Читаем На солнечной стороне онлайн бесплатно

Когда я думаю о Болгарии, то передо мной встают покрытые мягкой зеленью горы, с их склонов в долины как бы сбегают виноградники, обступающие белые уютные города, населенные людьми добрыми и работящими. Их трудом Народная Болгария преобразована в одну из передовых и процветающих европейских стран, где книга стала насущной потребностью каждого гражданина.

Глубоки исторические корни, связывающие нашу страну с дружественной Болгарией. Их навсегда связали славянские истоки, война против османского ига и фашизма, борьба за победу социализма. Эта дружба приобретает первостепенное значение в современном мире, полном противоречий и опасностей, создаваемых агрессивными кругами империализма, вдохновляемых реакционными силами США.

Но дружба не может держаться только на воспоминаниях и общности целей, она нуждается в постоянном подтверждении конкретными делами. Об этом нужно думать всем нам: и политикам, и ученым, и рабочим, и крестьянам, и, конечно же, писателям.

Книга играет великую роль в установлении взаимопонимания между народами. Книге не страшны ни расстояния, ни языковой, ни иные барьеры. Но только в том случае, если она написана честно и талантливо.

Мне приятно представить болгарским и советским читателям эту книгу, выпущенную в результате дружной работы двух профсоюзных издательств. На ее страницах советские и болгарские писатели, рассказывая о жизни своих соотечественников, поднимают проблемы, интересные для самого широкого круга читателей Болгарии и Советского Союза. И я надеюсь, что содержание этой книги не оставит равнодушным человека, с доверием взявшего ее в руки.

Советская литература воспринимается не только как литература о судьбе одного народа или содружества народов, а как литература, повествующая о современности и будущем всего человечества. Фундаментом для такого эпохального явления могла послужить только великая русская литература. Никогда никакая другая литература не оказывала такого всеобщего возрождающего воздействия на все народы.

Советские писатели нашли своих героев в Октябрьской революции, широко распахнувшей двери к новой жизни, но воистину чудом оказалось то, что образы, созданные ими, явились примером для высокого подражания тысячам новых реальных героев. В освобожденной Красной Армией Болгарии произошла социалистическая революция, но еще раньше, задолго до прихода советских воинов-освободителей, буревестником революции ворвалась на нашу Родину победоносная освободительница человеческого духа — советская литература.

Она переводилась на болгарский язык в тюремных застенках осужденными на смерть антифашистами, она распространялась в рукописях, эта литература бессмертного подвига. И недавно, когда Болгария отмечала свой светлый праздник 40-летия освобождения от фашизма, товарищ Тодор Живков сказал: «Победа Девятого Сентября была великой встречей Болгарии с Советским Союзом. На протяжении уже сорока лет Советский Союз является нашей опорой в построении социализма, в движении Болгарии по пути к коммунизму. За прошедшие годы наши страны связали настолько прочные узы, что нет силы на земле, способной их разорвать».

Прошедшая через самые жестокие битвы во имя торжества гуманизма, советская литература обессмертила имена их героев, и по праву может называться литературой мира, литературой надежды.

Печь была больная и старая.

Закованная в ржавые доспехи, она вздымалась в небо железной башней.

Рыжее пыльное облако висело над ней.

Дыхание печи было затрудненным — неровным.

Доменщики, знавшие эту печь когда-то молодой, преданно и отважно боролись с недугом, изнурявшим ее.

Но печь хворала упорно и безнадежно.

У моряков и доменщиков есть много общего в суровом мужестве их профессии. Недаром площадка домны напоминает палубу броненосца.

И каждый выпуск чугуна — это аврал, где каждый сосредоточен, где каждый знает свое место и в любую секунду готов помочь товарищу в беде.

Для красоты мысли посторонний человек может представить себе домну как неприступную башню, осажденную людьми, таранящими ее пневматическими бурами и атакующими в проложенные бреши залпами огненного воздуха.

Но это будет неверно.

Частые тревожные сигналы доносились от домны к силовой станции.

Горновой Полещук, забравшись на колошник домны, сидя на корточках, прикрыв рот смятой кепкой, терпеливо следил за вращением нижнего конуса.

Шихта, ссыпаясь с огромной воронки, должна равномерно заполнять шахту.

От пыльного газа из глаз текли слезы, тошнотная слабость кружила голову.

Полещук махал головой, стряхивал слезы и снова глядел — подсчитывал медленные обороты конуса.

Засыпной аппарат работал правильно.

Но первую плавку в эту смену добыли с трудом.

У печи угрожающе поднималась температура.

Сбавили дутье. Пробили летку. Но чугун не шел.

Огненный нарыв находился где-то выше свода горна.

Кипящий чугун, проедая кладку, мог бедственно прорвать ее.

Пронзительным пламенем кислорода прожгли ходы в запекшейся массе, чтобы выпустить кипящий чугун.

Потом началось падение температуры домны.

Ее бессильное замирание.

Пустили горячее дутье. Сжатый жгучий воздух с песчаным дерущим скрежетом врывался в домну.

Частые, огромной мощности, тугие удары газомоторов. Это они нагнетали в каупера воздух. Леточное отверстие, пробитое, развороченное, зияет.

Но чугуна нет.

С шипеньем и фырканьем вылетает из летки горячий мусор, но не чугун.

Расплавленная шихта спекается, твердеет. Закупоривает цельной, тяжелой глыбой шахту домны.

Пробили кладку. Изменили температурный фокус. И почти по капле снова начал оттаивать чугун. Сочится.

Печь работала на малом ходу, с неполной нагрузкой.

Густой шлак залепил стволы фурменных рукавов. Полещук с красным и злым лицом кричал на рабочих. Расставив ноги, натянув до рта кепку, отворачивая лицо от парящих холодильников, он закручивал болты новой фурмы.

И внезапно «козел» — гигантская спекшаяся глыба — дал осадку.

Она ударила в горн, словно гигантский поршень, и выбила фурму.

Кипящий чугун хлестал из отверстия. Полещук нагнулся к железному лому, чтобы ударить им по подвешенному буферу — дать сигнал о прекращении дутья. И этой секунды промедления было достаточно.

Лужи кипящего чугуна окружили его. Он полез вверх по железному плетению колонны, чтобы спасти ноги.

Лицо его было обожжено, одежда тлела.

Глоба, помощник горнового, подняв лист рифленого железа, защищаясь им от чугунных брызг как щитом, бросился на помощь к Полещуку. Он вынес Полещука на руках.

А сам, широко ступая горящими деревянными колодками, выбежал на литейный двор и стал кататься в песке, чтобы погасить горящую одежду.

Полещук месяц пролежал в больнице.

Он вышел оттуда с новым лицом.

Его лицо, омоложенное ожогом, блестело розовой, туго натянутой кожей. Только шея была по-прежнему темной, морщинистой, как старое голенище.

Вместе с изношенной кожей пропали усы.

Замечательные, пышные усы горнового, взлелеянные годами долгого и нежного ухода.

И теперь, привычно подняв к голой губе сложенные щепотью пальцы, Полещук ловил только воздух.

Но самое скверное было то, что вместе с усами у Полещука пропала охота работать на доменной печи.

Видно, ужас прикосновения огня не так легко побороть человеку.

Полещук ушел с завода.

Он не хотел встречаться с прежними товарищами, потому что нет у доменщиков презрения более сильного, чем презрения к трусам, изменникам их смелой профессии.

Полещук поступил на курсы железнодорожных машинистов.

На курсах училась молодежь.

Полещук стыдился своего возраста и старался ничем не выделяться от своих сокурсников.

Преподаватель теоретической механики вынужден был часто призывать Полещука к порядку.

— Что это вы разбаловались, Полещук? А ну, пересядьте за первый стол!

Полещук, оставив своего соседа, с которым он мерился силой, шел, тяжело и косолапо передвигая ноги, ничего не видя перед собой от стыда.

Конечно, Полещуку не хотелось баловаться. Знания и так давались ему с трудом. Но боязнь, как бы его не уличили в старости, заставляла его переносить эти страдания.

Полещук прослыл среди курсантов чудаком. К нему относились с игривой веселостью. От него ждали всегда какой-нибудь штучки.

И он знал, что от него ждут этих штучек, и у него не было воли не выкидывать их, и, содрогаясь от стыда, он их выкидывал.

Здоровался он так: наклонит голову и подвигает ушами, — а волосы уже седые.

Если бы кто-нибудь из доменщиков увидел Полещука во время этих унизительных шутовских проделок, никто не поверил бы, что перед ним Полещук.

Полещук пришел на завод двадцать лет тому назад кротким деревенским парнем. Он прошел многие профессии доменщика, пока стал горновым. Он изучил характер печи, командовал ею снисходительно и властно, по-хозяйски. И печь слушалась его. Полещук упорно не принимал заводских терминов. Пользовался своими.

Колошник называл кормушкой. Ход печи разделял на рысь и галоп. Иногда печь шла махом. Ковш — горшок. Сталеваров обзывал супниками. Когда давали плохой кокс, он кричал, что не желает работать на полове.

У него существовали свои приметы, и если сменный инженер спрашивал, сколько он сегодня думает дать чугуна, Полещук оглядывался на печь и безмятежно отвечал:

— А кто ее знает. Это как она захочет.

Но печь перестала слушаться Полещука. Яростная и непокорная, она вышла из повиновения. И Полещук растерялся, он уже не верил, что печь снова можно подчинить себе. Авария явилась как грозное свидетельство его беспомощности.

И Полещук решил стать железнодорожным машинистом, чтобы мчаться мимо этих неподвижных мест, напоминающих ему о его трусости-измене.

В мастерской депо Полещук изготовил для будущего своего паровоза гудок.

Блестящая медная труба лежала на дне его сундучка, завернутая в полотенце.

О достоинстве паровозного гудка судят не по блеску сияющей шлифовку а по звуку.

Звук этого гудка был великолепен.

Из медного горла его, клубясь, исходил грозный, многоголосый напев, полный могущественной силы.

Для того чтобы создать такое дивное звучание, Полещук потратил много времени и сил.

Дома у Полещука был чайник с наглухо запаянной крышкой и с нарезным носиком. На этот носик Полещук навинчивал трубу гудка. Поставив чайник на примус, завесив окна одеялом, он ждал, пока пар, набрав силы, не начинал своего пения.

Полещук регулировал, подтачивал стальную пластину, чей трепет и придавал звуку это многоголосое пение.

Машинисты любят музыку паровозных гудков.

Но ни у одного водителя, даже самого мощного паровоза, не было такого гудка, какой сделал для своей будущей машины Полещук.

Но он вовсе не собирался внушать себе мужество великолепным голосом гудка.

Он сделал этот гудок просто для того, чтобы на его паровозе стоял хороший гудок, а не сипатая трубка.

На экзаменах Полещук, ослабев от волнения, шепотом давал ответы. И ответы его были неважные. Если бы не письменная работа и практические поездки, Полещук провалился бы.

Седой машинист, стриженный ежиком, с угловатым, сердитым лицом, испытав Полещука в поездке, сказал:

— Характер у тебя ко всему хлипкий, а машина строгость любит, повелительность. Не быть тебе машинистом.

Полещук, виновато улыбаясь, расслабленными, дрожащими руками одергивая на себе пиджак, жалобно попросил:

— Мне хоть какой-нибудь паровозик, старенький…

— Пассажиром — это можно, — коротко бросил машинист и, не желая больше разговаривать, вынув из кармана паклю, стал ею протирать и охорашивать и без того сияющие ручки кранов и управления.

Полещук получил все-таки аттестат и три путевки на выбор.

Первая путевка — паровой кран на карьере каменоломни. Вторая — водить кукушку на строящейся ветке. И третья — в транспортный отдел доменного цеха, развозить ковши с чугуном и шлаком.

Полещук выбрал третью путевку.

Но не сразу он пришел к этому решению. Вернуться в свой родной цех, но не доменщиком, а машинистом. Какими глазами он будет глядеть на своих товарищей? Где найдутся слова для оправдания?

Но не было у него сил окончательно отрешиться от завода. И главная тайная мысль была у него — увидеть Илью, своего бывшего подручного, который должен вернуться со дня на день на завод инженером. С ним, с Ильей, у Полещука была душевная дружба, и он хотел рассказать обо всем Илье и попросить совета.

Грязный паровозик стал на запасных путях с пустыми ковшами. Афанасий Терещенко дремал на круглом сиденье, ссутулясь, положив сложенные ладони меж колен. Плохо пригнанная арматура парила. В котле урчало и всхлюпывало. К подножке пристыли ноздреватые лепешки шлака.

Терещенко презирал эту работу. С машиной обращался грубо. Придя домой, старался не думать о ней.

Раньше он водил пассажирские составы. Однажды он пролетел красный сигнал автоблокировки. Медицинская экспертиза установила, что он дальтоник. Он не понимал, что это значит. Ему показали красный, потом синий круг — он не мог различить их. Раздражаясь, он кричал, что на него просто имеет зуб начальство. Потом он расплакался и стал умолять излечить его.

От дальтонизма не лечат.

Ему разрешили работать днем на внутризаводском транспорте.

Он мечтал изобрести очки, которые бы ему помогли правильно определять цвета.

Дома у него стоял ящик с разноцветными стеклами.

Разложив перед собой обрезки картона равной величины, прикладывая к глазам разноцветные стекла, он старался определить цвета картона.

Иногда ему казалось, что он начинает правильно угадывать.

Он стучал кулаком в стену, звал соседей.

Суетился, извинялся, просил проверить и снова, поднося дрожащими руками стекляшки к глазу, называл цвета и… ошибался.

Поднявшись, машинист сказал Полещуку угрюмым, сонным голосом:

— Значит, красный от зеленого отличаешь? Ну, чего еще надо! Вполне механик!

И ушел, сутулый, не сказав больше ни слова.

Доменщики делали вид, будто не узнают Полещука. И говорили только те слова, какие полагались по делу.

Первое время, правда, они чрезмерно наполняли ковши. И, стоя на площадке, долго испытующе глядели вслед паровозу.

Полещук, положив одну руку на кран машиниста, другую на ручку реверса, чувствовал эти взгляды, и всем существом своим он хотел передать машине плавную осторожность, чтобы не расплескать из ковшей тяжко колыхающийся металл.

Полещук полюбил машину. Он очистил ее от жирной грязи, покрыл заново бандажи кожуха котла бронзовой краской, подогнал арматуру и изгнал из кабины извечный банный пар. Надел брезентовый чехол на сиденье и даже под слоем копоти обнаружил позади места машиниста зеркало в деревянной раме.

Наконец он решился и привинтил свой гудок на место старой свистульки.

Терещенко, сменяя его, услышав звуки нового гудка, бледнея, спросил:

— Ты что это, нарочно, для издевки?

Полещук, отворачиваясь, ответил:

— Мечта была — паровоз настоящий водить, да вот не вышло.

— Не повезло, значит? — обрадовался машинист.

— Не повезло, — вздохнул Полещук.

Из-за этого гудка вначале Полещуку приходилось терпеть большие неприятности.

Директор кричал: гудок мешает ему работать.

Сменный инженер — что ему страшно ходить теперь по путям: звук как у курьерского.

Рабочие подсмеивались:

— Чайник, а голос как у настоящего!