Читаем На все есть дедлайны! онлайн бесплатно

Публицистика в нашей литературе в последнее время превратилась в Золушку. Слишком уж утилитарная у неё роль. Газетами, равно как заводами и пароходами, владеют дяденьки с пузатыми кошельками, заказывающие в прессе публицистическую музыку. А ведь в Литинституте функционирует семинар публицистики, где учатся законам этого прекрасного, в основе своей, жанра. Инициатива Интернационального Союза Писателей по созданию премии для публицистов заслуживает всяческого одобрения, равно как и то, что совместно с премией запускается одноимённая книжная серия. Не случайно премия носит имя Владимира Гиляровского. Пусть он и не был публицистом в современном понимании, но его внимание к деталям и склонность к увлекательному бытописанию делают его текст куда как публицистическим. А его жажде правды стоит поучиться многим современным литераторам.

Под знаменем дяди Гиляя сегодня есть смысл выстроиться многим. Ведь мир требует переосмысления не только на поле художественных текстов, но и под беспристрастным объективом публицистов. Быстро меняющаяся реальность всё настоятельнее требует тех, кто зафиксирует в слове все её трансформации. Уже почти умерший жанр очерка стремительно возрождается, поскольку всеядность информационных таблоидов вызывает всё меньше доверия.

Любой соревновательный момент в литературе носит условный характер. Наверное, так будет и в этой премии. Однако уровень уже известных соискателей никаких сомнений не вызывает. Саша Кругосветов в несколько лет преодолел дистанцию от дебютанта до литератора, с творческими дискурсами которого невозможно не считаться. Публицистичностью пронизано всё его творчество, как и книги для детей. Ему нравится добавлять к тексту публицистическую приправу. Он безупречно чувствует её вкус, остроту и необходимость. Его публицистические откровения сочетают в себе предельную искренность на грани беззащитной наивности и неторопливую вдумчивость вкупе с недюжинной эрудицией. При этом в каждом слове сквозит природная, не заёмная интеллигентность, не позволяющая не только не перейти грань хорошего литературного тона, но и благородно пощадить даже самого непримиримого оппонента. Познакомившись с книгой Кругосветова, читатель поймёт, что перед ним – человек отчаянный. Кругосветов не боится делать самые смелые выводы, углубляться в самые загадочные перипетии человеческой мысли в контексте её исторического развития. При всём, это он – мастер сатиры, мастер того, уже почти забытого острословия, не имеющего ни грамма пошлости, фарса или злой издёвки. Сатира Кругосветова восходит к Мольеру: она и классична и классицистична одновременно, при этом, шумное дыхание современности насыщает её кровотоками и непрекращающимся биением жизни. Кругосветов, как никто, понимает, что публицистическая сатира служит не для того, чтобы выявить человеческие недостатки, а для того, чтобы помочь ему их исправить.

Книга Марии Ладовой – это совсем другая история. Это, в прямом смысле, живая книга. Потому что она – важнейший материнский акт, акт материнской любви. Этот текст для Ладовой – баррикада для обороны от горестей жизни, залог того, что все несчастья, рано или поздно, канут в небытие. Не случайно и название «Выше боли». В нём сказано если не всё, то многое. Ладова балансирует между документальным романом и исповедальной прозой. Читатель настолько проникается историей лечения сына главной героини, что всеми силами приближает хороший конец, боится того, что он не случится. Это – настоящий катарсис.

В книге исследуются многие раны нашего общества. И жестокость, которую можно преодолеть только добротой, и фатальность нашего существования, когда от нас иногда ничего не зависит, мы можем только бесконечными мольбами радеть за наших, попавших в беду близких, и проблематичность нашей медицинской системы, перед которой некоторые чувствуют себя ещё беззащитней, чем перед болезнями, и о великой силе людского взаимопонимания, способной по– настоящему вытаскивать людей с того света. Эта книга о бескорыстии материнской любви. Казалось бы, естественной, но такой сильной, такой несгибаемой, такой исцеляющей! Если мы сильно кого-то любим, они тоже становятся сильнее и преодолевают самые страшные тяготы. Хорошая, цельная и нужная книга, без литературщины, написанная подлинным художественным талантом.

О книгах Александра Гриценко и Юрия Никитина мне хотелось бы сказать совокупно. И не потому, что оба они – уроженцы Астрахани. Дело в том, что их творческие судьбы – для меня очень личная тема. Не скрою, что с Гриценко меня связывают давние творческие и дружеские отношения, поэтому высказываться о его книге публицистики в комплиментарных тонах мне нет особого смысла. Скажу лишь, что в книге представлены его работы, дающие весьма полное представление о его высоком профессиональном уровне и владении жанром во всех тонкостях. Это и не удивительно. Ведь Гриценко – журналист со стажем. Его культурная публицистика в своё время часто появлялась в центральной прессе, и хорошо, что сейчас она будет собрана под одной обложкой – это позволит по– новому увидеть ту недавнюю давнюю эпоху, которая скоро станет почти неосознаваемой. Для меня крайне важно, что именно Гриценко открыл для меня, уже довольно зрелого на тот момент литератора, Юрия Никитина, прекрасного фундаментального русского прозаика и великолепного бескомпромиссного человека. Публицистика Юрия Никитина из той давней эпохи, когда пишущие люди зависели только от необходимости докопаться до правды, а не от желания 6 понравиться начальству или, что хуже того, акционерам. Его статьи – это подлинный интерактив. Они не абстрактны, а реальны. В них действуют достоверные злодеи и настоящие герои. Его материалы я регулярно читаю в «Литературной газете» и всякий раз наслаждаюсь ими. Приятно, что эти статьи обширно представлены в книге. Юрий Никитин обличает зло и подлость власть предержащих. Он не позволяет нам смириться с этим позорным явлением, бьёт в набат и беспощадно жалит. Надо сказать, что правота некоторых его хлёстких статей подтверждалась через время. Многие его выводы, казавшиеся поначалу спорными, потом доказывали своё право на существование самим движением жизни. Привлекает в его творческом методе непрерывное стремление не просто запечатлеть нечто эффектное и по-журналистски выигрышное, а докопаться до причин произошедшего, проследить всю цепочку явлений, выявить первооснову. Так и недавний арест мэра Астрахани Столярова побудил его не к ликованию, а вызвал желание вникнуть в психологическую подоплёку фатального финала крупного городского чиновника. А чего стоят его едкие разоблачения погрязшего в бессмысленных словесных экзерсисах любимца псевдо-либеральной интеллигенции Д. Быкова! Никитин так мастерски разоблачает пустоту его якобы эффектных дефиниций, что хочется воскликнуть: «А король-то голый!»

Желаю премии Гиляровского долгой жизни. Старт её уже можно считать и удавшимся, и удачным. Надеюсь, что она подтолкнёт наше литературно-журналистское сообщество к тому, что золушка из публицистики превратится в принцессу быстро и без лишних проволочек.

Александр Гриценко

Когда читаешь многочисленные воспоминания об Андрее Тарковском, то создается впечатление, что в них пишут о разных людях. Таким неодинаковым он казался своим коллегам, друзьям. Понятное дело, что в мемуарах большинства женщин из его съемочных групп, монтажниц и ассистенток о Тарковском, кроме как «ах он был гением!», «его до смерти довела советская власть», «он так вежливо обращался с нами и с актерами!», по существу, ничего нет, и поэтому такие записки схожи. Пустота порождает лишь пустоту.

А вот серьезные люди рисуют совершенно разные портреты кинорежиссёра.

Судьба сыграла забавную шутку с Андреем Тарковским: он стал известным гораздо раньше своего отца, поэта и классика отечественной словесности, Арсения Александровича Тарковского. Признание к поэту пришло, когда сын был уже известен. Более того, отца для всего мира открыл именно сын, он использовал его стихотворения в фильмах.

А дебютировали они вместе в 1962 году – Андрей Тарковский полнометражной кинолентой «Иваново детство», а отец выпустил свой первый поэтический сборник. Понадобилось несколько лет, чтобы читатели и критики по-настоящему распробовали тексты талантливого поэта, а вот фильм в тот же год получил золотого «Венецианского льва» – и над Андреем Тарковским возник ореол гения. Он никогда не жил в тени славы отца. Скорее наоборот. Но, несмотря на это, нельзя недооценивать влияние отца на Андрея Тарковского в плане эстетики и восприятия мира.

Режиссер утверждал, что если кто и оказал на него воздействие, то только не поэт Арсений Тарковский, потому что тот рано ушел из семьи – Андрею было четыре года, а сестре Марине два с половиной, и мать, Мария Ивановна Вишнякова, воспитала двоих детей сама.

Но киноленты Андрея Тарковского по атмосфере, эстетике очень похожи на поэтический мир Арсения Тарковского, поэтому позволим себе не поверить режиссеру…

Это написал Арсений Тарковский. То же ощущение пространства и времени, та же метафизическая тоска, что и у сына…

Мать оказалась мудрой женщиной и, несмотря на то, что муж ушел к другой, не запрещала ему видеться с детьми. Хотя эти редкие встречи не уберегли ни Андрея, ни Марину от ощущения сиротства. Потом Андрей Тарковский все это внутреннее, наболевшее предъявил миру в фильмах «Иваново детство» и «Зеркало».

Итак, Андрей Тарковский родился в доме отчима своей матери в селе Завражье Костромской области. Это было 4 апреля 1932 года. Дом он попытался воссоздать в «Зеркале», однако не точно, а лишь его поэтический образ. Когда он искал натуру для съемок фильма, то побывал и в Завражье, и в городе Юрьевец, в котором семья Андрея Тарковского жила в эвакуации с 1941 по 1943, но ничего подходящего так и не нашел. Режиссер сделал запись в дневнике: «Вот и все, что осталось от посещения Юрьевца», – он имел в виду этикетку от пива «Жигулевское», которую приклеил рядом.

Натуру для фильма он нашел в Подмосковье, а дом, в котором родился Андрей Тарковский, воссоздали по фотографиям. Перед двором по его просьбе посеяли гречишное поле – для красоты. И несмотря на то, что местные колхозники говорили: «Гречиха никогда в этих местах не взойдет!» – она выросла и зацвела. Все это нужно было для того, чтобы детали заиграли, выстроились, создали только ему понятную эстетику. О тоске по красоте– правде, которая для каждого настоящего художника своя, он скажет в своем последнем интервью уже пред смертью: «Никто не знает, что такое красота. Мысль, которую люди вырабатывают у себя о красоте, сама идея красоты изменяется в ходе истории вместе с философскими претензиями и просто с развитием человека в течение его собственной жизни. И это заставляет меня думать, что на самом деле красота есть символ чего-то другого. Но чего именно? Красота – символ правды. Я говорю не в смысле противоположности «правда и ложь», но в смысле истины пути, который человек выбирает». В этом интервью парижскому журналу «Фигаро-магазин» Тарковский все сказанное сводит к одному: красота – это символ правды. Однако тогда, в 1986 году, он уже подводил итог…

В 1939 году семья Тарковского приехала в Москву, здесь Андрей поступил в школу, но в 1941 пришлось уехать в эвакуацию и вернуться только в 1943. Одноклассником Тарковского был Андрей Вознесенский, они учились вместе в мужской школе № 554 в Стремянном переулке (сейчас это учебное заведение поменяло номер на 1060). Вознесенский посвятил режиссеру и школьному приятелю стихотворение «Тарковский на воротах» и несколько строчек в мемуарах, в которых он написал, что Андрей Тарковский слыл стилягой, одевался вызывающе, чем педагоги, конечно, были недовольны.