему бы нет?

Нина щурила глаза, вертелась в каком-то странном оживлении, позабыв поздороваться с Аграфеной Егоровной.

«Ба, ба, да она никак с Виктором кокетничает, потому и притащила его за собой…»

— Даня жив-здоров, надеюсь? — желая привести в чувство свою взбалмошную подружку, пренебрегая присутствием Виктора, спросила Катя о Даниле Седове, которого заводская молва давно нарекла женихом Нины.

— Жив-здоров, хотя и сохнет по мне. И представь, это не мешает ему продвигаться по служебной лестнице: теперь он уже не просто мастером, а старшим работает! — с нотками хвастовства в голосе ответила Нина не столько для Кати, сколько для Лунина.

— А ну-ка посторонись, — попросила бабушка, выходя из-за столика. Она миновала было Нину, потом вернулась, расцеловала ее в обе щеки, ворчливо приговаривая:

— И за что я тебя люблю, сорока-трещотка, один бог знает!

Заговорили об общих знакомых, — вернее, Катя выспрашивала, а Нина рассказывала, то и дело поправляя на коленях фалды расклешенной юбки. Виктор пристроился на траве — весь внимание: улыбается, кивая головой.

— Представляешь, Катя, наша Елизавета Вагонова в техникум поступать надумала. В ее-то годы!

— А на работе как у нее? — спросила Катя.

— В передовых числится, где не возьмет умением, там глоткой вытянет! — единым махом отрапортовала Нина и сама первая рассмеялась.

Виктор посмотрел на Нину с нескрываемым обожанием: ему бы так уметь одной колючей фразочкой «прикончить» человека! Но… кажется, он тут становится лишним. И молодой человек встал.

Воспитание было коньком Виктора. Свои взгляды на этот счет он обстоятельно изложил однажды в школьном сочинении на вольную тему, где доказывал, что ребенок, почему-либо не получивший с детства правильного воспитания, став юношей, вполне может исправить досадный пробел собственными силами. Вот он, например!

Соседки не уставали твердить Валентине Степановне, какой у нее степенный, с хорошими манерами сын, а уж пройдет — будто на машинке прострочит: любо-дорого посмотреть!

Он и сейчас перед девушками постарался пройти этой самой отрепетированной перед зеркалом походкой!

— Ты не находишь, что он на Есенина похож? — спросила Нина у Кати, провожая Виктора взглядом.

— Нет, не нахожу, — с иронией отозвалась Катя. Нина оставалась Ниной с ее очередным приступом восторга перед вдруг «открытой» мужской красотой. В цехе у нее чуть ли не все парни недели по две побывали в красавчиках, потом Нина в них разочаровывалась. Такая же участь, наверно, ожидала и Виктора Лунина. Нина упряма — ее трудно убедить, что не внешняя красота в человеке главное.

— Да-а-а, тебе хорошо, у тебя Андрей и видом взял, и человек что надо! — по-детски выпячивая губы и растягивая слова, возражала она подруге.

— Ну ладно, пошли чаи распивать, — добродушно посмеиваясь, заключила Катя. — Я теперь снова займусь тобой!

Аграфена Егоровна видела с крыльца: идут две подружки, держатся за руки, одна повыше — Катя, другая пониже. Три года жизни почитай они провели в общежитии, как сестры родные, хотя случалось, ссорились иногда, дулись друг на друга.

— Ну, насудачились? — спросила бабушка. — Пора и горлышко чайком прополоскать. А кавалера где потеряли?

— Я тут, — отозвался Виктор. Чуть заискивающе улыбаясь, с книгой в руках, он поднимался с травы, точно с коврика. Светлая шевелюра его, зачесанная назад волосок к волоску, была в идеальном порядке, костюм не смят, и ни одна травинка не висела на его брюках.

Нина с удовольствием оглядела кавалера.

— Поджидал меня, мой верный паж? Бабушка, приглашайте и Витю с нами чай пить!

Слава успел к столу: голова мокрая от купания, синяя рубашка прилипла к спине. Ватага таких же возбужденных, с прилизанными волосами мальчишек прошла мимо палисадника, бесцеремонно заглядывая в раскрытые окна. Аграфена Егоровна знала всех ребят наперечет. Она попеняла внуку:

— Позвал бы товарищей в дом, им, наверно, на Катю посмотреть хочется. Познакомил бы…

Слава насмешливо фыркнул, до того нелепым показалось ему предложение бабки.

Аграфена Егоровна с краями вровень палила вместительную чашку внука, прозванную им «артезианским колодцем». Слава мимолетно, так, чтобы никто из присутствующих не заметил этого, приложился щекой к бабушкиной руке. С бабушкой они жили настолько душа в душу, что даже среди его товарищей она имела незыблемый авторитет. Бабка умна, а главное, справедлива, зря не потеснит мальчишеской свободы!

— С сестрой бы посидел, неужели не набегался, — выговаривала внуку Аграфена Егоровна, расценивая его ласку как заискиванье.

— А он со мной завтра в Москву поедет. Не возражаешь? — вмешалась Катя. — У нашего цеха, Нина вон говорит, массовка, целый теплоход закуплен. Вот там я сразу со всеми шарикоподшипниковцами повидаюсь!

— Ну что ж, и поеду. Этот променаж меня вполне устраивает, — басовито отозвался Слава. — Виктор тоже будет?

— Непременно. Я приглашен Ниночкой, — торжественно прозвучал ответ.

— И с богом, и поезжайте. Только Наденька пусть дома остается, нечего зря ребенка по массовкам таскать!

Была суббота двадцать первого июня тысяча девятьсот сорок первого года.

Слава Ермолов хорошо запомнил тот день и даже час, когда внезапно оборвалось его детство. Было ему тогда без трех месяцев одиннадцать лет. Ровно через три месяца, в день его рождения, отец дал слово подарить ему лодку, и он, Славка, стал бы самым счастливым мальчиком в городке!

В классе на окнах распускались в бутылках клейкие листочки тополиных веток, а в школьной мастерской хорошо пахло свежими досками от новеньких, любовно сработанных скворечников. Сколько радости ожидалось впереди: отступала надоевшая зима, вернее, даже уже и не зима — ни на лыжах покататься, ни на коньках. В торопливом походе запоздавшая весна, а там и летние каникулы. Целых девяносто беззаботных деньков, и лодка, его собственная лодка! Подобраны команды, разработаны планы: куда поплывут, где остановятся. Вверх по Дубне, вниз.

Не говорилось только об одном: поправится ли отец к лету.

Слава не сомневался: поправится. Если не к лету, то летом обязательно. На реке, на воздухе окрепнет, перестанет кашлять.

Они жили на Московской, занимали половину пятистенного дома, а в другой половине — Славин старший дружок Витька Лунин.

Им завидовали в школе: вот повезло — все время вместе; что бы стоило и другим родителям расселяться по тому же порядку, скрашивать мальчишескую жизнь!

Бабушкин домишко стоял на Калязинской, посреди огорода с чучелом на гряде. У чучела одно плечо выше, другое ниже, пиджак до колен, шапка внахлобучку и веник в рукаве.

— Мой сторож! — шутила бабка и не убирала пугало даже зимой.

В то недоброе утро Слава, как обычно, завернул из школы на тихую Калязинскую с ее дощатыми, уже освободившимися от снега тротуарами, — проведать старушку.