Читаем Мотылек онлайн бесплатно

I

Рон хотел поцеловать Лейлу, но она сказала, что не будет с ним дружить и целоваться, так как он недоносок. Лейла добавила еще такое… Он потом долго ходил опечаленный, мучился в догадках, а затем пошел к сестре с вопросами. Сестра Бетси старше его на десять лет. После нее было

еще трое. И тут мать забеременела пятым ребенком. Отец, узнав о нежелательной беременности, сказал, чтобы пятого не было. «Делай, что хочешь, мать… Умори его там, в утробе, задуши, но он мне не нужен!» Решимость, безжалостность отца, не позволявшего пускать на свет ребенка, так потрясла мать, что она хотела руки на себя наложить. «Я избавляться от ребенка не буду!» – категорически сказала мать и заплакала. Но отец оставался непреклонным.

Когда у матери живот заметно прибавился, отец взял ее за руку и вечером, чтобы мало кто видел, повел на край городка Айленда, к дому, где жила старая ведьма. Ее даже никто не знал, как звать. Жила она одна в ветхом доме, рядом был запущенный сад, на цепи злая-презлая собака. Старуха догадалась, зачем пришли, обвила плавающим взглядом мать Марту, ушла в свою хижину. Вскоре появилась с кружкой в руках.

– Пей,– сказала она беременной, подавая дрожащей рукой зелье.

Марта пила с отвращением зеленоватую жидкость, а слезы градом катились из глаз… Только хотела оторвать губы от кружки, как увидела каменное лицо и злобный взгляд мужа. Еле допила зелье. Пошла со двора шатаясь, лишенная сил. Тошнота подступала к горлу, мучительно и больно было, обида душила. Плыли дома, улица еле различалась. Зажимая рот платком, она с трудом добралась до своего крыльца. Ночью началась рвота. Марта бегала в сад, хотела избавиться от ведьминой отравы. Она ругала мужа, ведьму и себя. От боли плод там, внутри, перестал подавать признаки жизни. И ей становилось еще обидней, страшнее: ведь она тоже невольная участница убийства!.. Так заслуживает ли она уважения людей и милостей божьих? Грех, грех, страшный rpex! Марта терзалась, казнила себя, но не могла ничего поделать.

Еще два раза Говард брал жену за руку и водил вечерами к старой ведьме. Марта пила отраву, страдала, молилась, отмаливала грех, но подчинялась. За страшное зло возненавидела мужа и ведьму так люто, как ненавидят кровных врагов.

– У Стоутбергов не будет больше детей!– отрезал Говард.

Но через три месяца родился мальчик. Он был хилый, недоношенный, одна кожа. Говард был взбешен, обвинял жену в обмане, лжи, в чем только мог.

– Ты специально затягивала живот, чтобы скрыть беременность! – кричал он. – Пустила на свет недоноска! Отнеси его и закопай! Он не жилец! Мук от недоноска примешь. Семье обуза. Мало тебе четверых ублюдков! Так ты еще умудрилась пятого…

Но господь сохранил малыша для каких-то земных дел. Его тельце постепенно набирало вес. Он словно в отместку отцу, хорошел день ото дня. А через три месяца стал настоящим разбойником, жадно впивался в материнскую грудь, опустошал ее полностью.

Марта радовалась, молилась, боялась за бедного мальчика.

А старая ведьма, узнав, что ее пациентка благополучно разродилась, не пожалела сил, приползла на другой конец городка, чтобы своими глазами убедиться в неудаче. Почему не подействовало зелье? Помогало во многих случаях, а тут произошла осечка. Она посмотрелся на мальчика, коснулась

пушистой головки, притворно вздохнула, повернулась и уползла к себе.

Рон жил, подрастал, не подозревая о своих утробных приключениях. Он унаследовал от матери приятное, чуть смугловатое личико, темные с завитками волосы, пурпурный цвет глаз.

Когда ему исполнилось шесть лет, он уже начал сознавать свою прелестную особенность. Тут вскоре в Айленд приехали родственники – тетя Сузи с дочерью лет четырнадцать. Звали ее Лера. Тогда было непростое время, никто парадных приемов не устраивал. Поугощали, чем господь послал, поохали о житье – бытье, решили отдохнуть. Лера все время липла к Рону, забавляла его, восхищалась миловидным мальчиком. Старшие определили их в отдельную комнату с маленьким окошечком. Лера обнимала Рона, целовала, целовала и смеялась. А ему и самому хотелось, чтобы им восхищались. Он уже знал, что нравится всем, кроме отца, который относился к нему со злобной настороженностью. Но Лера, Лера!.. Откуда только набрала она столько ласковых нежностей? Она заласкала Рона. Затем они прилегли на кровать. Лера продолжала щекотать, дотрагиваться до его пустышки. Рон упивался вниманием Леры, закатывался от смеха. Лера чмокала его в щечки, в животик, целовала пальчики, затем взяла его ручонку, притянула к себе.

– Поцелуй меня, ну, поцелуй! – нежно шептала она.

Рон никогда не целовался, не знал, как это делается и зачем.

Он лизнул Леру в щечку, шмыгнул носом, продолжая смеяться. Ему было весело, легко с Лерой. Он впервые почувствовал, что от нее исходит какой-то приятный-приятный запах, молочно – благостный, не похожий ни на какой другой. Такого родного, теплого аромата он не ощущал раньше. Это было благостней, чем, когда лежишь и млеешь на солнце. Мрачные занавески на окне, стены стали такими красивыми, а Лера – родной и близкой.

Разнеженный, горячий от Лериных прикосновений он начал забывать себя. Лера тормошила его, обнимала, прижималась, дрожа всем телом, а он вырывался из объятий, убегал в другую комнату.

Гости все еще отдыхали, уткнувшись в подушки. Тогда Рону снова

захотелось вернуться к Лере. Он тихонько приоткрыл дверь, заглянул в комнату и увидел, что Лера плачет. Слезы текли по щекам, и она их не стеснялась. Темные волосы Леры были всклокочены, горячие слипшиеся губы что-то шептали. Она повернулась, когда он вошел. Он приблизился к ней, обхватил ее ручонками, прижался. Лера зарыдала еще больше, плечи

ее затряслись. Ему жалко стало Леру, и он тоже притворно захныкал, вот в тот момент он догадался, что имеет какую-то власть над ней.

На следующее утро Рон проснулся, когда солнце заглядывало в окна. Он вспомнил о вчерашнем, начал искать Леру. Но ее нигде не было. Рон впервые почувствовал пленительную тайну в их отношениях и не знал, что делать, переживал, страдал оттого, что, может, не увидит Леру никогда.

II

Рон рос и начал замечать, что все в жизни загадочно устроено. А самое удивительное то, что, кроме него, его друзей, есть еще девчонки – задаваки. Вот они-то все больше и больше начали его интересовать. А что они из себя представляют? Почему не такие, как он? Что у них есть такого, чего нет у мальчишек? Вот сестра Бетси!.. Почему она сильно задается? Ну, ясно: у нее длинные волосы, мягкие бугорки на груди, голос нежнее. И еще она плакса. Но еще, еще что-то есть, должно же быть!

Однажды он замаскировался в бане, чтобы во всем разобраться. Залез под корзину, в которую с огорода собирали овощи, начал наблюдать за Бетси. Вот она зашла в баню в своем легоньком платьице, осмотрелась, проверила воду одним пальчиком, закрыла дверь на засов, начала раздеваться. Рон замер. Бетси быстро сняла платьице, осталась в одних розовых трусиках. Прошлась по деревянному настилу к окну, задернула

занавеску. Потом задержалась у висевшего на стене зеркальца, поджала губы, тронула рукой черные, вьющиеся локоны, которые колечками опускались на плечи. Он впервые видел сестру такой. Бетси любовалась собой, была довольна своей внешностью и явно готовилась к свиданию. Рон знал, что она бегала на станцию к какому-то железнодорожнику. И что они там делают, на этих свиданиях? Бетси никогда бы не сказала. Но Рон и не спрашивал. Бетси попробовала еще раз воду, взяла деревянный ковшик и

ковшиком принялась наливать горячую воду в продолговатый таз

на полу, чтобы потом разбавить холодной. Свет сквозь занавеску смягчал фигуру Бетси, придавал таинственности. Рон ждал, когда же, когда она снимет свои розовые трусики? Ванна уже подготовлена, а Бетси кружилась перед зеркалом. Он даже вспотел от ожидания. Бетси все медлила, словно ей вовсе не хотелось купаться, как будто она пришла в баню, чтобы покрасоваться перед зеркалом. Если она будет купаться в трусиках, тогда все пропало! Тогда зачем ему тут мучиться? Ну, давай же, давай, Бетси! И сестра, словно послушалась, одним движением сняла трусики, и Рон там ничего не увидел. Просто ничего! За что же девчонок любят мальчишки и

дерутся за них? Да чтобы он, Рон, когда-нибудь дрался из-за этих девчонок и унижался перед ними, лез целоваться, как другие!.. Нет, никогда, никогда!.. Бетси снова подошла к зеркалу, покружилась, прижала руками грудь, почему-то улыбнулась, вздохнула. Рону стало жалко сестру. Если ее обманывает этот паршивый железнодорожник, то он с ним расправится, когда подрастет. Пусть он не думает, что за Бетси некому заступиться! Негодяй! Бетси теперь нравилась ему все больше и больше. В платье она совершенно не такая, обычная, а вот без платья, без платья – совсем другое дело! Так вот она какая на самом деле! Ему захотелось сказать, что он любит ее , будет защищать миловидную свою сестренку, когда подрастет, и

никому в обиду не даст. Вот она подошла к тазу, залезла в него моментально. Только мелькнули икры ног. Бетси мылась. Рон видел ее кудрявую головку да шею. Ему не хотелось уходить, а смотреть и смотреть на любимую сестру, хотелось гордиться тем, что у него есть такая красивая сестра, за которую дерутся мальчишки. Вот только она может достаться паршивому железнодорожнику. Есть же ребята лучше! Рон подозревал, что Бетси, возможно, влюбилась в железнодорожника. Хотя он никогда его не видел, но уверен, что от всех железнодорожников пахнет мазутом. Бетси достойна лучшего парня. Но она может выскочить замуж за него, и тогда дети будут железнодорожники, и от них будет исходить запах мазута. Нет, нет!

Бетси заканчивала мытье. Легко брала ковшик, омывала всю себя,

грудь, мыла лицо, волосы, вышла на коврик, повернулась к свету. Глаза ее счастливые, радостные светились тихо и ласково. Она начала что-то непонятное напевать. Рону стало еще больнее, невыносимее оттого, что его родная сестра достанется железнодорожнику, и он будет целовать ее. Потом женится на ней, а после бросит. Он знал: так бывает. Вот паршивый

железнодорожник!

Сестра вытирала полотенцем свое нежное тельце, водила им по завиткам волос, красивому упругому телу, нежно касалась шеи, лица,

пальчиков ног. Рон смотрел и смотрел, не мог оторваться. Затем она начала протирать самые укромные места. У него зачастило дыхание. Он чуть было не выдал себя в своем укрытии… Еле выдержал свое заточение.

III

В то утро гремела музыка, был праздник Святого Патрика. Весь мир, казалось, преобразился. Деревья, трава, цветы – все стало ярким, свежим, приятным. Рон ждал этого праздника, так как мать сообщила: могут приехать гости и его двоюродная сестра Лера. С тех пор, когда они впервые с Лерой повстречались, она не выходила из его головы. День начинался ошеломляюще быстро. Рон надел свою лучшую рубашку в синюю полосочку, штанишки с темными подтяжками. На ноги – босоножки. Он вышел на крыльцо и ощутил праздничное удивление, увидел солнечную дорожку в сад, радостную зелень. Утренний воздух был не такой, как днем, сиял блаженством и счастьем. Рон побежал в сад, потом вернулся, он не мог нарадоваться тому, что скоро, скоро появится загадочная Лера…

Время уже подвигалось к обеду, а Леры не было. И никто из родственников не приезжал. Праздник сразу угас. Солнце начало жечь макушку, пыль лезла в глаза, трава пожухла, все вокруг вдруг стало грустным-прегрустным. Мать решила спасти праздник, велела выносить столы во двор, пригласила соседей – семью Вудбергов, у которых была семилетняя девочка Виолетта, Виола, как ее звали свои. Рон не раз играл с ней, но с Лерой она не сравнится. Лера умеет нравиться и все знает, не то, что несмышленая Виолетка.

Столы накрыты, соседи извещены. Гости начали медленно собираться. Рассаживались на зеленых скамейках под яблонями. Рон строгал ножиком свистульку из лозы, а краем глаза наблюдал, не идет ли эта фифочка Виола, которую он в жизни не сравнил бы с Лерой. И вот она появилась. Шла с матерью за ручку. Вся разряженная в разные-преразные кружева, которые Рон терпеть не мог, из-за того, что они ему напоминали паутину. А пауков он панически боялся. За семьей Вудбергов пришли дальние родственники по отцу Сталберги, которых Рон недолюбливал, затем пожаловали Толботы. Уселись по местам. Рядом с ним села сестра Бетси, чтобы учить его, как держать вилку и нож, будто он сам не знает. Теперь-то Рон все разузнал про Бетси, даже то, из чего она состоит, что скрывает под платьем. И пусть не задается, не учит его жить! О Бетси он все знает. Теперь он наблюдал за Виолеткой, которую посадили, как специально, напротив. Она вертелась в своих кружавчиках, чуть из них не выпрыгивала, надувала губы, показывала

язык. Так и хотелось ухватить за этот язык! Но Рон не такой, он сдержан, воспитан, не опустится до фифочки, не ответит тем же. Гулянье шло под праздничную музыку Статтнера и песни Холмквиста. Гости пили, чинно вели какие-то разговоры, которые не интересовали его. Зануда отец скрипел о своих болячках, а Толботы больше судачили о ценах на оптовых рынках. Все жаловались на дороговизну, ругали правительство. Ну, конечно, речь шла о

погоде. Гости сделали перерыв, вышли из-за столов. Виолетта подошла к Рону, сказала:

– Я хочу с тобой поиграть! – и с громким смехом побежала в сад.

За ней медленно пошел Рон. Виолетка вернулась, схватила его за руку, потянула в сад.

–Быстрее, быстрее ,– шептала она.-Ты еще маленький и ничего не понимаешь!

Под вишнями Виолетка села на траву, разложила широкое платье,

поправила кружавчики, рюшечки, потом внимательно посмотрела на Рона. Он стоял в нерешительности.

–Давай играть так, будто мы взрослые,– предложила Виола.

– А как?

– Ты не знаешь, что делают взрослые, когда остаются одни?

–Не знаю.

–Ложись рядом,– сказала Виола и чуть отодвинулась.

Рон замешкался. Тогда Виолетка приподнялась, дернула его за руку. Он повалился на ее кружавчики и так продолжал лежать молча.

– Ты что? – спросила Виолетта. – Не знаешь?.. Обними меня и целуй! Скорее целуй!

Рон несмело коснулся ее щеки губами.

–Говори мне всякие нежные слова. Ну, говори же, говори! – шептала Виолетта.

Рон молчал, ничего не говорил. Потом он вспомнил, как ласково и необычно поступала Лера. Но то Лера! Виолетка совсем другая, непонятная. Он недавно наблюдал за сестрой Бетси, когда она мылась, ему вдруг захотелось узнать, что представляет собой Виолетка без платья и этих кружавчиков. Он осмелел, приподнял ворох спутанных кружев, оголил ноги. Виолетта перестала дышать.

– Ну, делай, как взрослые! Давай любить друг друга, а то без любви дети будут кривые… Влюбляется не тело, а душа! Ты понял?

– Понял,– произнес Рон.

– Я больше тебя люблю, чем ты меня!

Рон смотрел на нежное тельце, пахнущее детским мылом, и ничего, кроме мальчишеского интереса, не чувствовал. И тут в голове у него закружились, поплыли вишни, цветы, стало вдруг так, как тогда с Лерой. Виолетта передавала свои волнения ему. Букет девчоночьих запахов, смешанных с цветами волновал. Рон казался себе самостоятельным, взрослым. Они вышли из сада, держась за руки.

– Теперь мы с тобой муж и жена – сказала Виолетта.