Читаем Далече от брегов Невы онлайн бесплатно

Чем дальше отъезжали они от Петербурга, тем небо всё гуще набирало синеву, воздух теплел, а зелень лугов и рощ радовала сочной несеверной яркостью.

Через Псковскую губернию местами тащились медленно — донимали пески. Через Витебскую — по твёрдому, сухому, ещё не испорченному дождями грунту — покатили куда быстрее. В это время года Белорусский тракт был уныл и пустынен, ежели не считать редких проезжающих и нищих — оборванных, полунагих, с измождёнными лицами, бредущих толпами и в одиночку.

Осталась позади Могилевская губерния, началась Черниговская.

В первые дорожные дни Пушкиным всецело владели недавние происшествия петербургской его жизни, из которой его вырвали бесцеремонно и скоропалительно. Он думал о Петербурге, и только о нём. Горечь и досада переполняли душу. Прав был друг Кюхля, когда писал в своих «Поэтах»:

Смешно… Мальчишкой в Лицее он в бойком стихотворном послании сам уговаривал Кюхельбекера не увлекаться писанием стихов и не стремиться в поэты. Рисовал всевозможные бедствия, подстерегающие на сём тернистом пути. Посланием был доволен и в мыслях не держал, что полудетское сочинение вдруг обернётся зловещим пророчеством, наполнится для него самого реальным нешуточным смыслом.

В последний год ему не однажды хотелось покинуть Петербург. Незадолго до высылки он писал Вяземскому: «Петербург душен для поэта. Я жажду краёв чужих; авось полуденный воздух оживит мою душу».

Уехать самому, а не по воле начальства. Уехать путешествовать, а не туда, куда велят. И без унизительного чувства, что его — поэта Александра Пушкина — зажали как пешку в начальственной ладони и передвинули туда, куда угодно властям…

Минула неделя пути, и пёстрая дорожная жизнь, быстрая смена впечатлений мало-помалу захватили Пушкина, помогая рассеяться и на время отвлечься от мрачных мыслей. Ему нравилось воображать себя просто путешественником, выехавшим налегке.

Чемодан и вправду был очень лёгок: портрет Жуковского с собственноручной его надписью, новая фрачная пара, кое-что из одежды, немного белья, заштопанного заботливыми руками няни Арины Родионовны, кое-какая мелочь и несколько книг.

Его отправили насильственно, но могло быть и хуже. Сложись всё иначе, и тряслись бы они с Никитой по мшистым кочкам Архангельской губернии, направляясь в достопамятный Соловецкий монастырь, куда с великим удовольствием упёк бы его царь. Спасибо друзьям — выручили. Теперь он поспешает на юг, в Екатеринослав, курьером к Главному попечителю о колонистах Новороссийского края генералу Инзову, при котором и должен служить.

Дорога завораживала. Дневные часы летели незаметно. Смена лошадей на почтовых станциях (экипаж был свой, родительский, а лошади почтовые), нехитрые завтраки и ужины, собранные Никитой, препирательства проезжающих со станционными смотрителями, перебранка ямщиков, новые картины, новые лица, певучий, приятный для уха украинский говор…

Ночевали и обедали на почтовых станциях. Но в душных станционных каморках немилосердно донимали клопы и блохи. И случалось, что, проворочавшись час-другой, Пушкин выскакивал на двор, забирался в свою коляску и, примостившись на сиденье, досыпал там до утра. А утром снова в путь…

Днём уже сильно припекало, и Пушкин сменил городское своё платье на красную русскую рубашку с подпояской и широкополую поярковую шляпу.

Ехали быстро. Станционные смотрители препятствий не чинили. А ежели который-нибудь пытался чинить, озадаченный необычайным нарядом и крайней молодостью курьера, в ход шёл «пашпорт», в коем значилось:

13 мая Пушкин проехал Чернигов и свернул к Киеву.

Самый короткий путь из Петербурга на Екатеринослав лежал через Лугу, Порхов, Великие Луки, Витебск, Оршу, Могилёв, Чернигов, Нежин, Кременчуг. Всего тысяча пятьсот семьдесят семь вёрст.

Езда на перекладных на большие расстояния по разбитым, ухабистым российским дорогам, особенно для человека непривычного, была делом тяжёлым, порой нестерпимым.

Обычно путешественники избирали кратчайший путь, щадя свои бока и экономя прогоны.

Киев лежал в стороне от пути на Екатеринослав — сто пятьдесят вёрст крюку. Но Пушкин свернул туда.

Поехал не по казённой надобности, а вопреки ей, своевольно, по велению сердца. Захотел повидать друга, Николая Раевского, с которым не так давно расстался в Петербурге.

Погостив два дня в Киеве, уже без всяких проволочек Пушкин двинулся к месту назначения, в Екатеринослав, куда и прибыл благополучно 18 мая.

Пушкину подумалось, что надо было обладать недюжинной фантазией, чтобы назвать этот более чем скромный городок столь пышно и многозначительно — Екатеринославом.

Это несоответствие имело свои причины.

В конце XVIII века, после присоединения Крыма к России, Екатерина II решила посетить эти земли, и генерал-губернатор Южного края князь Потёмкин приказал на всём пути её следования в Крыму поставить декорации с перспективой, изображающие чистенькие, уютные селения.

Предполагалось, что, увидев их издалека и приняв за настоящие, императрица порадуется благоденствию края. Декорации эти назвали «потёмкинские деревни», что стало именем нарицательным. Екатеринослав, в известной степени, был «потёмкинским городом».

Всё в этом городе, названном Потёмкиным во славу Екатерины, должно было поражать грандиозностью и великолепием. Потёмкин сообщал императрице, что в Екатеринославе будет построен небывалой величины собор, здание суда «наподобие древних базилик», «лавки полукружием наподобие пропилей или преддверий афинских, с биржею и театром посередине», каменные дома в римском и греческом вкусе, университет с музыкальной академией или консерваторией и так далее и тому подобное. В несуществующую консерваторию был назначен директор — знаменитый музыкант Сарти, а в несуществующий университет — профессора. Всем им уже платили жалованье.

Грандиозные проекты после смерти Потёмкина остались на бумаге.

В 20-х годах XIX века губернский город Екатеринослав, насчитывающий тридцать с небольшим лет своего существования и всего восемь тысяч жителей, был зелёный, состоящий почти сплошь из мазанок. Каменных домов в нём насчитывались единицы. Даже каменной церкви и той не было.

Но как в каждом губернском городе, имелись в Екатеринославе присутственные места, полиция, дума, магистрат, тюрьма, лазарет, гимназия, а также духовная семинария и даже выстроенное дворянством здание театра, в котором время от времени давали представления заезжие актёры.

Канцелярия Главного попечителя об иностранных колонистах Новороссийского края помещалась на Большой улице, в одноэтажном каменном доме.

Новороссийским краем или Новороссией называли тогда южную часть Европейской России, прилегающую к Чёрному и Азовскому морям.

До начала XIX века эти обширные степные земли были мало заселены. В последней четверти XVIII века, желая оживить их, основали здесь несколько городов, в том числе и Екатеринослав. Но жили в них лишь солдаты, чиновники и другие казённые лица.

Чтобы привлечь сюда народ, пришлось правительству на некоторое время секретно предписать местным властям не выдавать помещикам крестьян, бежавших в Новороссию.

А бежали сюда многие: крепостные крестьяне, солдаты-дезертиры, провинившиеся матросы, раскольники и другой обездоленный люд.

Здесь же искали вторую родину притесняемые турками греки, болгары, сербы. Объявились и другие иностранцы. В надежде разбогатеть устремились сюда разорившиеся дворяне, отставные чиновники и военные. Чтобы укрепить здесь свои позиции, правительство их поощряло.

Каждый новоиспечённый переселенец «из благородных» получал в среднем по четыре тысячи десятин земли.

Новороссийскими землями щедро наделяли вельмож и помещиков. И те нередко целыми деревнями переселяли сюда своих крестьян из других губерний.

Иностранные поселенцы заводили здесь колонии.

В 1818 году учреждено было Главное управление колонистами Южного края.

Его начальником поставили генерала Инзова. Он ведал делами колонистов трёх новороссийских губерний: Екатеринославской, Херсонской и Таврической, то есть Крымской.

Скромная обстановка канцелярии Инзова, куда явился Пушкин, свидетельствовала о спартанских вкусах её начальника.

Да и сам Иван Никитич Инзов — пожилой пехотный генерал в потёртом мундире — ничем не напоминал важного начальника.

На добром, умном лице его не было и тени надменности, спеси. Держался он очень просто, говорил приветливо.

Свидание вышло кратким.

Приняв присланный из Петербурга пакет, справившись о дороге и здоровье, Инзов отпустил Пушкина и велел отдыхать.

Оставшись один, генерал вскрыл пакет и среди прочих бумаг обнаружил письмо, касающееся Пушкина.

Письмо было длинным, на французском языке. «Исполненный горестей в продолжении всего своего детства, молодой Пушкин оставил родительский дом, не испытывая сожаления. Лишённый сыновней привязанности, он мог иметь лишь одно чувство — страстное желание независимости. Этот ученик уже рано проявил гениальность необыкновенную… Его ум вызывал удивление, но характер его, кажется, ускользнул от взора наставников. Он вступил в свет сильный пламенным воображением, но слабый полным отсутствием тех внутренних чувств, которые служат заменою принципов, пока опыт не успеет дать нам истинного воспитания. Нет той крайности, в которую бы не впадал этот несчастный молодой человек, как нет и того совершенства, которого не мог бы он достигнуть высоким превосходством своих дарований… Несколько поэтических пиес, в особенности же ода на вольность, обратили на Пушкина внимание правительства. При величайших красотах замысла и стиля его стихотворение свидетельствует об опасных принципах… Удалив Пушкина на некоторое время из Петербурга, доставив ему занятия и окружив его добрыми примерами, можно сделать из него прекрасного слугу государства или, по крайней мере, первоклассного писателя…

Судьба его будет зависеть от ваших добрых советов».

Письмо ничем не напоминало те официальные бумаги, которые Инзов привык получать от своего начальства.

Под письмом стояла подпись статс-секретаря Коллегии иностранных дел графа Нессельроде.

Но, как сразу понял Инзов, исходило оно от другого статс-секретаря — проницательного, умного графа Каподистрии, приятеля Карамзина, хорошо знавшего и стихи и обстоятельства жизни Пушкина.

Нессельроде же плохо знал русский язык. Русских стихов он не знал вовсе и не мог бы так тонко и сочувственно судить о Пушкине.

Письмо Каподистрии Инзов перечитал дважды. Оно наводило на размышления.

«Исполненный горестей в продолжении всего своего детства…» У Инзова тоже было невесёлое детство. Он воспитывался в чужом доме и никогда не видел родительской ласки.

Через несколько дней генерал сообщил в Петербург Каподистрии: «С Пушкиным я не успел ещё хорошо познакомиться, но замечаю однакож, что не испорченность сердца, но по молодости необузданная нравственностию пылкость ума причиною его погрешностей; я постараюсь, чтобы советы мои не были бесплодны, буду держать его более на глазах».

А пока что Инзов предоставил Пушкину полную свободу, чтобы тот огляделся, успокоился, пришёл в себя.

Лучшим в городе считался дом купца Кожевникова. В нём обычно помещали чиновных особ, проезжающих через Екатеринослав или являвшихся сюда по казённой надобности.

Пушкин не был чиновной особой, а потому остановился в заезжем дворе купца Тимофея Тихова, а оттуда переселился в один из тех бедных домиков, которые служили жилищем большинству екатеринославских обывателей.

Оставаться наедине со своими мыслями в полутёмной хатёнке было невыносимо.

Чтобы скоротать время, Пушкин бродил по городу.

Здешними достопримечательностями считались городской сад для гулянья, казённая суконная фабрика, остатки дворца Потёмкина и фундамент собора.

Дворец Потёмкина стоял высоко над Днепром. Прежние чертоги превратились в развалины и выглядели печально. Их охранял солдат-инвалид. В просторных комнатах сквозь обвалившуюся кровлю виднелось небо. Когда-то пышный сад, спускавшийся к Днепру, порос бурьяном и крапивой. Но вид, открывавшийся с высокого обрыва, приковывал взгляд. Бурливый и узкий рукав Днепра, отделяясь от главного течения, омывал против сада песчаный островок с рощею. Гранитные утёсы, наклонившиеся к воде, как бы составляли ограду владений Потёмкина. Невдалеке через реку был переброшен длинный наплавной мост и, вырываясь из-под него, стремительно катил свои воды по каменистому руслу быстрый, широкий, сверкающий Днепр.

За Днепром простиралась степь, не имеющая, казалось, ни конца ни края и исчезающая на горизонте в туманном мареве.

Полузанесённый фундамент так и не построенной соборной церкви, стоивший казне 70 тысяч рублей, был выше на горе. Вокруг в беспорядке лежали огромные глыбы отёсанного гранита, также предназначавшегося для постройки собора.

Рассказывали, что когда архитектор Леруа осведомился у Потёмкина о величине будущего здания, тот сказал:

— Я хочу прежде всего знать величину самого большого храма в мире.

— Самым обширным, — ответил Леруа, — считается храм святого Петра в Риме. Он имеет около шестидесяти сажен в длину.

— Тогда наш храм будет иметь шестьдесят пять сажен, — решил Потёмкин.

На осмотр екатеринославских достопримечательностей хватило дня.

Перенесённый из шумного оживлённого Петербурга в захолустный Екатеринослав с его тихими безлюдными улицами, Пушкин скучал. Чтобы рассеяться, он катался на лодке по Днепру и однажды искупался. «Приехав в Екатеринославль, я соскучился, поехал кататься по Днепру, выкупался и схватил горячку, по моему обыкновению».