Читаем На брегах Невы онлайн бесплатно

В Ленинграде на правом берегу реки Фонтанки, в самом конце её, близ Калинкина моста, есть довольно унылого вида дом под номером 185. Он ничем не привлекает внимания прохожих, и если бы не мемориальная доска на фасадной его стене, прочно затерялся бы среди себе подобных. Доска его выделяет. На ней написано: «В этом доме по окончании Лицея жил А. С. Пушкин с 1817 г. по 1820 г.».

В этом доме жил Пушкин…

Правда, в те далёкие годы дом вице-адмирала Клокачёва, где снимали квартиру родители Пушкина, имел иной вид. В унылую длинную четырёхэтажную громадину его превратили позднейшие владельцы. А тогда был он двухэтажным, на высоком полуподвале, в десять окон по фасаду. Считался большим и вместительным в захолустной, окраинной части Петербурга — Коломне.

Коломна — страна мелких чиновников, ремесленников, «ундеров» в отставке, актёров, что победнее, вдов, живущих на пенсию, — простиралась за Крюковым каналом, между реками Фонтанкой и Мойкой. Сюда, на задворки столицы, не скоро попадали из центра города. Извозчик с Невского от Аничкова моста брал с Пушкина за проезд до дома Клокачёва целых восемьдесят копеек. Деньги весьма немалые, если принять во внимание, что коломенские обитатели забирали на день в мелочной лавочке на пять копеек кофию и на четыре сахару.

Своё название Коломна получила от слова «колонна». При Петре I, когда Петербург ещё строился среди лесов и болот, для осушения почвы прорубали в лесу просеки. Архитектор Доменико Трезини называл их «колонны». В языке петербургских жителей «колонны» превратились в «Коломны». От них и пошла Коломна. Свидетельством топкости коломенской почвы служило ещё при Пушкине глубокое болото в конце Торговой улицы. Чиновники — любители охоты — отправлялись туда в праздничные дни пострелять куликов.

Странное впечатление производила эта окраина.

Столица здесь заявляла свои права по-петербургски прямыми улицами, гранитной набережной Фонтанки, доходившей уже до Калинкина моста. Самим этим мостом с цепями и башнями. Церквами изрядной архитектуры. Двух- и трёхэтажными каменными домами.

Но не они здесь главенствовали. Они терялись среди дощатых заборов, тянувшихся вдоль плохо мощённых улиц, полосатых будок, деревянных домишек с садами.

И дом Клокачёва окружали «убогие лачужки», принадлежавшие «ундеру» Шумареву, трубачу Тячкину, кузнецу Димшукову. Они, как родные братья, походили на тот домик в Коломне, который Пушкин позднее описал в своей стихотворной повести:

Не одна только внешность отличала Коломну от центральных частей города. Жизнь здесь текла не по-столичному тихо. Пешеходов встречалось немного, стук карет бывал в редкость. А если уж останавливалась возле дома карета, во всех окнах показывались любопытные женские лица, даже в зимнюю пору набегали мальчишки. И можно было наблюдать, как, поджидая своего барина, скрывшегося в подъезде, кучер дремлет на козлах, а гайдук — выездной лакей, молодой и рослый детина, играет с мальчишками в снежки…

Вставали в Коломне чуть свет. Ложились тогда, когда на Морских и на Невском выезжали с визитами. Столичные новости сюда доносились как эхо. Здесь всё больше толковали о способах приготовления кофию, сбережения шуб от моли, дороговизне говядины и капусты, о разных житейских происшествиях.

Встретится, бывало, идучи по воду к Фонтанке, дворовая девушка из господского дома с соседкой-молочницей и пойдёт разговор:

— Здравствуй, Ивановна!

— Здорóво, кормилица!

— Что тебя не видать, куда ты запропастилась?

— Ах, дитятко! Не знаешь ты моего невзгодья. Прохворала всё, окаянная. А к тому же господь нас посетил. Ведь у меня две коровушки пали. Эдакой причины со мною никогда не бывало. И сокровище-то моё… Ох, девушка! В Покров-то вечером подоила я коровушек и, благословясь, пошла кое-что присмотреть по домашности да приготовить своему поужинать. Ну, удосужилась я, сижу, матушка моя, у окна и вяжу чулок. Глядь, ан идёт мой сокол, переваливается. Я тотчас на плечи шугай и выбежала отворить ворота. А он вдруг клобысть меня по затылку. Ах, пёс проклятый…

— Да, плохое житьё твоё, Ивановна, — сочувствует девушка. — И моё, чай, не лучше. Загоняли: «Машка, завари кофию! Машка, подай барину сюртук! Машка, беги по воду!» Хуже нет у бедных господ-то жить. То ли дело у богатых. У богатых — людей полон дом. А тут всё Машка да Машка…

Собеседницы стоят, жалуются, вздыхают, покачивают пустыми вёдрами на коромысле. Потом, вдруг спохватившись, что у одной в печке щи перепрели, а у другой, верно, барыня из себя выходит, дожидаючись воды, торопливо спускаются к реке.

Коломна, по меткому выражению Гоголя, была «не столица и не провинция». Своеобразная смесь того и другого.

Родители Пушкина обосновались в Петербурге на постоянное жительство весною 1814 года. Сперва приехала из Москвы Надежда Осиповна со своей матерью Марией Алексеевной и двумя детьми — Ольгой и Львом. Потом прибыл и Сергей Львович. Он некоторое время служил в Варшаве, вышел в отставку и вслед за женою приехал в Петербург.

Воспитаннику Лицея Александру Пушкину петербургское новоселье родителей рисовалось лишь в воображении. По строгим лицейским правилам из Царского Села лицеистов не выпускали. Пушкин слушал с интересом рассказы сестры, которая вместе с матерью навещала его, и мечтал о Петербурге.

Петербург… При этом слове невольно ёкало сердце. Он не мог забыть те летние дни, что провёл в Петербурге перед поступлением в Лицей. Непохожесть живописной, своевольно разбросанной Москвы и этого строго расчерченного города его ошеломила. Там, в Москве, он никогда не казался себе таким смешным и маленьким. А здесь он растерялся: прямизна широких улиц, шпили, рвущиеся ввысь, громады дворцов, каналы, сумрачные просторы Невы… Выходя из дому, он хватал за руку дядю Василия Львовича, который привёз его сюда. Но растерянность быстро прошла. Её сменило восхищение, любопытство.

Дядя водил его повсюду, таскал к приятелям, где читал свои стихи, и даже катал на ялике по Неве, прихватив для весёлости их нового знакомца — тринадцатилетнего внука адмирала Пущина — Ивана. Тот тоже поступал в Царскосельский лицей.

Иван Пущин жил на Мойке, где квартировали и Александр с дядей. И скоро с дядей и без дяди мальчики уже ходили в Летний сад, любовались кораблями на Неве. Никогда ещё Александру не было так вольготно и весело.

С той поры прошло три года.

И вот теперь в Петербурге поселились его родители. Он старался представить себе их новое жилище. Верно, там, как и когда-то в Москве, великое множество книг. Есть и «звучное фортепьяно», на котором играет Ольга, и моськи для забавы — Ольга любит собак. Он живо представлял, как в вечерние часы сестра сидит у окна «задумчивой Светланой над шумною Невой». И ему хотелось в Петербург. Он мечтал о том времени, когда годы ученья останутся позади и он вырвется на волю из лицейского «монастыря».

Он писал сестре:

И это время пришло. Девятого июня 1817 года Александру Пушкину выдали свидетельство об окончании Лицея, а через два дня наёмный извозчик подвозил его к дому Клокачёва на Фонтанке.

Новоселье оказалось совсем иным, чем рисовалось в мечтах.

Литератор Катенин, который летом 1817 года познакомился с Пушкиным, рассказывал: «Желая быть учтивым и расплатиться визитом, я спросил: где он живёт? Но ни в первый день, ни после, никогда не мог от него узнать; он упорно избегал посещений».

У Пушкина бывали лишь близкие друзья. Почему? Для этого существовали основательные причины.

Сергей Львович и Надежда Осиповна поселились в Коломне из соображений экономии. Конечно, они предпочли бы жить где-нибудь на Морской или на Фурштадтской, но тамошние апартаменты им были не по карману. Квартиры же в Коломне стоили сравнительно дёшево. Здесь можно было не тесниться. Квартира в доме Клокачёва состояла из семи комнат. Три — окнами на улицу, набережную Фонтанки.

Пушкины жили в верхнем, втором этаже — «над Корфами». По воле случая два недавних лицеиста — Александр Пушкин и Модест Корф — оказались в Петербурге вновь под одною кровлею. Родители Корфа снимали квартиру в том же доме.

Пушкин и Корф никогда не были близки. Благонравный Моденька стремился сделать карьеру. И впоследствии сделал: стал крупным чиновником, получил графский титул. Вспоминая свою юность, он не без злорадства описывал жизнь семьи Пушкиных в доме Клокачёва: «Дом их представлял всегда какой-то хаос: в одной комнате богатые старинные мебели, в другой пустые стены, даже без стульев; многочисленная, но оборванная и пьяная дворня; ветхие рыдваны с тощими клячами, пышные дамские наряды и вечный недостаток во всём, начиная от денег и до последнего стакана».

Домашняя жизнь родителей Пушкина действительно отличалась безалаберностью. Объяснялось это особенностями характера как Сергея Львовича, так и Надежды Осиповны.

Не имея расположения ни к какого рода серьёзной деятельности, Сергей Львович предпочитал всему визиты, развлечения, занимательную беседу. Был он начитан, образован. Любил театр, литературу. Украшал поэтическими безделками дамские альбомы. Его стихией были салоны, гостиные. Там он чувствовал себя как рыба в воде.

О его беспечности ходили легенды. Когда-то в молодости, при Павле I, Сергей Львович служил в гвардии. У него была привычка, сидя у камина помешивать горящие угли. И он не нашёл ничего лучшего, как использовать для этого свою офицерскую трость. От чего та и обгорела. Заметив, что он пришёл на учение с обгорелой тростью, командир сказал ему: «Уж вам бы, господин поручик, лучше явиться с кочергой на учение».

Некто Б., сменивший Сергея Львовича на посту начальника комиссариатской комиссии в Варшаве, рассказывал, что, придя принять дела, застал своего предшественника не за счетами и бумагами, а за чтением французского романа.

К своим обязанностям помещика, как и ко всему, что доставляло беспокойство и хлопоты, Сергей Львович питал непреодолимое отвращение. Управлять имениями поручил он приказчикам, и те исправно обкрадывали и его, и крестьян.

Домом он не занимался, передоверив всё жене.

Надежда Осиповна была плохая хозяйка. Да и где было ей — единственной балованной дочери — стать хорошей хозяйкой?

Она выросла при обстоятельствах не совсем обыкновенных. Отец её — Осип Абрамович Ганнибал, третий сын знаменитого «арапа Петра Великого» Абрама Петровича Ганнибала — был человеком до крайности легкомысленным. Едва успев жениться, он оставил жену свою Марию Алексеевну и маленькую дочь. Надежда Осиповна росла при матери.

У безжалостно покинутой Марии Алексеевны только и свету в окошке было что Наденька. Безмерно любя дочь, она растила её белоручкой-барышней: французский язык, фортепьяно, манеры… Смуглая красавица, наделённая природным умом, Надежда Осиповна быстро превзошла все эти премудрости, но, оберегаемая матерью от малейших житейских тягот, была начисто лишена домовитости, расчётливости. Выйдя замуж, она не изменилась. Она не меньше, чем муж, любила светские развлечения. Обязанности хозяйки ей докучали. Неуравновешенная и вспыльчивая, она вносила эти качества и в управление домом. То с полным равнодушием взирала на всяческие беспорядки, то строго взыскивала за каждый пустяк. Как и все Ганнибалы, она была скора на расправу и тяжела ни руку.

Слугам и детям (исключая младшего — Лёвушку: он был любимец) жилось в доме не сладко. Особенно потому, что ко всему прочему Сергей Львович был скуп. Из-за разбитого стакана разыгрывалась трагедия. Сергей Львович мог целый час бегать по комнате и, мешая французские слова с русскими, кричать, что они бедны, что доходы от Болдина мизерные, что из Михайловского (это был камень в огород тёщи — Марии Алексеевны) присылают чёрт знает что: гуси и куры тощи, масло горькое, яйца как горох.

— В этом доме заговор, — объявлял Сергей Львович, — меня хотят разорить. Ты видишь, мой друг, — он обращался к Александру как к свежему человеку, — против меня заговор. Не удивляйся, если в один прекрасный день твой отец пойдёт по миру с сумой и посохом…

— Ну, что вы, mon père, — пытался возражать Александр, — стакан стоит десять копеек.

— Ошибаешься — пятнадцать.

Ольга жаловалась брату: каждый раз, когда ей надо сшить новое платье, чтобы не краснеть перед людьми, не выглядеть чучелом, она ломает голову, какую брошку продать, — отец денег не даёт. Даже свечку в свою комнату она покупает из собственных сбережений.

Александр вскоре сам почувствовал, до чего доходит скупость отца. Когда ему понадобились бальные башмаки (ему хотелось модные, с пряжками), отец предложил свои, сохранившиеся ещё с павловских времён.

А его комната со скудной обстановкой? Пушкин называл её в стихах «мой угол тесный и простой». Он мог бы прибавить ещё и «холодный». Как-то раз к нему зашёл Кюхельбекер и не застал. Пушкин узнал об этом, найдя на столе стихи, которые Кюхля сочинил, сидя в его комнате. Стихи назывались: «К Пушкину (из его нетопленой комнаты)».

Ну разве мог он приглашать к себе малознакомых людей? Его неуютная комната, их неустроенная квартира, вечные стычки с отцом… Он стыдился всего этого.