Читаем На мельнице онлайн бесплатно

Что это шумитъ, Алена? Колеса, что-ли?

– Какое теб колеса, Господь съ тобой, Гаранюшка!

– Колеса, право колеса! Нешто мельница работаеть?

– Да не работаетъ она, Гаранюшка, ужъ четвертый день!

– Полно, теб! Померещилось, видно! Вонъ ты какой горячій!

– Шумитъ! Я теб говорю – шумитъ! Вонъ и вода бжитъ вонъ, вонъ, такъ и дробится подъ колесомъ, что жемчугъ разсыпается! А жемчугу-то, жемчугу сколько!

Больной Герасимъ вскочилъ съ кровати и, указывая на полъ рукой, бросился къ двери.

– Куда ты, куда ты! – крикнула жена, уцпившись за край рубахи, – Вася, Иванъ, помогите!

Дверь свтелки открылась и вошелъ здоровый, рослый мужчина, братъ Герасима – Иванъ.

– Ты что шумишь? Зачмъ всталъ? – спросилъ онъ брата.

Но тотъ, не слыша вопроса, тянулся къ двери, указывая на полъ.

– Вонъ, вонъ, бжитъ. Пна клубится! – говоритъ онъ.

– Мерещится ему, Иванъ! Тло-то какъ огнемъ пышетъ!

Иванъ молча взялъ брата за руку, отвелъ къ кровати и положилъ.

– Лежи! сказалъ онъ строго, – полно теб!

Больной пристально посмотрлъ ему въ лицо.

– Иванъ! – произнесъ онъ тихо.

– Узналъ?.. Слава теб Господи! – заговорилъ братъ, кладя свою большую, тяжелую руку больному на плечо.

Лицо того все боле и боле прояснялось. Щеки поблднли, опали, глаза сдлались кроткими, спокойными и жалостливо смотрли на брата.

– Узналъ, да! – прошепталъ больной, – ты Иванъ, а вонъ жена… Алена… горница моя… да, узнаю все!.. Шубу… шубу дай!..

– На что теб шуба?

– Прикрой, холодно… При-к-к-к-ро-о-ой, бр-р-р-атъ!..

Его начала трясти лихорадка. Онъ съежился, поводилъ худыми, острыми плечами, подкорчивалъ ноги. Онъ никакъ не могъ согрться, и все тянулъ шубу – до самой головы.

– Поди-ко, Алена, завари ему теплаго чего, малины, что-ли! – сказалъ Иванъ, – можетъ согрется!

Елена Тимофеевна вышла изъ горницы.

Въ незапертую дверь заглянула курчавая голова мальчика и скрылась, потомъ опять заглянула. Мальчику и хотлось подойти къ отцу и боязно было, – до того измнила болзнь Герасима, сдлала его такимъ худымъ, костлявымъ, страшнымъ!

Ознобъ прошелъ. Больной легко перевелъ духъ, вытянулся, точно посл тяжелой работы.

– Полегчало? – спросилъ, наклоняясь, Иванъ.

– Ништо! – тихо отвчалъ больной, – руки, ноги болятъ… Изломало!..

Въ дверяхъ показалась Елена Тимофеевна съ чайникомъ.

– Не надо! – махнулъ ей рукой Иванъ.

Герасимъ простудился ранней весною на этой же мельниц, провалившись по поясъ въ плотину, покрытую рыхлымъ талымъ льдомъ. Ему-бы, придя домой, снять мокрое платье, обсушиться, обогрться, а онъ подумалъ: что за глупости, чего привередничать! да пошелъ ходить по мельниц-то другое посмотрть, обладить, а про то, что мокръ по поясъ, – забылъ.

Въ ту же ночь его схватила лихорадка, да такъ и не отпускала вторую недлю. Изсохъ весь Герасимъ, позыва на пищу лишился, почти безъ сна все время маялся. Только что закроетъ глаза, ужъ ему что-то нескладное, несбываемое чудится: то будто мельница на него валится, то будто онъ въ колесо попалъ, и никакъ ему оттуда не изворотиться. Своихъ сталъ не узнавать-чужими они ему начали казаться. Одинъ разъ чуть въ окно не выпрыгнулъ.

А когда приходилъ въ себя, – опять начинала трясти его лихорадка и трясла до того, что посл Герасимъ не могъ не только-что подняться, но даже рукой пошевелить. Нужно было лежать вмсто того, чтобы работать. Герасимъ зналъ, что работы сколько угодно, зналъ, что брату Ивану трудно справляться одному, и ничего не могъ подлать, приходилось лежать, да на бревенчатыя стны горницы смотрть, глаза пялить. И досадно, и обидно было Герасиму. Пробовалъ онъ встать, но только спуститъ ноги съ кровати, только попробуетъ подняться, – голова закружится, и онъ опять на постель валится. Ивану одному не справиться было съ работой, – нужно было нанять работника, и это въ досаду было Герасиму, – работнику жалованье подай да прокормить нужно.

А здоровье Герасима не только не улучшилось, – становилось день ото дня хуже, и въ послднее время Герасимъ ужъ. не пытался вставать, – въ лежку лежалъ.

Лежитъ и слышитъ иногда: жена войдетъ въ горницу, постоитъ, посмотритъ на него, заплачетъ, – прочь пойдетъ; работникъ Сидоръ за чмъ ни на есть сунется, тоже поглядитъ на него, какъ на покойника, покачаетъ головой, прочь пойдетъ. Телгу разъ услышалъ, какъ подъхала, колеса застучали… Спросилъ потомъ у брата, что за телга была, – сказывалъ тотъ будто хозяинъ, у котораго мельницу арендовали, купецъ Глоткинъ, прізжалъ, мельницу осматривалъ, говорилъ, что ветха становится, нужно-бы другую ставить. И это очень обрадовало Герасима! Новую мельницу если поставить, больше работать будетъ, больше доходу давать. А только вотъ болзнь сокрушила! И привязалась же этакая дрянь, что никакъ отъ нея не избавиться, – тутъ бы работать да работать, – анъ лежать приходится.

Настала Страстная недля, послдніе дни подошли. На мельниц шли приготовленія къ празднику: Елена Тимофеевна съ стряпухой Маврой и варила, и пекла. Ребятишки яйца красили въ краску разную да луковыя перья. На пятницу теплая погода выдалась. По всему склону, на которомъ за полверсты отъ мельницы стояла деревня, бжали въ рку ручьи, рка вздулась, съ берегомъ почти сравнялась.

Веллъ Герасимъ окна въ горниц раскрыть, захотлось ему весеннимъ, легкимъ воздухомъ подышать. Раскрыли окно, въ него пахнуло весной, слышно стало, какъ птицы щебечутъ, воробьи по застрхамъ чирикаютъ, голуби воркуютъ. Слышно стало Герасиму, какъ полая вода бжитъ, бурлитъ и бучитъ, какъ кипятокъ въ котл, въ первый разъ кукушку услыхалъ… Хорошо стало на сердц у Герасима, такъ хорошо, какъ никогда не бывало.

«Весна!» – думаетъ, – «вотъ и весна красна пришла, – всему свобода!»

Глубоко вздохнулъ Герасимъ, повернулся на бокъ и заснулъ. Часъ и другой прошелъ, – не просыпается Герасимъ.

Пришла Елена Тимофеевна, похлебать кое-чего принесла, стала мужа будить – не добудится. Дотронулась до руки, до головы, – а ужъ онъ холодный, окоченть усплъ. Тло-то вотъ оно, на кровати лежитъ, а душ, какъ говорилъ Герасимъ, – «свобода пришла».

Похоронили Герасима, и семья его осталась жить на мельниц, у дяди Ивана. На мельниц дла шли хорошо, съ барышомъ, поэтому Ивану не трудно было содержать дв семьи, – свою и братнину, хотя за столъ садилось восемь душъ.

Братья жили въ достатк, ни въ чемъ не нуждались, – было кое-что и залишнее. Была у нихъ тройка хорошихъ разгонныхъ лошадей, на всхъ сбруи съ наборомъ, сани троечныя, господскія, съ хорошей полостью, была пара битюговъ рабочихъ, дв коровы и мелкаго скота, и птицы достаточно.

И вещи хорошія были у нихъ, золотыя, серебряныя, шубы енотовыя и всякаго платья и скарба достаточно. По-этому Иванъ не тужилъ, оставшись одинъ хозяиномъ, – надялся всхъ прокормить

Одно только смущало его, что мельница приходила въ ветхость, и Иванъ предвидлъ то время, когда нельзя будетъ на ней работать.

И вотъ однажды, вскор посл похоронъ брата, запрягъ онъ въ телжку своего любимаго сраго рысака и похалъ къ Петру Селиверстовичу Глоткину, въ городъ.

Петръ Селиверстовичъ былъ еще нестарый человкъ, лтъ 43–45, и отличался, по временамъ, разными причудами. то откростъ конскій заводъ, накупитъ дорогихъ лошадей, матокъ, потомъ вдругъ ему все надостъ, и конскій заводъ идсть въ продажу за безцнокъ, То начнетъ молочный скотъ разводить, масла выдлывать, сыры варить, и опять все хозяйство рушится. Но при этомъ, тратя большія деньги на заводы да сыроварни, – Петръ Селиверстовичъ отказывалъ своимъ арендаторамъ въ самомъ необходимомъ; братья не разъ уже говаривали ему о новой мельниц, да все безъ толку.

Глоткинъ былъ дома, сидлъ въ халат въ своемъ кабинет и говорилъ съ какимъ то усатымъ господиномъ. Ивана онъ принялъ ласково, посадилъ въ кресло, спросилъ, не хочетъ-ли чаю.

Иванъ поблагодарилъ и отказался.

– Ты, поди-ко, опять на счетъ мельницы? – спросилъ Глоткинъ.

– Совершенно врно, – отвчалъ Иванъ, – потому всю плотину вымыло водой до материка, и сваи сгнили, совсмъ не гожа мельница стала.

– А поправить, починить нельзя?

– Помилуйте, какая тамъ починка! Сваи нужно новыя, а прежде нужно мсто расчистить, амбаръ разобрать, да и колеса поломались.

Петръ Селиверстовичъ задумался.

– Нтъ, Иванъ, – сказалъ онъ, – не могу я мельницы строить. Мн, вотъ, охота сколько денегъ стоитъ. Борзыхъ пару купилъ, отличныя, англійскія борзыя!..

– Да вдь мельница-то, Петръ Селиверстовичъ, доходъ даетъ, а отъ борзыхъ вашихъ, кром убытка, ничего!

– Ну, не скажи, – промолвилъ Глоткинъ важно, – хорошая охота большихъ денегъ стоитъ!

– Стоитъ денегъ, да не даетъ!.. Это врно!..

Петръ Селиверстовичъ ничего не сказалъ, только посмотрлъ сердито на Ивана: дескать, этакой мужикъ простой, мельникъ, а туда же, умничать сталъ, и господинъ съ усами тоже сердито посмотрлъ.

– А если я, Петръ Селиверстовичъ, на свои деньги поставлю? – не унимался Иванъ.

– Ну, что же, ставь! – сказалъ Глоткинъ. – Отчего же? Это можно!

– И мельница будетъ моя?

– Какъ твоя? Что будетъ стоить, ты мн подашь счетъ, и я теб твои расходы на стройку засчитаю въ арендную плату. Прижимать не стану, плата останется прежняя. Такъ вотъ такъ мы дло и покончимъ! – ршилъ Глоткинъ и къ усачу повернулся.

Очень довольный ухалъ Иванъ отъ Петра Селиверстовича, и всю дорогу, безъ мала двадцать верстъ, пока мчалъ его срый, – все мечталъ о томъ, какую онъ мельницу поставитъ на Перемывк, и какъ она у него заработаетъ на славу да на пользу хозяйскую. Прикинулъ онъ, сколько нужно будетъ лсу и всякаго другого матеріала, подумалъ и о томъ, гд выгодне будетъ лсъ купить и, все прикинувъ и сообразивъ, еще веселе сталъ и началъ сраго возжами подстегивать, чтобы ходче шелъ.

По зим начали Ивану лсъ возить, а на первой недл Великаго поста подговорилъ онъ знакомую плотничью артель, сдлалъ закладку, и пошли костромичи топориками, то тутъ-то тамъ, по бревнамъ потюкивать. Мельницу сладили немалую, на шесть поставовъ, три мукомольные, одинъ крупорушный, одинъ сукновальный и одинъ для толченія льна; но и стала же она Ивану въ копеечку. Да ему, одному-то, пожалуй и не справиться было, если бы не помогъ хорошій пріятель, односельчанинъ Софронъ Никитичъ Заросовъ. Этотъ Заросовъ былъ вначал очень бдный человкъ, скитался по разнымъ мстамъ на заработкахъ, дошелъ даже до Кавказа и тамъ прожилъ лтъ десять. Повезло ему какъ-то на лошадяхъ, пару-другую дешево купилъ, дорого продалъ, разжился, сталъ почтовыхъ лошадей держать, и когда вернулся въ родную деревню на покой, не сталъ никакими длами заниматься, – развелъ пчелъ и съ ними только и возился. Денегъ онъ не любилъ, и говаривалъ часто:

– Пришли и ушли, чего ихъ жалть! Меня, вонъ, богатымъ на деревн считаютъ, а я только и богатъ, что пчелами. Есть у меня тысячка, другая, не считалъ хорошенько, не знаю, валяется тамъ, гд-то, въ шкатулк, мн она тутъ и не нужна. Въ деревн на что деньги!..

Поэтому когда Иванъ попросилъ Заросова помочь сотней-другой рублей, онъ не сталъ много раздумывать, сходилъ въ спальную, вынесъ дв сотни рублей и вручилъ безъ всякой даже расписки.

Заросовъ ходилъ иногда на постройку любоваться, да не онъ одинъ, на деревн рдкій человкъ не побывалъ на мельниц, не подивился, какъ все складно и хорошо было устроено и прилажено.

Были, конечно, и завистники, были и такіе, которые пророчили богатство Ивану, потому что всякій видлъ, что эта мельница единственная во всемъ округ и другія будутъ стоять, а она работать.

Къ осени, къ самой уборк хлба, мельница была готова и пущена въ ходъ. Слышно было, что самъ Глоткинъ хотлъ пріхать посмотрть, однако не пріхалъ, а прислалъ письмо, которое немного удивило Ивана.

Вотъ что писалъ Петръ Селиверстовичъ: «Наслышанъ я, Иванъ, что мельницу ты окончательно отстроилъ и скоро пустишь въ ходъ. Это очень хорошо, только напрасно ты безъ моего согласія поставилъ толчею для льна, это дло нестоющее, пустое, и, помнится, я теб о толче ничего не говорилъ…»

Это письмо Иванъ прочиталъ всей семь, – своей и братниной, – и когда прочиталъ, то спросилъ жену и Елену Тимофеевну, что он объ этомъ думаютъ.

Жена Ивана-Анисья Ермолаевна была уже женщина немолодая, хворая и не принимала никакого участія въ длахъ мужа, поэтому она ничего не сказала, а отвчала Елена Тимофеевна.

– Я этого что-то ужъ и не понимаю! – сказала она. – Петръ то Селиверстовичъ словно будто чмъ недоволенъ.

– Вотъ то-то и оно, – съ сердцемъ воскликнулъ Иванъ, – недоволенъ то онъ недоволенъ, объ этомъ и пишетъ, а чего ему быть недовольнымъ, ужъ я не знаю! По письму то выходитъ, словно мельница то его, вишь ты, какъ будто онъ мн что наказывалъ, а между нами только и разговору было, что онъ разршилъ мн на его земл мельницу поставить, и больше ничего!..

– Създилъ-бы ты къ нему, Иванъ, поговорилъ-бы! – посовтовала Елена Тимофеевна.

– Чего я къ нему поду? Да и есть мн время! – разсердился Иванъ. – Мельницу поставилъ – работать нужно, а не разъзжать!

– Лучше създи! – настаивала Елена Тимофеевна.

– Если хочешь знать, такъ мн и хать-то не на чемъ, – пошутилъ Иванъ, – право не на чемъ! Сраго я своего продалъ, бричку починить надо, а не на что! Нужно ждать.

Тамъ какъ-нибудь съзжу, поговорю!

И правда, сраго Иванъ продалъ давно, передъ постройкой, деньги на лсъ понадобились, а пока строилась мельница, продалъ и сани, и полость, а шубу братнину заложилъ. Да это все ничуть не тревожило Ивана потому, что онъ разсчитывалъ мене, чмъ въ годъ, все вернуть, – только бы работала мельница, а что она будетъ работать хорошо и вернетъ затраты, въ этомъ онъ нисколько не сомнвался.

Въ середин лта, когда работы немного посбыло, Иванъ запрегъ въ телгу рабочую лошадь и похалъ въ городъ къ Петру Селиверстовичу.

Какъ разъ въ это время стали ходить слухи, что Глоткинъ охоту свою продалъ съ большимъ убыткомъ, ничего другого покуда не затваетъ, что денегъ у него нтъ, и въ платежахъ большая заминка.

Подъзжая къ дому, Иванъ съ улицы слышалъ, какъ Петръ Селиверстовичъ бранилъ на двор кого-то, а подъхалъ, такъ увидлъ, что онъ бранитъ кучера за то, что лошадь захромала.

– Нешто я виноватъ, – оправдывался кучеръ, – лошадь ногою объ ногу ударила, а кучеръ виноватъ?

– Ты виноватъ, конечно! Кто же другой! – кричалъ Петръ Селиверстовичъ. – Ты здить не умешь! Вотъ что!

– Я здить не умю! – воскликнулъ кучеръ и весь побагровлъ, даже уши сдлались красными, – ну, ужъ это вы… грхъ вамь такъ говорить, Петръ Селиверстовичъ.

– Конечно, не умешь! – кричалъ Глоткинъ, – какъ ты здишь! Вожжи затягиваешь, локтями дергаешь! Затянулъ лошадь, вотъ она съ того и захромала! Ужъ ты не оправдывайся, не развай рта! Я тебя и слушать не хочу, а сгоню, вотъ, со двора и больше ничего!

– Воля ваша! – отвчалъ кучеръ и руками развелъ.