Читаем Мотылёк онлайн бесплатно

Пролог

Наше время

Праздник отгремел, оставляя за собой грязные столы на манеже, пустые бутылки, горы серпантина и вездесущие конфетти.

И всего пару оставшихся дел.

И пустоту в груди.

И боль.

Прощание с цирком, друзьями, знакомыми, случайными попутчиками и привычной жизнью закончено.

Он шел к этому очень долго — целых двадцать лет. Он шел к этому с того самого момента, как заметил две наглые и любопытные головы, пролезающие в свежепрорезанную дыру в брезенте цирка. Вики и Джек. Джек и Вики. Новые хозяева Самайна.

А уж сколько лет до этого он их ждал! Почти век. Так что неудивительно, что он их тут же узнал. Тревожило только одно — складной нож был в руках девочки, а не у рыжего мальчишки. Но ничего, эти двое неразлучны так, что какая разница, на чьей голове будет корона?

И вот… Век ожидания, двадцать лет подготовки, а все равно план куцый и короткий, оставляющие дикое недоумение — ну, зайдет он в банк, ну, выплатит за Джека кредит, а потом-то что? Свобода, свалившаяся на него, почему-то не радовала.

В сердце царила пустота новой жизни, которую он не знал, чем заполнить — мир цирка, мир ярмарок и праздника теперь ему не принадлежит. И отступать некуда. Да и не за чем — корона на Джеке, озорном, хулиганистом, отчаянном и все же вернувшемся за Вики, сидела хорошо, может, только, чуть кривовато.

Джек справится, теперь, когда рядом с ним Вики, Джек справится с Самайном. Их счастливый день только начался.

Сменивший за свою жизнь слишком много имен Отум, сидя в одиночестве на бортике манежа, вздохнул и все же занялся своим новым видом — перетек в высокого, лысого парня, засыпанного веснушками с ног до головы, с длинными пушистыми ресницами, за которыми хорошо прячутся верящие в чудо синие глаза. Одежда некогда грузного Отума повисла на нем мешком, и пришлось менять и её, вспоминая: высокие ботинки, рваные джинсы, грубый свитер, пальто-бушлат. Будет странно, если он заедет домой после ярмарки в другой одежде. Родители не поймут.

Рядом на бортик со стороны зрительно зала опустился Гранат. В пустоте сердца нового Джека шевельнулась злость, которая занозой сидела там давным-давно. Пришел-таки!

Гранат запрокинул голову, искоса рассматривая получившегося парня.

— Ну, привет, Мотылёк. Вот снова и увиделись.

Тот буркнул — он не любил нарушения негласных правил цирка:

— Не сиди к манежу спиной. Это неуважение к искусству, которое тебя кормит. И я не Мотылёк, ты же знаешь.

— Это было твое самое счастливое имя, разве не так? Оно тебе больше всех подходит, — возмутился с легкой улыбкой на губах Гранат.

Он все же послушно перекинул ноги через бортик, садясь правильно. Он даже чуть придвинулся ближе и протянул открытую бутылку с вином.

— Угощаю! За первый шаг по возвращению к самому себе стоит выпить!

Новый Джек, бывший Отум, а до этого Джек-фонарь Шестой, а еще раньше Мотылёк, а изначально, когда-то больше ста лет назад Джиоллейдх, бутылку взял и приложился к горлышку, выпивая терпкую, немного болезненную в груди «Осеннюю грусть» — вот уж не думал, что Гранат на такое расщедрится ради него. Стало только хуже — заноза в сердце стала нарывать еще сильнее. Того гляди и не выдержит, и рванет гноем. Мотылёк… Это имя ему дали в цирке, единственном месте, где он был по-настоящему счастлив. Может, Гранат в чем-то прав. Может, это имя вновь принесет ему радость в этом мире? Стоит попробовать, наверное. Он ничего не потеряет. Это всего лишь счастливое прозвище.

Мотылёк… Да, Мотылёк тихо сказал, сам не зная зачем:

— Так и знал, что ты сегодня придешь.

Он искоса рассматривал фейри — тот мало изменился за то время, что они не виделись. Все те же блондинистые волосы, в этот раз короткие и выбритые на висках то ли по местной моде, то ли так и застрял в начале прошлого века во временах войны, те же наглые глаза, то же неприкрытое желание обладать тем, что давно запрещено в человеческом мире, те же одежды: простая белая сорочка, свободные штаны и застегнутый на одну пуговицу жилет. Длинное пальто-шинель Гранат перекинул через руку. Трость-зонт прислонил к бортику, игнорируя то, что Мотылёк, как бывший цирковой, может обидеться на столь явный намек — цирк твой постарел, и купол его прохудился.

Гранат довольно рассмеялся.

— Не мог не прийти — шутка ли: ты — снова ты. Как говорят люди? Сколько лет, сколько зим?

Мотыльку пришлось возражать:

— Я — не я. Я сторговался с новым королем — буду его жизнь жить. То, что вы мне с Креваном не позволили в своё время.

Фейри не стал скрывать сарказма в своем голосе:

— Ого, грандиозные планы для того, кому рукоплескали от Имболка до Самайна. Жить чужую жизнь в мире, где нет магии. Ты сошел с ума, наверное.

Мотылёк пожал плечами.

— А чем не планы? Расплачусь за Джеков кредит, и махну куда-нибудь далеко-далеко… Буду периодически звонить родным и знакомым Джека, чтобы не скучали…

Главное, самому верить, что это далеко-далеко у него есть.

Гранат сделал строгое лицо — он любил поучать:

— М-да. А о родителях Вики ты подумал? Каково им будет: потерять дочь да еще с концами?

Мотылёк с кривой улыбкой на губах, которые привыкли улыбаться широко и открыто, возмутился:

— Кто бы говорил! Тебя никогда не волновали чувства каких-то смертных, потерявших по твоей милости родных. Скольких ты детей из колыбелей украл, а?..

Гранат честно признался:

— На одного меньше, чем хотелось. Ты оказался для меня слишком шустрым, но ход в игре все ещё за мной — рано или поздно, я все равно тебя поймаю, Мотылёк. Ты будешь моим — это предначертано.

— Где и кем?

Бровь у Мотылька сама удивленно взлетела вверх. Мимика у Джека оказалась слишком живой — за время жизни королем Самайна, Мотылёк от такого отвык.

— Мною, — серьезно сказал Гранат. — Мною предначертано. А уж где — не скажу.

Мотылёк качнул головой и сказал очевидное:

— Я не буду твоим рабом. И не умру за тебя в Тейнд. Если Подать пришла за тобой, то будь честен с судьбой — расплатись своей жизнью, а не моей.

Глава первая Джиоллейдх попадает в цирк

Когда-то давным-давно

Его должны были украсть еще из колыбели — белокурый, кудрявый мальчишка был слишком хорош для мира людей. Но динни ши Гранат тогда был слишком далеко, меся туманы Ноября, а Креван не раз был отогнан прочь холодным железом, хотя он даже подходящего старика в клане нашел — тот заслужил добрую старость у людей. Обмен у фейри всегда честен — жизнь за жизнь, младенца на старика. Только подменить мальчишку, больше напоминавшего ангела, так и не удалось. Старшая сестра, нянчившаяся с Джиоллейдхом, никогда не нарушала наказ матери — всегда поперек колыбели мальчишки лежала кочерга.

Так он и вырос из колыбели, не утащенный в мир фей. Только фейри знали — их добыча никогда не пройдет мимо, и рано или поздно мальчишка из ласкового и в то же время слишком опасного Мая будет их. Гранат уже предвкушал, как Джиоллейдх будет только его — золото волос мальчишки дорого стоило. Это огромная удача. Впрочем, и Креван не спешил отказаться от Джиоллейдха, считая его своим. Да и остальные фейри зубы точили на мальчишку — Подать, назначенная им раз в семь лет, сама не оплатится, а вносить Подать своими жизнями фейри не любили. Не тут, когда так близок мир людей, которым не привыкать к быстрой смерти. Джиоллейдха ждала скорая смерть вместо какого-нибудь фейри. Большая честь, между прочим, не каждому человеку волшебный народ окажет милость отдать жизнь за себя.

Только мальчишке и второй раз удалось улизнуть от фей: когда ему исполнилось восемь, его украли путешественники из Бродячего народа — увели из дома, задурив голову, пообещав горы золота и славу, завели так далеко, что дороги домой Джиоллейдх больше никогда и не нашел. Да и звали его теперь не так — авен-туро хранят имена пуще зеницы ока. Око маг сможет восстановить, а вот жизнь не вернет никто. Звали теперь мальчишку с золотыми волосами, навсегда спрятанными под длинным черным платком, Дурнушкой, Эй-ты-там или Беги-сюда-быстро. Впрочем, в легкой, старой кибитке ему с авен-туро было суждено ехать недолго: уже через год чумазого, худущего мальчишку продали другим путешественникам — владельцам небольшого передвижного зверинца с разномастной труппой актеров в придачу. И уже тут Дурнушку стали готовить к будущей жизни: его ломали, его растягивали, его сворачивали в клубок, его делали гуттаперчевым и податливым, чтобы подороже продать в цирк.

Спустя три года мучений, научившись ухаживать за всеми животными зверинца, крутить сальто и делать кульбит, воровать деньги из карманов доверчивых зрителей и жонглировать булавами, Джи оказался в Имболке. Мальчишку привезли сюда на продажу. Так он впервые оказался в цирке — настоящем, выстроенном еще когда мир умел крутиться, добротном, немного вонючем из-за животных и неожиданно тёплом — не от пламени костра, а от огня, горящего в сердцах людей.

Именно тогда, на фестивале Имболка, где труппы набирали новых артистов, где показывали только что придуманные, еще не отработанные номера, обкатывая их на непритязательной публике Имболка, где заключались новые контракты и продавалось всё и вся, Джиоллейдх влюбился в полет и встретил свою судьбу.

Представление на фестивале шло, не останавливаясь, так много цирковых приехало. Вагончики заполонили все площади вокруг цирка, даже вырвались на часть улиц и парков, хорошо, что Леди Имболка снисходительно относилась к таким нарушениям.

Безлошадные экипажи привозили и увозили зрителей — фестиваль без остановки будет идти целую седьмицу, не меньше.

Джи почти сутки был на ногах — выступление их труппы поставили в разное время, и мальчишка весь день помогал таскать реквизит, выходил на манеж в репризе клоунов, помогал относить клетки с голубями и снова был на манеже, уже помогая их неудачному фокуснику — он был настолько стар и нелеп, что вместо аплодисментов вызывал смех, а то и получал тухлую капусту в качестве комплемента к выступлению. Униформисты уже предпочитали не высовываться далеко из-за форганга* при выступлениях их труппы — костюмы дороже, чем недовольство шпрехшталмейстера.

(Форганг — занавес в цирке, так же помещение за занавесом)

Уставший, вспотевший, в старом заношенном черном трико и головном платке, Джиоллейдх, тем не менее не возвращался в свой вагончик — он вертелся у форганга и смотрел все номера, запоминая и выбирая — его через седьмицу продадут, и он должен знать хоть кого-то, если ему повезет с возможностью выбора труппы.

А еще говорили, что сегодня будут выступать знаменитые братья Папийон, и Джиоллейд слышал, как гудел переполненный цирк в ожидании их знаменитого полета.

Джи надеялся, что ему удастся хоть одним глазком подсмотреть их выступление.

Вот и сейчас, оттащив в уличные загоны свору собак и проследив, чтобы вместе с ними не пробрался какой-нибудь приблудный боуги, он спешно вернулся за кулисы, подглядывая в узкую щелочку форганга за выступающими. Он так и знал, что пропустит и не успеет — номер знаменитых братьев Папийон уже шел вовсю. Они легко летали с трапеции в руки ловитору и обратно, выполняя в воздухе такие сложные тройные сальто, что у мальчишки захватывало дух от восхищения.

Усатый, усталый шпрехшталмейстер, уже больше суток ведший представление, подмигнул мальчишке:

— Что, нравится?

Он при этом странно посмотрел на мужчину лет сорока, застывшего у другой части форганга и так же всматривающегося в происходящее на манеже. Одет тот был непривычно — в цивильный вечерний костюм, словно и не цирковой.

Джиоллейдх с трудом сглотнул и с благоговением в голосе сказал:

— Я тоже хочу работать под куполом цирка.

Шпрехшталмейстер хохотнул и ткнул в Джи пальцем, поясняя для дурня:

— Так тебя и взяли туда, Дурнушка. Это же Папийон… Это элита элит.

— Они тоже начинали простыми мальчишками, — возразил Джи.

Шпрехшталмейстер, убедившись, что на манеже все под контролем, спешно сунул в рот кусок булки — Джи только сглотнул голодную слюну, он не ел с утра.

— Ну-ну, под купол он захотел…

— Кор-де-парель*? — вмешался в их беседу со шпрехшталмейстером мужчина, скашивая на них взгляд.

(Кор-де-парель, так же корд де парель — выступление гимнаста на вертикальном канате)

— Не-е-ет, — вскинулся мальчишка. — Я хочу летать… Летать, как птица. Летать, как братья Папийон.

Мужчина тихо сказал, не отрывая взгляда от манежа:

— Да что ты знаешь о полетчиках… Это стертые в кровь ладони, это выбитые плечи, хуже, чем в тюремных застенках — ты-то идешь на это добровольно… Это порванные мышцы, это сломанные кости…

Он машинально потер ноющее плечо.

А в зале грохнул шквал аплодисментов — выступление закончилось.

Джи запальчиво сказал:

— И все равно — я хочу летать. Даже с выбитыми плечами… Даже… Даже…

Мужчина качнул головой и поправил его:

— С выбитыми плечами больше не летают. Запомни.

Униформисты открыли форганг, запуская усталых братьев Папийон, одетых в обтягивающее трико с блестками.

Мужчина, который болтал с Джиоллейдхом, приподнял правую руку вверх — Папийоны, проходя мимо, били своими ладонями в его руку, а самый последний акробат даже подпрыгнул, чтобы попасть по его ладони. Мужчина остановил его и сухо сказал:

— Фэй, ты опять спешишь заканчивать номер — ты поторопилась с прыжком в сетку! А если бы Стен не успел отпрыгнуть, и вы бы убились там нахрен на потеху публике⁈

Фэй, оказываясь не акробатом, а акробаткой, возмутилась с улыбкой на губах:

— Но он же успел, Крис!

Крис Папийон строго выговорил ей, почему-то указав при этом пальцем на Джиоллейдха:

— Еще раз, и я вместо тебя возьму его — он о полетах просто грезит.

Джи при этих словах даже платок от удивления дернул. Он может стать одним из Папийонов!

— Я… Да я… — осеклась девушка, гневно глянув на Джи. Тот постарался спрятаться за спину одного из униформистов. — Да я…

— У его подходящий вес для вольтижера, — хмыкнул второй акробат, не ушедший отдыхать. — А кто-то, не будем тыкать в Фэй, последнее время слишком много жрет. Еще чуть-чуть, и наш Гарри сломает с тобой спину — ты становишься необъятной!

Крис Папийон одернул брата:

— Стен, прекрати говорить глупости.

Тот улыбнулся слишком цинично и заметил:

— Ты первый начал.

— Это когда?

Стен приподнял бровь и посмотрел на Джи, который уже не знал, куда спрятаться, потому что униформисты рванули на манеж убирать сетку.

Крис ждал ответа, и Стен пробурчал:

— Про нового мальчишку-вольтижера кто сказал? Ты или я?

— Я не шутил, — спокойно заметил Крис. — Нам нужен новый вольтижер, потому что у нас новый ловитор.

— Э… — крякнул от неожиданности Стен.

— Ты чего? — возмутилась следом Фэй.

— Я… — Крис крайне бережно попытался пошевелить левой рукой. — … больше летать не смогу. С выбитыми плечами не летают.

Он повернулся к Джиоллейдху и спросил с мягкой улыбкой, с которой фейри уводят за собой из дома:

— Как тебя зовут, малыш?

— Джи, — не веря в происходящее, представился мальчишка.

— Джи, вечером в семь на запасной арене. Придешь?

— На манеже, сэр, — тихо поправил его Джиоллейдх. Он знал, что настоящие цирковые никогда не скажут слово «арена».

Крис улыбнулся своим:

— Видите, он наш, хоть и не опилочный* по происхождению.

(Опилочный — ребенок из семьи цирковых)

— Он хоть раз трапецию видел? Не говоря о том, чтобы трогать её? — не удержался Стен.

За Джи неожиданно вступилась Фэй: