Читаем На крови онлайн бесплатно
За деревьями, от далекой церкви, расплескивая медь праздничным, сытым гудом, — кричали, кричали колокола.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Слово имеет...
Щурясь от солнца, Бирюков Семен, литейщик, пригорбился сбитою на лоб кепкой с высокого пня (митинг в лесу, на поляне, между Озерками и Шуваловым, сотни две народу) и громким шопотом:
— По кличке сказывать?
— Сам скажу.
— А ну, взлазь.
Черный, лохматоволосый студент (Борис, мы все его знаем, нашего района) с карими, печальными сквозь огонь, «по-грузински», глазами, легко взбросился на «трибуну» — на Бирюлевское место.
— Товарищи!
Голос веселый и звонкий, не по осени весенний голос.
— От имени Российской социаль-демократической рабочей партии...
— Больших аль меньших? — ехидно выкрикивает из-за плеча у меня Никита: из айвазовских дружинников, мой. Борис — меньшевик. Меньшевик сейчас — не то, что прежде: стал не в чести в рабочих районах. Борис это знает, как знает Никита. Неймется Никите — сказать эдак под руку: где-нибудь да аукнется.
Борис хмурится и повторяет, чеканя за слогом слог:
— От Рос-сий-ской социаль-демократической партии...
— Больш... — опять начинает Никита. Но Бирюков взмахивает над кепкой костистой черной рукой:
— Тише там! Не мешай оратору: сам оскажется.
— Товарищи! Тут передо мной товарищ Михаил уже говорил вам, что такое царский манифест шестого августа — о созыве народных представителей, о законосовещательной Думе. Раз’яснять тут, правду говоря, и нечего: дело ясное. Девятого января, когда народ, стадом покорным, под поповским крестоводительством — «Спаси господи, люди твоя» — шел с просьбой к царю, как заступнику, — царское правительство показало на смирных да безоружных свои волчьи зубы. А теперь, когда взошла на той, на январской крови народная месть, — когда по всей России из конца в конец идут разгромы усадеб, — когда народ встает за землю, когда бастуют рабочие... когда революция идет — слышите, товарищи, ход ее, уверенный и твердый! — царское правительство пробует показать нам вместо волчьих зубов — лисий хвост. А мы его за этот хвост да об стенку!
— Фьють, — подсвистнул тихонько Никита. — Эк шпарит, скажи на милость. Рази по-меньшевистски так, товарищ Игорь?
Игорь поморщился, поправил пенснэ на тонком бледном носу и сказал сквозь зубы:
— Демагогия.
Солнце жжет по картузам и платкам. Лес не шелохнется. День выдался — на диво.
— Товарищи! Питерский комитет социаль-демократической рабочей партии вынес по этому вопросу следующее постановление.
— Ты от себя: бумажки-то мы видели.
— «Российская социаль-демократическая партия перед лицом всего мира заявляет, «что царский манифест шестого августа есть наглое издевательство над рабочим классом России, борющимся за свободу и лучшее будущее. Что манифест этот есть в то же время грубая попытка обмануть русское крестьянство и весь русский народ жалкой подделкой народного представительства. Что манифест этот означает твердое непреклонное намерение самодержавного царя с чиновниками и капиталистами бороться до конца насилием и ложью против стремления народа к освобождению, к жизни, достойной человека. И что, поэтому, истинным преступником против народа будет всякий, кто сознательно будет поддерживать царский обман или примет в нем участие как избиратель, выборщик или кандидат в Государственную думу».
— Мы, социалисты-революционеры, то же самое говорим, — перебил высоким фальцетом Игорь. — Михаил до вас...
— Правильно! — поддержал Никита.
— То же, да не то же, — засмеялся с пня, покачиваясь, Борис. — Одно дело — Вань, другое — Иван Иванович. Желаете, раз’ясню.
— А ну, раз’ясни.
Борис поднял над головой пальцы, широко растопырив их.
— Видишь?
— Вижу.
— Ну, а теперь? — Пальцы сложились в шиш. Толпа загоготала.
— Пальцы те же, а фигура, видишь ты, разная. Так и у нас с вами.
Гогот снова волною прошел по митингу.
— Это не аргумент, — надсаживаясь, крикнул Игорь. — Я прошу слова.
— Ти-ше! — покрывая смех и гомон, простучал сухой Бирюковский голос. — Вопрос первой серьезности, а они...
— Требую слова, — повторил, багровея, Игорь.
— Я не кончил, — щурится Борис.
— Ти-ше!
Бирюков взлез на пень, охватив Бориса за талию: вдвоем тесно.
— Ти-ше! Предлагаю собранию...
— Спешный вопрос имею оратору.
Бирюков присматривается.
— Ты? Какой же тебе вопрос, ты же сам меньшевик.
— Поэтому и вопрос. Вне очереди.
— А ну...
— Будучи Российской социал-демократической партии, фракции меньшинства, каковой фракции и товарищ Борис, спрашиваю: по какому обстоятельству, меньшевиком будучи, оглашает к руководству резолюцию большевистского комитета, а не свою, меньшевистскую?
— За-гнул! — восхищенно толкает меня в спину Никита. — А, товарищ Михаил?
Борис, строго сжав губы, смотрит над толпой — далеко куда-то, не отвечая.
На минуту тихо становится на лугу. И сквозь тишь, внезапно, — совсем близко, от опушки самой — ударяет протяжный, многоголосый, согласный напев:
— Никак попы?
— Окстись ты... Рази это церковное.
— И откуда попам в лесу...
— Верно, — подмигивает мастеровой в синей рубахе, с Никитой в обнимку. — Поповское дело — огородное.
Борис тряхнул головой.
— Товарищи!..
Но напев, однозвучный и настойчивый, нарастая, выходит на поляну. По устью тропки, прямо на митинг, на насторожившуюся толпу, вытягиваются по два, — большой и малый, — тягуче вынося тяжелые, пыльными лаптями оплетенные ноги и долгие, обтертые бледными ладонями, зрячие посохи: одна, две, три, четыре пары.
— Нелегкая их, — ворчит Бирюков и машет рукой.
— Гей, дядье, сворачивай вправо, стороной!
Мальчик, ведущий первого слепца, обернулся. Но слепой, не меняя шага, тащит его за руку, прямо-прямо перед собой, упрямо зачиная новую строфу:
И мальчик послушно вступает, низким альтом, оглядываясь на следующие пары:
А сзади догоняют уже голоса и шаги:
Митинг молчит. За спиной у меня кто-то подшепетывает, быстро, молитвенно, тревожно, с подхрипом:
— Во знамение, во знамение, господи боже мой.
Слепцы подошли вплотную. Толпа расступилась, отдергивая ноги от нащупа настороженных посохов. В шапки мальчиков, цепляя отлохматившуюся лоскутами подкладку, падает медь.
— Как на питерский большак выйти? — спрашивает под напев передний вожатый. Слепые стали, выпятив к небу мертвую бель опорожненных глаз, перекатывая, под клочкастыми бородами кадыки на желтых, морщинами взрезанных шеях. Посохи — упором вперед, в притоптанную траву.
— Было те сказано: вправо держи, стороной. За березами вона тропа. По ей — до коровьего дома: крыша крутая, красная, черепицей крыта — сразу приметно. Обогнешь ее — тут тебе и шоссе.
— Спаси Христос.
Пошли. Не поют больше. Но толпа смотрит им вслед, тихая.
Бирюков осматривает ряды и трясет головой недовольно.
— Товарищ Борис имеет слово.
— Я просил, — напоминает Игорь. Никита трясет его за рукав:
— Брось: не видишь, что ли?
Борис прокашливается, снимает фуражку.
— Ты покрепче, — шепчет Бирюков. — Вишь, напели... перехожие...
— Товарищи! — голос у Бориса глухой, не сразу разгорается. — Революция идет, и никакие силы ада и мрака не остановят ее пришествия.
— Это ты о ком? — задорно и визгливо отзывается из задних рядов молодой бабий голос. — Сам — семя антихристово.
Митинг колыхнулся, переглянулся, молчит. Борис продолжает, стиснув зубы:
— Не остановят! Только не поддавайтесь на посулы, не верьте ни начальству, ни буржуазии, каким бы сладким голоском она ни пела. Заговорит глаза и продаст. Необходимо народное правление. Установить его может только Учредительное собрание.
— Наддай круче, — снова шепчет Бирюков. — Глянь-ка: народ расходиться начинает.
— Добыть Учредительное можно только с бою. Товарищи рабочие, вооружайтесь, собирайте силы, готовьтесь нанести удар старому порядку...
Митинг, огромной, потемнелой льдиной залегший на зеленом лугу, медленно оттаивал по краям. Вразброд и кучками, люди тянулись к лесу.
— ...путем всеобщих стачек, вооруженных демонстраций и восстаний...
— Ка-за-ки!
Кто крикнул? Толпа шарахнулась. Зарябили в глазах картузы, платки, плечи.
Бирюков — на Борисовом месте:
— Организованно, товарищи! Какие казаки! Откуда? Не расходись: резолюцию принимать будем.
Митинг таял. По всему солнечному полю — быстрые пестрые пятна.
— Организованно, товарищи! — еще раз, надрывно, крикнул Бирюков. — Я вам говорю: никакой опасности...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Нас оставалось у «трибуны» десятка полтора человек. Бирюков крикнул еще раз и вытер пот.
— На-род! Тоже... массовка!
— Слабы сознательностью, — хрипло сказал кто-то.
Бирюков пожал плечом.
— И то, откуда ей быть. Это разве рабочие? Тут кто: аппретурщики да плотники. Мало что не от сохи. Это тебе не Московская застава.
— Заторопились... Глянь-ка: бёгом пошли.
— Позо́рили что, похоже...
Бежавшие один за другим пропадали за деревьями. Луг опустел.
— Что ж нам торчком стоять середь поля? Идем, что ли?
— Итти-то все же с опаской надо бы. Народ-то не зря побег. Как бы чего не вышло.
— Мало их зря бегает, — презрительно протянул Никита. — Аппретурщиков-то!
— Береженого, брат, бог бережет. Нагайкой-то окропят не велика сласть. А ежели в каталан — на выпись из столицы? Переждем, чего тут.
— Ходим, — решительно сказал Бирюков. — Тут у нас местечко одно, особо приспособленное. Приходилось, когда, отсиживаться.
Мы втянулись в лесок. Похрустывал под ногою сухой, заждавшийся осени валежник.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
За валежником — папоротниковая заросль.
— Осторожней, товарищи, папоротника не ломай, приметно.
Опустились, отгибая перистые в рыжих завитках шершавые листы — в сырую, мшистую низинку.
— Здесь.
— Вот те и приспособлено!
Вправо, влево — сквозь сетку рубчатых стеблей, сквозь жидкий перелесок, меж шапок мухоморов, багреющих по проплешинам заросли, под чахлым березняком, — видно далеко, на выстрел.
— Тут по женскому делу и то не схоронишься. Одно слово — меньшевистская конспирация.
— Легче на поворотах, Никита!
— А вам теперь что ж, товарищ Борис? Вы будто из малых — в большие подались? Так, что ли?
— Ну и подался — тебе какая забота.
— Как не забота: у нас, чать, с большевиками по боевому делу блок: на основе межпартийного соглашения. Обольшился — мы, стало быть, с тобой как бы в родстве. Правильно говорю, товарищ Игорь?
Игорь сидит, подвернув кверху острые, щупленькие коленки. Он поджимает губы и забрасывает за ухо шнурок пенснэ.
— В родстве? — глаза тускнеют, по-нехорошему. — Наших рабочих к себе отбивать: затем только и блок.
— Чего вы, товарищ, — миролюбиво тянет Бирюков; вместе с Митрохиным, районным организатором эсеровским, он примостился на кочку, спиной в скат низины, в мягкий податливый мох, и благодушествует. — Отмитинговали, так скажем, и буде: теперь опять приятели. Тем более, что у вас по мужику главный упор: рабочий для вас, как бы сказать, — по второй линии. А так ежели судить — на одном деле стоим: чего пыняться-то.
— Это правильно, — поддержал Никита. — От разговоров все: было бы дело — не было бы пынянья. Живо бы разобрались, что к чему.
— То есть как «было бы дело»? — строго спросил Игорь. — А теперь что же, по-вашему, мы делаем?
— Это как понимать, — с неожиданным раздражением сказал Никита. — Я о своем. Я вот — пятый месяц в боевой дружине. Слово-то какое! А на поверку — звание одно: наехал солдат на палочке верхом — расходись, дай дорогу! К чему нам тогда оружие дадено? Так народ ни в жизнь не осмелеет...
— Сколько раз говорено, — поморщился Игорь. — Отдельные партизанские выступления только дезорганизуют силы. Надо ждать сигнала к общему выступлению.
— Пока солнце взойдет, роса глаза выест. Чем у нас силы мало? Силы, я скажу, в‑во! Чего, говорю, ждете? Накопление! Жадность одна. За кем, спрошу, гоните? За аппретурщиками! Это разве рабочий? Ты ему о самодержавии, а он семячки лузгает.
— Не дело говорите, Никита, — вступился Борис. — А на войне как по-твоему: увидел неприятеля — так сейчас и лезь в драку? Там маневрируют, надо маневрировать и здесь.
— Война — другое, — упрямо тряхнул волосами Никита. — Там, действительно, берется винтовкой или, как сказать, огнеметом. А в нашем деле — духом надо брать. Огнеметом его разве возьмешь, самодержавие!
— Ну, о духе-то вы, товарищ, бросьте, — усмехнулся Борис, — это та же поповщина, только навыворот. Организация, средства, план — вот в чем вся сила. На этом партия и стоит.
— По-книжному, по-читаному — оно может и так, — протяжно сказал Митрохин. — Однако по жизни нашей, надо сказать, так не оказывает. Недалеко ходить: скажем, слепец.
— Что слепец? — нервно отозвался Игорь.
— Откуда у него, скажем, сила?
И Борис и Игорь улыбнулись брезгливо, но ничего не ответили.
— От правды, — учительно и твердо сказал Митрохин. — Кто как, а они правы, слепые-то.
— В чем правы?
Митрохин помолчал.
— Как уже выразить более доступно, не знаю. В жизни своей правы.
— Перед кем правы-то? — ухмыльнулся Бирюков. — Перед теми, что ли? — он мотнул кепкой в сторону лужайки. — Послушали и потекли... во сретение... Зрячие!
— Потому и потекли, что духу нет! — запальчиво крикнул Никита. — Был бы дух, небось остались бы. В кусты не поперли.
— Да что ты все: «кусты, кусты»! — в свою очередь загорячился Бирюков. — А ежели в самом деле казаки? Что ж нам, по твоему толку: башку подставлять? Приставная она у тебя, что ли?
— Не серьезно это, товарищ Никита.
— Холодного вы существа человек, товарищ Борис. — Никита поднялся на колени. — Начетчик. Вот и товарищ Игорь тоже. А у меня, да и у других ребят наших — верите — сердце дрожит. Который месяц! Все завтра да завтра. А сегодня бьют и завтра бьют. На заводе — размахнулись-было. Эх, ухнем... Стачка! Мастера на тачке вывезли — в мусор носом, любо! А он, гляди, ныне опять в книжечку пишет. А комитетские: «помолчи», говорит, да «затаись», говорит, да чтобы не громко — кружок провалишь. Вся Россия как есть на под’ем стала, а вы — кружок. Зачем тогда маузера выдали? Вот этак его под рубахой таскать?
Игорь строго посмотрел на Никиту.
— А вы что же, не знаете, товарищ, что оружие на митинги брать запрещено?
— Знаю, как не знать, — осклабился Никита. — Я его завсегда беру. Разве угадаешь, когда пригодится. Намедни за заставой подвернулся околоточный на обходе. Ночь, вокруг заборы одни. Чик. Шуму от него не много: только вонь пошла, от околотка-то.
