Читаем Февраль - кривые дороги онлайн бесплатно

Самым высоким зданием в городке была церквушка, известная по округе своим колоколом с малиновым звоном. Колокол, некогда приобретенный богатым купцом, по случаю масленицы дважды в сутки, к заутрене и вечерне, собирал принаряженных прихожан: на мужчинах были надеты пальто до пят, на женщинах — суконные шубки с борами, отороченные мехом.

В каждом доме пеклись блины: где — ржаные, а где позволял достаток — пшеничные; там и осетрина с хреном появлялась, и икра. Купить было что, имелись бы денежки!

Торговые ряды постепенно приобретали свой прежний вид. Опять появились знакомые подновленные вывески. А рядом с ними пристраивались новоиспеченные торговцы, те, которые сумели запастись товаришком впрок.

Разбогатевшие башмачники торговали кожей для подметок, хромом, белой лайкой.

В последний день масленицы, в воскресенье, на улицу не выходи: катили сани, заливались бубенцы; не столько городских упряжек, сколько из деревень понаехали.

В деревнях, кроме хлебопашества, занимались всяким ремеслом. Вокруг городка осели скорняки, башмачники. До революции кое-кто из них городским богатеям на пятки наступал: каменные дома имели, лошадей породистых.

Ксения Николаевна вздыхала, выпекая блины в русской печке, и думала свою невеселую думу: тридцати двух не сравнялось, как овдовела. При жизни словом мужа не попрекнула за то, как одиноко и тяжело жилось ей — жене политического ссыльного. Но в душе Ксения Николаевна не раз винила своего Дмитрия Михайловича — механиком на местной колодочной фабрике работал, достаток в доме был, что ему не жилось спокойно?

«Ксюша, пойми, — в редких весточках писал он жене, — лопнуло у народа терпение, и мы своего добьемся. Теперь уже скоро!»

В праздник Ксении Николаевне делалось особенно не по себе: «Раскатались толстомордые... Они и порешили моего Митю!»

— Что ж получается, неужели зазря погиб ваш отец, — жаловалась она своим дочерям: пятнадцатилетней дочери-комсомолке и младшей, Настеньке.

— Временно это, мама, временно. Тебе же толкуют. Настенька вон и то понимает, —отвечала Мария.

«Много чего мне толковал ваш отец, разуверилась уж я...» — тоскливо думала женщина, но молчала. И это молчание пугало старшую дочь.

Листок календаря с роковой датой для семьи Воронцовых — 1 мая 1918 года — бережно сохранялся в доме вместе с документами погибшего отца. А на обратной стороне листка Настя, едва научившись писать печатными буквами, нацарапала размазанным от слез чернильным карандашом: «Папанечка, родной наш, я не забываю тебя...»

В тот памятный день впервые в жизни Настя была на митинге вместе с сестрой. В свои неполные три года она не могла помнить этого, так ее уверяли сестра с матерью, но девочке казалось, что она помнит и митинг, и отца, и потом самое страшное... как убивали его...

Пока председатель Волостного исполнительного комитета, а затем отец — его заместитель — произносили речи с обтянутой красным полотнищем трибуны, сестры в изношенных пальтишках, зато с пышными красными бантами на груди, прозябли до костей и промочили ноги.

Не могли же они лишить себя удовольствия послушать отца, а потом в колонне пройтись по бывшей Московской, переименованной в Ленинскую, улице!

Вечером, выпив по кружке настоянной малины, девочки залезли на печку, да так и проспали на ней всю ночь. Марии всю ночь снились алые знамена с золотыми кистями, а она сама будто плыла по воздуху, вздымаемая звуками Интернационала. Отец в шинели, начищенных сапогах, со строгим лицом, держа руку у козырька, возвышался над толпой, и Мария гордо оглядывалась: все ли знают, что она и Настя — его дочери?

Когда проснулись, отца дома уже не было. Мария принялась помогать матери собирать на стол. Обе то и дело поглядывали в окна. Из близлежащих и дальних деревень одна за другой громыхали подводы, как в базарный день. В городке явно что-то готовилось.

Наконец Ксения Николаевна не выдержала, низко повязалась платком и отправилась на площадь к церкви.

По переулкам, прижимаясь к заборам, шныряли какие-то подозрительные люди.

Поев, сестры, воспользовавшись отсутствием матери, выскользнули из дому. Марию одолевала тревога за отца. Она знала, что все затруднения с хлебом обыватели валили на него.

В бывшей гимназии, где училась Мария, она умела постоять и за себя и за отца: одних убедить, других, «недобитых буржуев», припугнуть, чтобы не болтали чего не понимают. Она и Насте наказывала, если услышит, что подружки — «хоть и от горшка — два вершка» — будут болтать о нем то, что услышали дома, говорить, что все это неправда.

Сестры побежали на соседнюю улицу к военкомату — бывшему поповскому дому, — где собралась многочисленная толпа. Среди понаехавших из деревень виднелись и горожане.

После беспорядочных выкриков, что вот-де комиссары заперлись и не пускают честных граждан, в окна военкомата полетели камни. Затем несколько человек, самых задиристых, принялись выбивать двери. Винтовок в военкомате оказалось всего десять. Их расхватали, кто посмелее. Откуда-то появилось красное полотнище на двух суковатых палках с надписью: «Власть, дай хлеба!»

— У комиссаров пышки крупчатые со стола не сходят, а нам ремни до последней дырочки затягивай. Айда к Волостному комитету, пусть накормят голодных!

Шествие тронулось, размахивая полотнищем.

На торговой площади около заколоченного винного магазина остановились, сбили замок с двери, ворвались внутрь.

Когда увидели пустые полки, от досады принялись крушить все вокруг. И вдруг раздались радостные вскрики — в толстой каменной стене обнаружили тайник с бутылками.

В магазине мигом образовалась давка. Одни, запрокидывая голову, жадно тянули вино из горлышек, другие воровато прятали бутылки по карманам.

Когда двинулись дальше, из толпы раздалось нестройное пение: «Боже, царя храни!» И тут же в середине шествия — разухабистые частушки про сударыню-барыню.

К зданию Волостного исполнительного комитета многие подошли навеселе и уже не помнили, зачем они пожаловали сюда. Но тут кто-то стал требовать председателя ВИКа. Он вышел, поднял руку, собираясь что-то говорить, однако не успел и слова вымолвить, как прогремел выстрел. Следующая пуля ударилась о косяк двери, за которой председатель успел скрыться. Несколько человек принялись прикладами разбивать стекла в окнах первого этажа и прыгать в помещение. Но многие из собравшихся, напуганные выстрелом, нерешительно топтались перед домом и не прочь были улизнуть восвояси.

— Перехитрили комиссары христиан, через черный ход скрылись! — злобно закричал один из вооруженных из окна второго этажа.

Его поддержало несколько голосов:

— Айда тогда к дому Воронцова, там комиссара перехватим, — кричали они, увлекая за собой толпу.

Мария с Настей задержались у ВИКа в надежде разыскать отца. Но сколько они ни звали его, заглядывая в разбитые окна, никто не отзывался.

Тогда старшая сестра, взяв на руки младшую, пустилась догонять толпу, направившуюся к их дому. И тут Марию с Настей остановила старушка:

— Страсть, девоньки, силища какая против комиссара прет! С хоругвиями, и святые псалмы поют. Не место вам там...

— Рассказывай! —огрызнулась Мария, метнув на старуху такой взгляд, что та в испуге попятилась от нее, закрестилась.

Дом Воронцовых со всех сторон был обложен народом. Гвалт, крики слышались издали. Входная дверь и окна распахнуты настежь.

С удесятеренной от ужаса и волнения силой Мария, спустив Настю на землю и держа ее за руку, стала проталкиваться к крыльцу.

Мать металась по комнате от окон к двери, упрашивала, умоляюще прижимая руки к груди, «дорогих граждан» отойти от дома.

— Муж с утра еще со двора вышел, — твердила она, — вон и соседка не даст соврать!

Ворвавшиеся в дом мужики по-хозяйски обшарили чулан и полки. Везде было пусто, ни фунта муки. Это смутило их. А на улице злорадно ожидали кулей с пшеницей, требовали Воронцова.

Сестры наконец протискались в дом, Настя бросилась к матери. Мария, стиснув зубы, молча принялась выталкивать вон непрошеных гостей.

Незлобиво поругиваясь, ошеломленные натиском комиссаровой дочки, люди начали пятиться к выходу. И вдруг бабий голос заверещал снаружи:

— Вон он, Воронцов-то, сам пожаловал... За свою семью никак спужался!

Мария, а за ней и Настя подбежали к окну и увидели отца, окруженного пьяными мужиками. Они выхватили из кармана его брюк наган и, толкая им в спину, стали загонять в середину толпы.

— Бей его, не щади, — кричали мужики, — пусть ключи от хлеба дает, при нем они должны быть!

— Опомнитесь, граждане, что вы делаете! —донесся до девочек знакомый голос отца.

Мария спрыгнула с окна на улицу; она царапалась, кусалась, пробиваясь к нему. Удары сыпались на нее со всех сторон, но девочка словно не чувствовала боли.

Толпа, плотно сжав Воронцова, уводила его от дома, и, когда он еще что-то крикнул, прозвучал выстрел.

Все расступились, и Мария увидела отца, лежащего на земле лицом вниз.

С крыльца дома, как слепая, с вытянутыми вперед руками, спускалась Ксения Николаевна. Настя, вцепившись в подол материнской юбки, семенила за нею.

Толпа расступилась, отхлынула от Воронцова. Ксения Николаевна нагнулась над ним, растрепанные черные волосы ее свесились вниз.

— Будьте вы прокляты, убийцы! —дико вскрикнула она и, обхватив мужа за плечи, потащила его к крыльцу. Ноги убитого волочились по земле.

— Ой, мамонька, ой, боюсь! — закричала и заплакала Настя.

Среди ночи, вне расписания, в городок прибыл эшелон с красными латышскими стрелками. Военные патрули сразу заполнили все улицы.

Разбуженные выстрелами жители, затаившиеся в домах, отсиживались за русскими печами.

К утру в городке и близлежащих деревнях была восстановлена Советская власть.

В доме Воронцовых спала одна Настенька, но сон ее был неспокоен: она часто просыпалась, садилась в кроватке и, отчужденно озираясь вокруг, начинала жалобно просить:

— Пусть они уйдут, пусть скорее уйдут!

С этой ночи Настенька стала заикаться, часто плакать во сне, и Ксения Николаевна с Марией очень боялись, как бы девочка не осталась заикой на всю жизнь.

Пятистенный дом после отца «проедали» по частям. Сначала продали одну половину, потом вторую, а сами теснились в кухне с окном на задворки. Оставалась, правда, еще рига, отцовское наследство дочерям, что досталось при разделе, но ее никто не покупал, как отписывал из деревни племянник Дмитрия Михайловича. Одно расстройство получилось с этой ригой! Узнав о неожиданном наследстве, старшая дочь чуть ли не пешком готова была отправиться на родину отца, подбивая для повады Настю.

Ксения Николаевна строго-настрого запретила даже думать о таком походе не в один десяток верст.

— Поднакопим деньжонок на поездку, тогда все вместе тронемся, вот дай сроку, — сулила она Марии. — Ты уж послушайся меня, потерпи.

Мария послушалась. После гибели отца половину забот в семье она взяла на себя. Полы ли помыть, дров ли наколоть — Мария все умела. Лишь бы мать не подумала привести отчима, о чем как-то намекнула ей соседка тетка Акулина.

— Ксения-то ведь еще молодая женщина!

Небогато жилось на материн непостоянный заработок. К тому же она часто прихварывала, и если бы не помощь городских властей мукой, дровами на зиму — семье совсем бы приходилось туго.

Но дочери росли, хотя и на скудной пище, здоровыми. Спасал свежий воздух и лесные припасы.

Сестры жили в большой дружбе. Старшая неутомимо покровительствовала младшей: шила Насте кукол, клеила игрушечную мебель из картона, иногда приносила щенят разной масти и разных пород.

Украдкой от матери сестры держали их в закутке сарая, если было лето, зимой ухитрялись прятать за печку, но ненадолго, конечно.

Ксения Николаевна чуть не в тот же день узнавала о новой «животине» в доме и, заглянув в наполненные страхом и мольбой глаза своих собаколюбивых дочек, только рукой махала.

Щенки были прожорливы и по молодости не отличались чистоплотностью. Потерпев немного, мать украдкой куда-то сбывала их.

И тут характер дочерей проявлялся по-разному: у Насти краснели глаза от слез, Мария переставала говорить с матерью.

Вместе сестры ничего не боялись: ни темноты, ни драчливых мальчишек, и могли в любой час ночи, при любой погоде отправиться к церковному кладбищу.

Мария не пропускала ни одного происшествия в городке — тотчас бежала с ватагой ребятишек туда, где что-нибудь происходило. Иногда Настенька увязывалась за ней, и если уставала, то старшая терпеливо тащила ее на закорках до самого дома.

— Ну, заявились, путешественницы! — говорила в подобных случаях мать и усаживала дочерей за стол. — Проголодались небось!

Толченая картошка, сдобренная молоком, уписывалась за обе щеки.

Еле дотянув седьмой класс, Мария пошла работать. Была безработица, но бойкую девочку пристроили курьером в уездный отдел народного образования, прикрепили к столовой, откуда Мария носила домой свой жидкий фасолевый суп. Но уже ничто не могло спасти семью от назревающих перемен. Сбывались когда-то напугавшие сестер слова соседки, что мать еще может выйти замуж, хотя дочерям Ксения Николаевна пока еще ничего не говорила. Но все было ясно и так. К ним зачастил гость — Родион Гаврилович Самохин. Вдовец, домовладелец, хозяин обувной палатки в торговом ряду.

— Буржуй он, ты понимаешь, Настя? — втолковывала Мария сестренке и принципиально не притрагивалась к ирискам «Кис-кис», которые гость завел обыкновение приносить им в небольшом пакетике. — Ну и удружила нам маманя!

Мария сама первая однажды заговорила с матерью. Волнуясь она сказала ей:

— Я не имею права распоряжаться твоей жизнью — выходить тебе замуж или нет. Но, мама, пойми, за кого? Мы с Настюшкой не согласны... Самохин — отживающий элемент. Дадим вот нэпачам по шапке, и загремит он вверх тормашками... И ты с ним, значит, вместе?

Ксения Николаевна, давно ожидавшая этого разговора, была готова к нему. Лицо ее стало холодным, замкнутым.

— Молоды еще мать учить. Поживите-ка с мое! — и чтобы пресечь всякие попытки дочерей к дальнейшим разговорам на эту тему, принялась шить себе подвенечное платье.

Ксения Николаевна считала, что ей повезло. Надоело перебиваться с хлеба на воду, да и недолговечно бабье счастье: вон уже в черных волосах седые паутинки россыпью. Спасибо еще, что фигурой поджарая и смуглый румянец на щеках, несмотря на лишения.

Пугала Ксению Николаевну дочь Родиона Гавриловича, Тоня, на два года постарше Насти. При первом визите будущей мачехи она не пожелала выйти из своей комнаты, и, пока они один на один сидели с Родионом Гавриловичем за столом, через дверь, не переставая, доносился плач.

Ксения Николаевна, наконец, не выдержала, потянулась за косынкой. Губы ее собрались в оборочку.

— Извини, Родион Гаврилович, но с таким началом у нас с вами жизни не наладится. Вашей дочке я не хочу вставать поперек пути. Бог с ней...

Рябое лицо хозяина покрылось испариной. Он поднялся со стула, загородил дорогу.