Читаем Мудрец и король онлайн бесплатно

Крохобор шагал по полю, аккуратно переставляя тонкие ноги-жерди, которые оканчивались ступоходами из распушенной древесины. Издалека казалось, что он упирается в землю вывалянными в грязи малярными кистями. Под дощатым брюхом, звеня цепочками, бойко крутилась листогрызная побирушка. Ее длинные металлическими шипы безжалостно пронзали гусениц, посягнувших на хозяйскую брюкву. Стайка скворцов на краю поля терзала отработавший шипастый валик, сплошь усыпанный насекомыми. Птицы кричали и ссорились. Стальные иглы время от времени стреляли им в клювы заостренными концами, но риск того стоил. Горы дармовой еды застили пернатым глаза, и они отчаянно бросались вперед, на время позабыв о клубнике, зревшей позади фермерского дома.

На деревянной спине крохобора громоздились металлические ведра с отваром луковой шелухи и поддоны с древесной золой, с переднего борта, где крепилась система шарниров, свисал деревянный обломок. Накрепко зажатый в металлическим хомуте, он раскачивался и дергался так, словно крохобор недовольно встряхивал при ходьбе коротким хоботом.

— Вот смотри, господин десятник, — произнес кряжистый загорелый Смых, схватив под уздцы тревожно зафыркавшую лошадь. — Цыц ты, волчья сыть! — рявкнул он в лошадиное ухо. Лоснящаяся кобылка перестала взбрыкивать и тянуть хозяина назад, но продолжала косить глазом и тревожно прядать ушами.

Десятник, которого служба в лице перепуганного мальчишки, примчавшегося верхом, призвала на ферму старого Смыха, вытер рукавом красное лицо, тихо проклял душный летний полдень и приставил ладонь козырьком к глазам, защищаясь от палящего солнца. Крохобор исправно переставлял ноги жерди, попадая точно в междурядья. Шипастая скалка вертелась. Из ведра, наполовину скрытого деревянным бортом, время от времени брызгало луковым отваром. Если бы не огрызок, болтавшейся на шарнирах и не отломанная распушенная ступня на правой передней ноге, неестественно выпрямлявшейся теперь на каждом шаге — смотреть было бы не на что. Да и так-то не на что. Сломанных крохоборов ближе к осени на местных полях будет тьма-тьмущая. Поскольку ни хранить, ни ремонтировать их невыгодно — большая часть неутомимых помощников, слепленных их подручного материала, отправится по осени в печь, а по весне посыплются новые заказы местному мастеру…

— Посмотрел, господин десятник? — спросил фермер.

— Посмотрел, почтенный Смых.

— Все ли разглядел?

— Все разглядел.

Десятник сдвинул зеленую форменную панаму на затылок и едва удержался, чтобы не начать проклинать не только короткое и беспощадное северное лето, но и почтенного Смыха, не терпящего суеты и спешки. Торопить фермера было бесполезно — это десятник знал по опыту. И не прислушиваться к его словам нельзя — об этом ему еще в первый год службы словоохотливые селяне рассказали. Уважали старого Смыха в округе. Уважали и боялись. Десятник поправил на перевязи боевой посох и вздохнул. Намечалась у него сегодня одна встреча приятная, как жара спадет — да видно не судьба.

— Ну так пойдем. Во дворе потолкуем, — с расстановкой произнес Смых. — Не все тебе отсюда видно, парень. День-то вон какой солнечный. Давненько такой жары не припомню. Почитай, лет десять не было.

Старик не слишком вежливо отвернулся, дернул упиравшуюся и храпящую кобылу и размашисто зашагал к дому. В воротах он, не глядя, бросил поводья подскочившей белобрысой девчонке, которая и самого господина законника встречала, и коня его обещала напоить-вычистить, пока господин законник на поле сходит. Да лучше пешком, а то лошадь к тому крохобору стукнутому никакой возможности нет близко подогнать. Дед с утра пытался — потом всем семейством кобылу его ловили — насилу поймали. А наемные говорят — дядька из-за него слег. Да как из-за кого? Из-за крохобора с брюквы! А дед, говорят, хотел мастера Нодара сразу прибить, да решил повременить до вашего приезда, господин законник. Пока только за лекаркой съездил, как кобылу привели. А вас с утра самого ждем…

Разговорчивая была девчонка, но при старшем, при Смыхе, слова не проронила, глазами зыркнула и ушла на конюшню.

Собака, предусмотрительно посаженная на цепь, зашлась лаем.

— Так что у вас случилось, почтенный Смых? — не выдержал десятник.

— На вот, посмотри, — хозяин прикрикнул на пса, нагнулся и подобрал что-то лежавшее в тени у самого забора.

Десятник присмотрелся и оторопел: старик протягивал ему тонкое и легкое деревянное копье, на которое как рябчики на вертел были насажены пушистые кошачьи трупики.

— Кошка у нас недавно окотилась. Приблудная. В дом не приглашали, так она за углом, в лопухах у бани. Ночью сын услышал шум во дворе, выглянул, а крохобор кротовиной, — Смых указал глазами на копье, обломанное с одного конца, — котят нанизывает. Все крохоборы как стемнело — стали в полях-то. Нескольких еще засветло на двор привели, которого подлатать, а которому груз взять с утра. Вот один и взбесился.

— Кто это… Крохобор? Как это взбесился? — пробормотал десятник, сглотнул и аккуратно поставил жуткий вертел у стены дома.

— А так. Не заснул он с сумерками. Занятие вон вишь, себе нашел, пока по двору слонялся. Ну сын на шум выскочил, сгоряча ему кротовину отломил. Крохобор вроде затаился, застыл посреди двора как положено, а утром голову ему расшиб ступоходом, когда тот ворота открывал. Лекарка сказала, что еще немного — и конец, — старик вытер нос рукавом, сплюнул и продолжил. — А так ничего, вроде живой. Только без глаза остался. Не зря я решил сразу к Нодару не ехать — сперва к лекарке.

— Послушай, почтенный Смых, — неуверенно сказал десятник, — а не было ли у твоего сына… Старшего?

— Среднего.

— Среднего… врагов или недоброжелателей каких? Может, ссорился он с кем недавно или девушку какую вниманием одаривал?

Старик прищурился и плюнул второй раз.

— Надо было к Нодару ехать, как лекарку привез, — сказал он, обращаясь к высокому крепкому забору, подобрал вертел с кошачьими трупиками и пошел вглубь двора, не оглядываясь. Десятник покачал головой.

— А чего от меня хотел, хозяин? — крикнул он Смыху вслед.

— А грохни его, крохобора этого для начала. Там поговорим, коли выживешь, — бросил тот через плечо и скрылся за сараем, потеряв к блюстителю порядка всякий интерес. Десятник постоял посреди чужого двора, пожал плечами, отстегнул от перевязи боевой посох и пошел обратно на поле, покрепче ухватив поводья гнедого жеребца. Шустра белобрысая. Не зря ее старик при конюшне держит. Бока у гнедого блестят, грива расчесана, морда довольная. Была. Пока за ворота не вышли. Захрапел гнедой конь, заржал, передние ноги расставил и уперся как баран. Пришлось к рябине привязать у края пыльного проселка.

«Но-но, Чибис, чего это ты? Кобыла тебе дедова нашептала дурь всякую»? — проворчал десятник и зашагал дальше в одиночестве. Не станет Смых ни на какие вопросы отвечать и своим не позволит, пока не сделаешь, что просил. Пострадавшего бы допросить сначала, да кто ж к нему пустит!

Десятник озадаченно почесал затылок. Ноги у крохоборов — тощие жерди, на концах разволокненные, чтобы посадки не портили. Сыновья старого Смыха — дюжие молодцы, в отца. В кабаке постоялого двора «Вьюгокрут» господин десятник этой зимой лично наблюдал, как младшенького в пьяном угаре оглоблей отходили. Так тот поднялся, на двор вышел, снегом морду протер, и так бока намял обидчикам, что лекаря вызывали. И не знахарку местную, а мастера из Упряжного. И не Смыхову отпрыску, а троим залетным. Десятник тогда еще вмешаться хотел, но люди добрые вовремя отговорили.

«Это что же получается? — бормотал законник, второй раз шагая от фермерского дома к злосчастному брюквенному полю. — Сначала крохобор день с ночью попутал, затем вместо того, чтобы кротов под землей в норах бить — кошку без потомства оставил, а когда ему кротовину отломали — осерчал? Так что ли»? Он представил, как на рассвете дощатый сельскохозяйственный помощник затаивается у ворот, поднимает правую переднюю ногу, обламывает ступоходную кисть о голову добра молодца, острым деревянным колом прицельно бьет его в глаз и… уходит в поле на работу. Ой, темнит старый Смых! Или сынок его. И месяца не пройдет, как наткнется кто-нибудь случайно в оврагах дальних на пару-тройку безымянных трупов, волками обглоданных.

Семейство в округе известное, спуску никому не дает. Говорят, когда сам Смых еще юнцом несмышленым был, его дед с братьями, зятьями и прочими родственниками на Черной плеши банду нежити положил. Тварей пожег и порвал так, что припоздавшие королевские стражники только руками развели. Послонялись по округе, поблестели серебром, страху на окрестные хутора и фермы нагнали, да и убрались ни с чем в свои туманные проходы. Не без пользы конечно. Потом почти год спокойно люди жили. Ни осколочных караванов нелегальных, ни беглых каторжников, ни ворья мелкого, ни лошадников на пятьсот миль вокруг видно не было. А леса стояли тихие — словно и не колдовские вовсе!

Десятник остановился на краю поля, глядя на стройные ряды зеленых кустиков, сизых у самой земли. Крохобор трудился на дальних междурядьях с завидным усердием и неутомимостью. Десятник прикинул расстояние. На этакую рухлядь с запасом хватит. Как бы урожаю не навредить. А то кончится дело неустойкой. Смых за порченную кормовую брюкву возьмет как за отборную, и никто ему слова поперек не скажет. И прощай жалованье за июль и новая крыша…

Десятник насупился и сосредоточенно очертил в воздухе пристрелочный круг. Черно-белая мишень с красным колечком в центре повисла перед глазами, повинуясь движению руки отодвинулась, в кольце прицела, превратившегося в выпуклую линзу, стал виден деревянный борт, кривые не струганные доски, сучковатые, едва пригнанные друг к другу, с небрежно выжженным знаком солнца и клеймом мастера. «Дурь какая-то», — успел подумать десятник и уверенно вскинул боевой посох, зажатый в правой руке.

Огненная ящерица взметнулась над крохобором, оперлась на длинный хвост и тряхнула охристо-желтой гривой. На ее передних лапах прорезались раскаленные добела когти. Десятник охнуть не успел, как полупрозрачная зверюга дохнула карминовым пламенем, грудью ударилась в сиреневую вспышку, вырвавшуюся из боевого посоха и бросилась на обидчика.

Горячая волна сбила десятника с ног, опалив брови и волосы. Раздался жуткий треск. Сиреневое пламя свилось в тугой жгут, выстрелило вверх и обрушилось на землю, поймав хозяина в смертельную петлю. Боевой посох забился в руке, пуская по пылающим жгутам судорожные волны. В стороне дико заржал гнедой.

«Низведение… Земля»! — прохрипел десятник, схватил взбесившийся посох обеими руками и навалился на него, вдавливая боевой кристалл в землю. Сиреневые жгуты, раскаленные до синего блеска, взбили дорожную пыль и молниями прошлись по полю, выжигая звездчатый узор. У десятника, оказавшегося в самой его середине, на миг потемнело в глазах, тихий всплеск отдачи отозвался болью в солнечном сплетении, и вышедшая из-под контроля магия растворилась в призванной стихии.

«Ах ты… Ох-ё… Да что ж это»! — пробормотал десятник, сел в круге сухого летучего пепла, выдернул из земли обугленный посох и очумело замотал головой, стряхивая с глаз багровую пелену. В небе с испуганными криками носились дрозды. Несколько птичьих трупиков догорало неподалеку. На дальнем краю поля крохобор как ни в чем не бывало боролся с листогрызами и опрыскивал уцелевшую брюкву раствором луковичной шелухи. Десятник тупо взвесил в руке почерневшую палку, инкрустированную боевыми печатями, которые все еще тлели синим огнем. Кристалл на рабочем конце, зажатый в металлических лепестках навершия, помутнел и растрескался.

Где-то за спиной рассыпался по земле приглушенный ритмичный перестук.

«Чибис! Сорвался, скотина», — подумал десятник, привстал на колено и огляделся. Гнедой, постанывая и всхрапывая от ужаса, бился у края дороги — привязал его хозяин на совесть. Старая рябина едва удерживалась корнями за землю, ствол трещал и гнулся, но не поддавался. Ритмичный перестук затихал вдали.

— Нодар! — прошептал законник, вскочил, дрожащими руками пристроил посох на перевязь и на ватных ногах побежал к рвущемуся с привязи Чибису.

Успокаивать гнедого словом ласковым времени не осталось. Десятник запустил руку в карман, выдернул смирняка и ловко набросил ему на шею. Колокольчик на расшитой ленточке, замкнувшейся в кольцо, тихо звякнул, и конь замер точно усмиренный бык. Десятник обломал рябиновые ветки, распутал поводья, тяжело плюхнулся в седло и ослабил действие заклинания, двумя пальцами оттянув полоску ткани, намертво приклеившейся к нервно подрагивающей лошадиной шкуре. Конь шумно вздохнул и забил копытом.

«Поехали, Чибис»! — десятник сжал ленту большим и указательным пальцем, разомкнул, поймал тренькнувший колокольчик в ладонь, осадил заплясавшего жеребца, и пустил его с места в галоп. «Что тебе стоит догнать ту кобылку… Давай, дорогой, не то мастеру туго придется. А старому Смыху потом — еще хуже будет. Скор старик на расправу, кабы ему это боком не вышло! В крохобора взбесившегося никто сразу не поверит, а мастера люди ему не простят. С той тварью, похоже, не нам с тобой разбираться».

Сорванный медальон полетел в дорожную пыль, ударился о землю, взвился и растаял вдали стремительным вестником королевских ищеек. На секунду законника охватила неприятная дрожь. Как рассказать светлым клановым господам, что у сотника после трех девок, наконец, сын родился, и взывать к нему сейчас бесполезно?.. Недоступен он для служебных обязанностей. А помощник его — тем более. Кум все-таки. Третий день вместе гуляют. Десятник вспомнил огнегривую ящерицу и подумал, что хрен с ним, с сотником, да и с собственным повышением тоже. Нодар при всем желании не смог бы такое сотворить.

Летящий навстречу ветер хлестал обожженное лицо. Час бешеной скачки превратился в настоящую пытку, с губ Чибиса полетела пена, но они успели вовремя. С пригорка было отлично видно, как Смых спешился у коновязи и решительно шагнул в распахнутые настежь ворота мастерской, стоящей на окраине села.

Десятник соскочил с лошади у самых ворот, потянулся к посоху на поясе — перезарядить, взглянул на оплавленные лепестки навершия, плюнул и шагнул в открытые двери.

Жил техномаг Свен-Одар в каморке над мастерскими, слыл местным чудаком и умельцем, мастером на все руки, запойным пьяницей и художником. Знали его в округе все от мала до велика, но полным именем давным-давно никто не величал. Даже местные ребятишки, которые таскались за ним цугом, выклянчивая забавные безделушки, коих у того в бесчисленных карманах замызганной робы водилось несметное множество.