Читаем Московский вальс онлайн бесплатно

Часть вторая 1 Алена подъехала к воротам и выключила двигатель. Какое счастье, что у нее есть этот дом! Ее крепость, ее причал, ее пристань, где любят и ждут. Всегда и любую. Этот дом они построили на участке бабули, в Смоленицах, где ей был знаком каждый кустик и камешек, каждая травинка и цветок. Бабулин дом подправили, восстановили, сменили протекающую крышу, побелили стены – бабуля признавала только беленые стены, без примесей цвета. Но дух семейного дома удалось сохранить. Глиняную и медную посуду, тазы для варенья, старую скалку для теста (кажется, еще бабулиной бабушки). Лубочные картинки, купленные у местных умельцев на рынке: круглобокие коровы с непомерно длинными ресницами, белоснежные козочки с улыбками на получеловеческих мордах, пастухи с дудочками, серебристые ручейки и, конечно же, избы – беленые, с травяными, аккуратно уложенными крышами, вышитыми занавесками, с цветами на окошках. Полотенчики, салфетки и скатерки, вышитые натруженными узловатыми пальцами. Печка, дубовый обеденный стол, за который когда-то садилась вся большая семья… Все было на прежних местах. Даже пестрый вязаный коврик так же лежал у входной двери, а на нем стояли бабулины тапочки. Дом считался гостевым, но иногда там жила мама. Отец умер три года назад, скоропостижно и неожиданно – а человеком он был крепким и, казалось, здоровым. На самочувствие не жаловался, лишь иногда держался ладонью за левую грудь, – и неизменно говорил, что это от усталости. Он все еще занимал высокую и очень ответственную должность – замдиректора крупной компании, производящей бензин, моторные масла и дизельное топливо. Умер отец у себя в кабинете. Расслабил тугой узел галстука, откинулся в кресле и… За гробом шла длинная печальная процессия. Пан Ковачов давно стал символом города, его лицом, человеком сложным и неоднозначным, но точно известным. После его смерти мама сдала: перестала тонировать волосы, забрав их в седой хвостик, не красила губы, забыла дорогу к маникюрше и вообще почти не выходила из дома. – Знаешь, – сказала она однажды старшей дочери, – без него мне все стало неинтересно. Сама удивляюсь. Вроде всегда мы были разными. Я любила книги, музыку, театр, а его интересовала только работа. И вот он ушел, а мне ничего не хочется… И никаких обязанностей, и полная свобода, и делай что хочешь, – а нет, не делается… Не делается и не хочется… В Смоленицы мама ездила неохотно. Именно там, в своем родовом и любимом гнезде, совсем уходила в себя и горько плакала. – Мама, папа, муж… Вы с Данкой маленькие… И все, все напоминает о том счастье, когда были все , понимаешь? Алена понимала, но все равно уговаривала маму поехать. Просто погулять, подышать, поговорить, посидеть за столом. Иногда в голову приходили ужасные мысли: а если Матей? И ей становилось так плохо – физически плохо, не то что страшно, а действительно дурно, начинало тошнить и слабели ноги. Она тут же садилась и начинала глубоко дышать, чтобы успокоить неровное сердцебиение. «Значит, я люблю его? – спрашивала она себя. – Раз так боюсь, значит, люблю?» И именно эта мысль приводила ее в чувство. Потому что этого она так долго ждала… И в ту же минуту отпускало. Их новый дом был со всеми удобствами и новомодными приспособлениями, с камином и современной кухней, всевозможными нужными и ненужными гаджетами и приборами. В доме Алена отдыхала. Из окна их спальни виднелись береза и старый разлапистый, давно умирающий, но все еще живой дуб. Алена закрывала глаза и слышала шелест ветвей, листьев, слышала запахи травы и цветов и засыпала в полнейшем умиротворении, как когда-то в бабулином доме далекого прошлого. Дочка, проведя все детство в Смоленицах, к юности дом разлюбила. Алена знала: станет постарше и обязательно сюда вернется. Но сейчас ей было куда интереснее в городе, в квартире, куда можно было позвать друзей, собрать компанию и делать то, что делают все подростки, оставшись на свободе без пригляда родителей. Алена медленно выбралась из машины, оглядела участок, закрыла глаза и глубоко вдохнула свежий душистый воздух. Потом она пошла в дом, разделась, приняла душ и поняла, что проголодалась. Открыв холодильник, улыбнулась: он был заполнен ее любимыми продуктами. Сыр, колбаса, творог, сметана, упаковка клубничного йогурта, буханка деревенского серого хлеба, пачка масла, и даже готовые макароны с мясной подливой. «Ай да Матей! Да ты у меня, ей-богу, святой. Как же мне с тобой повезло! Нет мужа лучше. Честное слово. Только за что?..» Алена разогрела макароны, от души наелась, налила большую кружку чая, помыла яблоко и ушла в спальню. Легла на кровать, блаженно улыбнулась и потянулась к телефону. – Я дома, – сказала она. – Немного устала. Ну да, уже легла, попробую поспать. И вечером встречу тебя свежей и бодрой. Как мы провели время? Да как всегда – прекрасно! Ты же знаешь, как я люблю девочек… И да, Матей! Спасибо за все. Как за что? Например, за макароны. Или это не ты, а святой дух? Посмеявшись, попрощались до вечера. И тут Алена вспомнила, что не достала из морозилки курицу, чтобы приготовить ее на ужин. Матей всегда думал о ней и никогда ничего не забывал. А вот она… Ну да, кто-то любит, а кто-то позволяет себя любить. Суровая правда жизни. Нет, все это глупости! Она очень любит его. Любит и ценит, и еще – очень ему благодарна. За все. И всегда-всегда это помнит. И твердит себе всю жизнь, что любит его, очень любит. И, кажется, сама поверила в это… Ну ерунда же, полная глупость! Они давно срослись в единое целое, проросли друг в друга, стали самыми родными и близкими. Алене сказочно, несказанно повезло с мужем. Ей с ним легко и понятно. Он как на ладони – и она видит его насквозь. Не ждет подвоха, вранья, недосказанности. Он таков, как есть, без секретов, уловок и тайн. Без всего того, что она больше всего боится. Потому что однажды… Ну все, все, проехали. И хватит уже, хватит, Алена! * * * Она вошла в свой вагон, засунула чемодан под полку и села у окна. Поезд отходил через пятнадцать минут. В международном вагоне, идущем в Прагу, было три спальных места, и располагались они друг над другом. Аленино было среднее, между нижним и верхним. Интересно, а где остальные пассажиры, ведь поезд вот-вот отойдет? Неужели ей так повезло и в купе она поедет одна? Да нет, вряд ли. Значит, кто-то подсядет позже. А пока можно переодеться в спортивный костюм, отнести бутерброды в холодильник и вообще расслабиться. Она достала костюм, закрыла дверь на щеколду – и тут же постучали. Она открыла и увидела Матея. – Ты? – изумилась Алена. – Как это? – Прости, – смутился он. – Я поменял билет. Ты очень сердишься? Хочешь, я перейду в другое купе? Растерянная Алена пожала плечами и села на полку. Матей стоял на пороге, не решаясь зайти в купе. – Заходи, – вздохнула она. – Что уж теперь… Располагайся. Согласно купленным билетам. И отвернулась к окну. Надо же, такой скромный и тихий, а тут!.. – Ты извини, – кашлянув, сказал он. – Просто другого билета не было. Ты мне веришь? – Какая теперь разница, – пожала плечом Алена, – верю я или нет? Она повернулась и посмотрела ему в глаза. Попытавшись улыбнуться, он виновато развел руками. – Но мог бы предупредить, – сурово сказала она, – о подобном сюрпризе! – Ты никогда меня не простишь? – притворно вздохнул Матей. – Никогда, – подтвердила она. – Никогда в жизни. Они рассмеялись, и, кажется, неловкость почти испарилась. Поезд набирал скорость. Они ехали по Подмосковью – вдоль темных еловых лесов, светлых березовых рощ, полустанков, переездов, полей, деревушек, поселков, огородов и садов. Третий пассажир так и не появился. И Алена поняла, что злилась напрасно. Матей оказался приятным собеседником и замечательным ухажером: чай, кофе, вино из ресторана, кусок торта оттуда же, любимый лимонад «Буратино» и даже мороженое в металлической вазочке – немного подтаявшее, но Алена такое любила. На больших остановках он выбегал и приносил что-то вкусное – груши или вишню, пирожки или шоколадку, а однажды принес еще теплую палку румяного шашлыка и два здоровенных кривобоких сладчайших помидора. – С тобой не пропадешь, – смеялась Алена. – Но главное, чтобы по приезде я влезла в свои вещи! Хватить меня кормить, нашел дистрофика! «Странно, – думала она. – Мы так мало знаем друг друга, а ощущение, что уже лет сто. Даже не так: мы чувствуем друг друга. Когда надо начать разговор, а когда помолчать. И, кстати, молчать с ним не тягостно. Может, потому, что я ничего от него не жду? От Левки ждала, а от него нет. Он просто попутчик, ненавязчивый и корректный, с которым не надо поддерживать разговор просто из вежливости». От Левки Алена все время чего-то ждала. Объяснений в любви. Слов, что он не может без нее жить. Ждала предложения или хотя бы планов на жизнь (разумеется, совместных). Ждала поездок куда-нибудь – было все равно куда, лишь бы с ним. Мечтала сходить вместе в театр: красиво одеться, сделать прическу, взять его под руку… Мечтала поехать с ним в лес. Долго бродить по устланной сухими иголками и прошлогодними листьями мягкой земле, вдыхать неповторимый аромат леса и радоваться найденному грибу. Устав, сесть на поваленное дерево, достать из корзинки бутерброды и бутылку молока, вместе жевать, пить из бутылки по очереди, а потом положить голову на его плечо и задремать. Ей хотелось с ним все . Пойти в ресторан! Не то чтобы она любила рестораны, но это совсем другое. Они бы ели какой-нибудь салат, запивая холодным шампанским, а в зале – полутемно, интимно, и тихо играет музыка. Потом они танцуют, и он держит ее за талию, а она кладет руки ему на плечи – любимые, крепкие, широкие плечи, – и закрывает глаза, и уплывает… Куда? А бог его знает. Наверное, в счастье…. Еще хотелось прокатиться с ним на лыжах, сходить на каток. Ах, как она завидовала парам, медленно скользящим вокруг Дворца спорта в Лужниках! Как это было красиво и романтично! Мягкий голубоватый свет фонарей, прекрасная Далида, поющая о несчастливой любви, и ровная поверхность катка – голубоватая, блестящая, переливающаяся, как речка на солнце… Хотелось нырнуть в подмосковную речку – прохладную, с быстрым опасным течением и светлым песчаным дном. А потом выскочить из воды, дрожа от холода и стуча зубами, потому что и так не жаркое подмосковное солнце ушло, спряталось за низкие тучи, и появится ли – неизвестно… Но можно начинать жарить шашлыки, согреваясь у костра, который он уже – так быстро! – развел, а на нее, дрожащую и посиневшую, накинул свою рубашку, и – ах, как она пахнет! И как хочется есть! И вот уже тянет жареным мясом, и она нетерпеливо спрашивает: мол, когда же уже, когда? А он только посмеивается, сдержанной, чуть кривоватой улыбкой: терпи, обжора! И она делает вид, что обижается… Зато потом вгрызается в сочное мягкое мясо и запивает его сладковатым красным вином. А наевшись (объевшись!), ложится на расстеленное покрывало, укрывается полотенцем и майкой и, прижавшись к нему, засыпает. А вдали, сквозь сон, слышны какие-то звуки: шум лодочного мотора, собачий лай, крики отдыхающих, детский плач, – но ей это не мешает: она спит. Спит на груди любимого, согревшаяся и сытая, немного пьяная и точно самая счастливая на свете. Ничего этого не было. Почти не было. Так, крохи. Он был занят . Да, занят своими делами . Про которые Алена ни черта не понимала. Ни черта. Почему? Почему все их встречи почти всегда проходили одинаково? Его комната, если мать в отъезде. Ее комната в общаге, если нет Маринки. Но в общаге всегда было неспокойно, тревожно, Алена все время прислушивалась и смотрела на дверь. Нет, иногда они выходили в свет . Местная знаменитость – кафе неподалеку. Редко-редко киношка, а после – короткая прогулка по Ленинскому. Вот, пожалуй, и все. – Ну, детка, – говорил Левка, – по музеям точно не со мной. И в театры я не ходок. Ну а на море поедем, не хнычь! Даю слово. А свое слово я держу, ты в курсе? И она ждала это море… Но не получалось. – Прости, в июле никак. Да и на что мы поедем, если я не заработаю? – У меня есть деньги, – горячилась Алена. – Я накопила! Родители присылали, да и стипендия у меня повышенная! Левка качал головой и смеялся: – Накопила, говоришь? А не секрет, сколько? Смущаясь, Алена называла сумму, которая казалась ей вполне приличной. Назвав, быстро перечисляла: – Снимем дешевую комнатку. Пусть не у самого моря, что нам стоит дойти? Питаться будем в столовых, там дешево, я узнавала! Или буду готовить сама. Что ты смеешься, я же умею! Отсмеявшись, Левка вдруг раздражался. – Ну, во-первых, – отчеканивал он, – жить в твоей дешевой комнатке я не собираюсь: хватит, нажился. До отрыжки нажился. Жить мы будем в гостинице со всеми удобствами. Ты, детка, не знаешь, – и слава богу, что не знаешь, – что такое юг и сдаваемое жилье . Это ад, поверь на слово. Один сортир на двадцать голов, в смысле, задниц, и один душ. И не факт, что там будет вода. Мотнув головой, он недобро усмехался. – В столовых, говоришь? Южные столовки куда хуже институтских. Воруют, конечно, везде. Но там, на югах, да в сезон! Не просто воруют – воруют беззастенчиво! Да еще эти ложки-вилки в жире, котлеты из хлеба, супы из кошачьих хвостов… Плюс очереди, часа на два точно, плюс орущие дети. Что, нравится? Кстати, и до пляжа по жаре не находишься. Вот и возненавидишь ты этот так называемый отдых дня за два, поверь. Потому что это не отдых, а мука. Алена смотрела на него с тихим ужасом. – Правда из кошачьих хвостов? – Что? – не понял Левка. – Суп из кошачьих хвостов. Он небрежно махал рукой: – Ну не из кошачьих, а из собачьих. Какая разница! И еще, детка, – голос начинал отдавать металлом, – ехать за счет женщины? Это ты мне предлагаешь? Нет, миленькая моя. Мы поедем в купейном вагоне и заселимся в лучшую гостиницу. Завтракать, обедать и ужинать будем в ресторане. И ездить на дикий пустынный пляж – на личном, временно арендованном автомобиле с водителем, поняла? Чтобы по-человечески , как нормальные люди. А не как несчастный, замученный бытом совок. А по-другому мне не надо. Да и тебе тоже. В июле не получилось, а в августе надо было ехать домой… Пообещал, что поедут в сентябре, в бархатный сезон, когда не будет маленьких детей и орущих мамаш. А будет пристойная, небедная и спокойная публика. – Ты же у меня иностранка? – усмехался он. – Иностранный, так сказать, гость. Из братской республики. А гостю – все самое лучшее. Вечером Алена рассказала Маринке, и та со вздохом кивнула: – Чистая правда, летом юга – это ад. Тогда немного успокоилась. Только будет ли в сентябре этот самый бархатный сезон, уже сомневалась. 2 Родители встречали в Праге. Увидев своих, Алена поняла, что соскучилась, и они долго не разнимали объятий. Познакомила своих с Матеем, и мама пригласила его в гости, но он вежливо отказался. – Кто он? – поинтересовался отец. – Приятный юноша. – Мой институтский друг. – Приятный и воспитанный, – подхватила мама. – Что у тебя с ним, роман? – У меня с ним дружба, – отрезала Алена. И настроение почему-то испортилось… Дома, за накрытым столом, немного отошла: мама постаралась – все любимое, все самое-самое. И капустный суп, и пироги с брынзой, и картофельные блины, и жареная утка. Алена наелась так, что стало нехорошо. Ушла отдыхать. Легла на свою кровать и заплакала. Странные существа женщины. Очень странные… Она так скучала по дому, по своим, по любимой еде. А теперь до ужаса хотелось обратно в Москву, в их с Маринкой убогую комнату с обвисшими шторами, скрипучими кроватями и вечными сквозняками из старых рассохшихся рам. К надоедливым соседям, постоянному стуку в дверь с просьбами дать соль, сахар, маргарин и муку. Хотелось к сыркам «Дружба», твердым сладковатым бубликам, «Ленинградскому» мороженому. К занесенному снегом Ленинскому – бесконечному, как песня акына, и по Маринкиным словам: идешь, а он все не кончается. Широкий, просторный, и с двух сторон крепкие каменные дома, а в окнах горит теплый домашний свет, и под фонарями, стоящими вдоль проспекта, кружатся снежинки, как летние мошки под лампой на даче… Прекрасен он и весной, в только что распустившейся свежей и яркой зелени, в пышных кустах разноцветной сирени – белой, сиреневой, розовой, фиолетовой… Прекрасен и летом, зеленый, стремительный; хорош и осенью, расцвеченный разноцветными кленами и ясенями, тополями и березками. По нему можно идти бесконечно. Бесконечно и бесцельно, просто так. А можно зайти в магазинчик, в кафе-мороженое, в огромный четырехэтажный универмаг. Посидеть на лавочке и съесть пирожок, хотя он ужасно вредный – Маринка вот не ест. А потом вернуться в родную общагу, уставшей, но очень счастливой. И тут же услышать стук в дверь: «Эй, соседки! Вы дома?» – «Мы дома. Но нет у нас ни сметаны, ни яиц, ничего. И вообще вы достали, все, чао-какао, отвалите». И еще нестерпимо, до дрожи, захотелось к нему , своему Левке. Впрочем, какой он ее? Он ничей. Он никому не принадлежит, в том числе и ей, Алене Ковачовой – чехословацкой студентке из города Братислава, хорошей воспитанной девочке из приличной семьи, отличнице и будущему химику. Не принадлежит, не надейся. Конечно, родители пытались ее развлекать: театр, цирк, ресторан, поездки к родне и знакомым. Но Алене ничего не хотелось, совсем ничего. Лежать бы вот так, лицом к стене, с закрытыми глазами, и ничего не слышать. Но делала вид. Она всегда делала вид . Сейчас – чтобы не расстраивать своих. Они и так о чем-то догадывались. – Тебе там плохо? – спросила мама, зайдя перед сном к ней в комнату. – Тебя обижают? – Мам, ты о чем? – засмеялась Алена. – Кто может меня обижать? – Значит, одиноко, – вздохнула мама. – А я ведь была против… Алона, доченька! Давай ты останешься дома? Давай туда не вернешься? Я вижу, я чувствую, что тебе там плохо! Я мать, меня не обманешь… А с документами и переводом мы все решим. Жить будешь дома, с нами, учиться среди своих, и тебя всегда будет ждать горячий ужин! И ни о чем не придется беспокоиться, мы будем рядом и сможем тебя защитить! – От кого, мама? – усмехнулась Алона. – Повторяю: меня там не обижают! И вообще, к иностранцам относятся с большим уважением, а уж студентов из социалистических стран считают просто своими ! Она покачала головой: – Нет, мамочка, никакого перевода не будет. Мне нравится их система образования, и преподаватели там действительно сильные, и программа хорошая, и с ребятами я дружу. А скоро практика, мама! Мы поедем в такие места, куда иначе я никогда бы не попала! Сибирь, места добычи, заводы по переработке… Даль ужасная, но это же здорово, когда еще я смогу увидеть Сибирь, ее природу? Говорят, там и люди другие. А Москва, мам? Она же прекрасна! Я влюблена в нее, правда. А какие театры, какие концертные залы, а выставки, мам! А Грановитая палата? Мамочка, там такие сокровища! А Ленинград? Эрмитаж, Русский? Нигде нет таких шедевров, нигде! – На черта тебе эта Сибирь, – проворчала мама. – Там такие морозы! Люди другие… А тебе они зачем?.. Заворожила тебя эта Москва! Еще захочешь там остаться! И внимательно посмотрела на дочь. Алена молчала. Она бы осталась. Только ей не предлагали. – Так я и знала, – всплеснула руками мама. – Так я и знала! И все этот баран, твой папаша! Ты там влюбилась, девочка? Скажи честно: у тебя кто-то есть? Как же Алена ненавидела ложь, как не любила врать! Но сейчас это было необходимо. – Мам! – рассмеялась она. – Какое там влюбилась! У меня и времени нет на такую ерунду! – Ты говоришь правду? – нахмурилась мама и тут же выдохнула: Алена кивнула. И пани Ковачова успокоилась. Ее старшая дочь никогда не лгала. Младшая, Данка, была еще той вруньей, а старшая всегда была честной и серьезной. Ее потому-то и отпустили. Нет, ее Алона не станет врать – да и зачем? Что страшного, если б она влюбилась? Вот, например, этот Матей, ее попутчик… Такой милый парень. Что здесь плохого? «Кстати, почему он не приезжает? Мы же приглашали. Надо поговорить с дочкой и позвать паренька на воскресный обед. Хорошая мысль, – подумала пани Эва. – Нет, моя Алона врать не будет. Она не умеет». Она не умела, это чистая правда. Но научилась, и это тоже чистая правда. – Жизнь заставляет, – смеялась Маринка. – Не сбрехнешь – не проживешь. Но с кровати надо было сползать, а то и вправду родители забеспокоятся. Еще к врачу потащат, впихнут таблетки и оставят в Братиславе. Папа это сделает на раз, Алена не сомневалась. Не поедешь – и все, будешь здесь, под контролем! Алена встала, приняла душ, подкрасилась и вышла в столовую с улыбкой. – Мамуль, а давай пройдемся по магазинам? А потом можно кофе попить в нашей любимой кафешке, с булочками с вишневым кремом! Родители переглянулись и мать выдохнула: – Ну, слава тебе, Пресвятая Дева Мария! Походив по магазинам, Алена удивилась количеству и качеству товаров, таким привычным раньше. Купили каких-то мелочей: косметику для Маринки, тушь, разноцветные тени, блеск для губ; шелковые кружевные трусики (такие же в Москве продавались у спекулянтов по бешеным ценам), невесомую ночную рубашку – длинную, в пол, тоже отделанную цветным кружевом. Потом Алена вернулась и взяла вторую, для Маринки, уж очень хороша была та ночнушка. Потом они с мамой шли по Старому городу, Торговой и Почтовой улицам, до площади Гвездослава, где и присели на лавочку передохнуть. Купили мороженое, но, попробовав, Алена поморщилась: – Московское вкуснее! – Все тебе московское вкуснее! – с обидой сказала мама. – Совсем стала москвичкой! В ответ на предложение позвать Матея на воскресный обед, Алена растерялась: – Зачем? На что мама вполне резонно ответила: – Он твой земляк, и вы, кажется, друзья. В дороге – ты сама говорила – он тебя опекал. А еще ведь обратная дорога, надо смотреть вперед! – улыбнулась мама. – Ну что, зовем? Дочь равнодушно пожала плечом: – Как хочешь. Лично мне все равно. «Жаль, – подумала пани Эва. – Очень жаль, такой славный парень. Серьезный, образованный. А главное – свой. Но нет, Алона в него точно не влюблена…» Пани Эва чувствовала, что Матей – хорошая партия. А еще она чувствовала: с ее девочкой что-то не так. Явно не так. Другая она, ее Алонка. Чужая, непонятная. И точно что-то скрывает. А что можно скрывать в ее годы? Только влюбленность. Но зачем… Не отвечает взаимностью? Человек неподходящий? Ведь когда девушка влюблена и счастлива, она хочет кричать об этом на весь белый свет. У нее горят глаза, она возбуждена, окрылена… А ее дочь окрыленной не выглядела. Воскресный обед прошел скучно и чопорно. Все стеснялись друг друга, хоть и старались найти общий язык. Матей поддерживал беседы отца о политике и учебе, о стремительных хамоватых москвичах, о богатой культурной жизни Москвы – и ее бедном снабжении. В конце обеда отец поднял тост: – Мечтаю, чтобы моя дочь поскорее вернулась домой! Алена очень смутилась, а Матей, чокнувшись с хозяином, сказал: – Да все иностранные студенты только об этом и мечтают – поскорее вернуться домой! И, взглянув на Алену, спросил: – Я прав? Алена молча кивнула. После обеда они отправились гулять, и Матей говорил, как хочет вернуться, как устал жить в чужом городе, и какое счастье, что остался всего год учебы. Год – и все встанет на свои места, они вернутся. Потому что нет ничего прекрасней родины и семьи. Они встречались еще пару раз, ходили в кино и в Словацкий национальный театр на оперу «Тоска». – Не «То́ска», а просто тоска, – сказала тогда Алена, выйдя на улицу. – Нет, опера не мое. – А что твое? – усмехнулся Матей. – Театр, – ответила она. – Например, «Ленком». «Юнону и Авось» смотрел? Матей покачал головой. – «Современник», – продолжала перечислять Алена. – «Художественный». А если уж опера или балет, то только Большой. Потому что это Большой! Матей смущенно развел руками. К окончанию каникул Алена совсем перестала спать, а тут еще и сестрица примчалась. Данка уже жила в Праге и, кажется, возвращаться обратно не собиралась. – Свобода, – говорила сестра, – что может быть лучше свободы? Перед сном они долго шептались, вернее, болтала Данка, Алона все больше слушала, так было всегда. Данка рассказывала про своих многочисленных поклонников, смеялась, что никак не может выбрать одного, да и зачем, так веселее, с одним в кафе, с другим в театр, а с третьим – в кино! И, кажется, была так увлечена своей личной жизнью, что всего лишь однажды – как бы из вежливости и между делом, – широко зевнув, спросила Алону: – Ну, а что у тебя? Есть ухажер? Вопрос был дежурным, словно Данка была уверена: какие приключения могут быть у ее старшей сестры? Алона сухарь и прилежная ученица, она и романы? Да ну! Алена переживала, что еще надо было купить подарки – всем, включая Гавриловну. Девочкам из группы и соседям по общаге – что-нибудь сувенирное. Луцке что-то родное, национальное, только вот что?.. Ну и ему, Левке. Только – как? Одна она нигде не бывала, мама или сестра все время увязывались за ней. А еще собирать чемодан будет мама. Ну или как минимум руководить процессом. А вообще Алена была рада, что каникулы заканчивались. Она устала от безделья, от родни, хотела к Маринке… Как же она по ней соскучилась! И по Луцке соскучилась – бедная, пашет на съемках в какой-то далекой деревне… «Левка… Где ты, любимый? Когда я тебя обниму?» В предпоследний день мама – ура! – была занята. Данка закапризничала и сказала, что магазины ей надоели. В провожатые напросился Матей. Сначала Алена хотела отвязаться, а потом подумала, что он может пригодиться. Хоть бы и пакеты таскать, ведь сегодня надо было купить много съестного: вафель, печенья, конфет, ветчины в банках… Колбасы в упаковке – вот лучший подарок! Но главным был подарок Левке. А в голову ничего не приходило. Теплый свитер? Рубашка? Джинсы? Да нет, все не то, не то… Чешский свитер или рубашка вряд ли его удивят, а уж польские джинсы тем более. Вещи он носил фирменные, купленные у иностранцев. У настоящих иностранцев, а не иностранных студентов родного института. Английская кашемировая шерсть, итальянские твидовые пиджаки, американские джинсы известных фирм – никаких «Супер Райфл» из московской «Березки»! И обувь у него была – будьте любезны: мягкие мокасины, строгие туфли из хорошей кожи, кроссовки «Найк» или даже подлинный «Адидас», а не мечта советского человека, подделка СССР. Матей, как верный и терпеливый паж, шел за ней по пятам, исправно нес сумки и ни разу не выразил недовольства. Когда они наконец присели отдохнуть, выпить кофе и что-то съесть, было уже время обеда. – Послушай, – сказала Алена, – а что бы ты привез в подарок близкому другу? Ну, кроме вещей и обуви? И, ничуть не смущаясь, выжидательно посмотрела на него. – В подарок? – озадачился Матей и задумчиво протянул: – Ну-у-у… Это зависит… Алена вскинула брови. – От бюджета? – И от него, – кивнул Матей. – Но не только. Смущенно кашлянув, он посмотрел в сторону. – Например, от того, насколько он тебе близкий друг. Что ты хочешь выразить этим подарком. Внимание или память – вещи разные… Матей испытующе глянул на Алену, но та даже бровью не вела. – Надо знать вкусы и пристрастия близкого друга, его интересы, – продолжил он. – Знаешь, я серьезно отношусь к покупке подарков. Если тебе все равно, возьми что угодно. А если важно, нужен серьезный подход. Ну, чтобы твой близкий друг не выкинул твой подарок, не засунул подальше, не передарил – такое бывает, и это крайне неприятно. В общем, составляющих много, ты поняла? Алена с тоской посмотрела на Матея и зевнула. Потом громко вздохнула и сказала: – Какой же ты, Матей, зануда… Можно чокнуться с твоим серьезным подходом к жизни. Не обижайся, ну правда! Мне вот кажется, что надо брать то, на что упал глаз – и сердце забилось, а не прикидывать и размышлять! Матей рассмеялся. – Ну да, я зануда, мне все говорят. И у меня действительно серьезный подход ко многим вещам. А главное – к жизни. Мне кажется, если ты к ней несерьезно, то и она к тебе – понимаешь? – без уважения. Алена махнула рукой: – Ладно, демагог, пошли. Последний пробег, и я тебя отпущу. Или сейчас поедешь? Ради бога, я не обижусь! Оставлю сумки в камере хранения, а потом вызову такси. Езжай, если у тебя есть дела! И спасибо, ты мне очень помог! Матей исправно довел ее до ячеек хранения, аккуратно уложил в металлический короб покупки и попрощался. Честно говоря, Алена с облегчением выдохнула, проводив его взглядом. Нехорошо использовать человека, но… все мы друг друга используем. К тому же не хотел бы – отказался. Но как ее утомила его правильность, размеренность и разумность! «Я и сама бываю занудой, но по сравнению с ним! Бедная его будущая жена, – усмехнулась Алена. – Наверняка будет требовать от нее полного отчета! Ежедневных записей о тратах, долгого обсуждения покупки нового пальто или сапог. Нет, он не жадный, но слишком уж правильный». Алена и сама была правильной. Была. А теперь, похоже, перестала… Иначе почему бы правильные люди так раздражали, казались неживыми, пластмассовыми, не знающими полной жизни? В ее самом близком кругу таких больше не было. Маринка – точно неправильная, Луцка тем более, а уж про Левку нечего и говорить. Но все они были живыми. Живущими так, как заблагорассудится, чувствами, порывами. И Алене очень хотелось быть похожей на них. Она остановилась у светящегося окна маленького ювелирного магазина. Под слепящим светом витрины расположились нехитрые украшения. Скромные сережки (мама называла такие девичьими), тоненькие цепочки с крохотными кулончиками. Такие же тонкие браслеты, на которых болтались всякие штучки: буковки, ромбики, сердечки, цветочки, куколки, котики… Алена зашла в магазин. У прилавка стояла смешная девица с тремя хвостами на голове. Два обычных, сбоку, и один посредине. У девицы были ярко накрашенные глаза: зеленые тени, черные, к вискам, стрелки, густые, наверняка искусственные, ресницы. Пожевывая жвачку, девица, не смущаясь, выдула огромный розовый пузырь и после громкого хлопка ловко слизала его острым язычком. – Привет! – улыбнулась девица. – На что-то запала? Алена смущенно пожала плечом: – Да нет, но… Но хочу! А вообще… Слушай, мне нужен подарок! Надув и слизнув очередной пузырь, девица кивнула. – И в чем проблема? – Я не знаю, что купить, – громко вздохнула Алена. – Понятно, – вздохнула в ответ девица и почти легла на прилавок, очень серьезно глядя Алене в глаза. – Рассказывай. Кому, сколько лет, на день рождения или просто так. Ну и… – тут она подмигнула: – Кто он тебе? Ну или она… Алена почувствовала, что вспотела. Что с ней? Подумаешь, какое дело – выбрать памятный сувенир. – Мне нужен… – Алена запнулась. – Подарок парню. Неброский, но запоминающийся. Элегантный! – подумав, она нервно усмехнулась. – Он, знаешь, такой пижон… Ну, модник, короче. Треххвостая понимающе кивнула. – Даже не знаю, что еще… – развела руками Алена. – Если честно, денег у меня тоже немного – я студентка. Треххвостая снова кивнула и сползла с прилавка. Она встала в полный рост и обвела магазинчик глазами. – Кажется, я поняла, – задумчиво сказала она. – Браслет! Браслет, а на нем буква его имени! Кстати, как его зовут? – Лев, – тихо ответила Алена. – В смысле, царь зверей. Он русский, понимаешь! Там есть такое имя – Лев. Не Леон, не Лео, а именно Лев. Ласково – Левушка… Алена порозовела, смутилась. – А вообще ты здорово придумала. Браслет и буква! Но у тебя там, на витрине, браслетики тоненькие, на женскую руку. А у него руки сильные… Сильные и красивые. И Алена порозовела еще сильней. Треххвостая девица застучала узкими ящиками, наполненными коробками и коробочками. – Покупательницы у нас в основном девушки, парни редко заходят… Но ты права, надо и для них товар выложить! Она достала три картонные коробочки и кивнула: – Ну, что замерла? Открывай! Алена нерешительно открыла первую. Там лежал браслет – мужской, женский, не очень понятно. Браслет из второй был потолще, не меньше полсантиметра, и красивей. – Нравится? – кивнула Треххвостая. – Хорош, да? И плетение необычное, «якорное» называется. – Наверное, дорогой? – тихо спросила Алена. – Взвесим! – бодро ответила девица. – Не волнуйся, он только с виду такой, а вообще-то полый, веса в нем немного. Завесили. Девица назвала цену. Алена молча прикинула, хватит ли денег. Видя ее растерянность, Треххвостая пообещала скидку и принялась искать букву L. Почти сразу же развела руками: – Нету, прости! А, вспомнила! – закричала она вдруг. – Приходил тут один, кажется позавчера, ну и забрал на цепочку своей девушки. Все повторял, что ее зовут Лаура – Средневековье какое-то! – И что же делать? – беспомощно спросила Алена. – А я закажу! – обрадовалась девица. – Позвоню и закажу, дня через три привезут! Алена покачала головой: – Послезавтра я уезжаю. Не успею… Ну вот… Только решила, что цепочку потянет, и букву – она почти ничего не весит! – тоже бы потянула… Наверняка бы Левке понравилось! У них нет таких штучек. Но буквы нет, а браслет без буквы – не то, скучно, грустно и банально. Нет, покупать один браслет слишком грустно. А ей нужен подарок со смыслом. – Эй, подожди! – встрепенулась продавщица. – Минутку! И снова бросилась к своим ящикам и коробкам. Вытащила одну, раскрыла – и перед Аленой появилась голова льва. Изящная, тонко выточенная, с роскошной гривой и оскаленной пастью. Треххвостая возбужденно затараторила: – Лев, царь зверей! Ну как, здорово? Понравится твоему Ле-вуш-ке? – произнесла она по складам и рассмеялась. И тут же, без промедления, ловко продернула через браслет львиную голову. Сглотнув от волнения слюну, Алена кивнула. – И сколько? Сколько все вместе? Девица бросила львиную голову на весы, потом положила туда же браслет, тяжело вздохнула, покачала головой и наконец назвала цену. У Алены не хватало. Не хватало – и все тут, причем порядком. И ничего не попишешь… Выходит, не судьба. У родителей она точно просить не будет, у Данки денег нет (она транжира еще та), а больше просить не у кого. Не получается, как жаль… Этот подарок для него, абсолютно его вещица, он бы обрадовался, ему бы понравилось. И зачем она накупила этих конфет и печенья? Хоть плачь, ей-богу… Треххвостая смотрела на нее с сожалением. Принялись вместе считать деньги. – Нет, не получится, – вздохнула Треххвостая. – Даже со скидкой… Но… Может, одолжишь у кого? А я тебе та-а-ак упакую! И тут у Алены возникла дурацкая, даже поганая мысль: одолжить у Матея. «А что тут такого? – успокаивала она себя. – Я же не скажу на что, просто попрошу до первой стипендии». Почему-то она была уверена, что деньги у него есть. Она бросилась в автомат, но к телефону никто не подошел… – Можно отложить до завтра? – вернувшись, спросила Алена. – До завтра я постараюсь достать. Договорились. Завтра, до двух часов, браслет и львиная голова будут ждать незадачливую покупательницу. Алена выскочила на улицу – и только потом вспомнила про свои сумки с подарками и побежала назад. Через полчаса она была дома и весь день без конца набирала номер Матея. Трубку он взял только к вечеру. – Одолжить до Москвы? Да разумеется! Говори сколько. Договорились на завтра, в двенадцать, у входа в торговый центр. «Ну все, решилось». Алена выдохнула, плюхнулась в кресло и посмотрела на свои руки. Руки дрожали, но Алена была очень, очень собой довольна. Левке точно понравится, она его знает! И как хорошо, что не было банальной буквы L – ничего интересного, а вот голова льва, да еще такого симпатичного! На вокзале Алене стало стыдно, что совсем нет слез. Совсем. Одна только радость, ликование и счастье, что скоро, совсем скоро она будет в Москве. Выйдет на знакомый перрон, и через час, даже меньше, окажется у здания родной общаги. Влетит туда – нет, взлетит! – поздоровается с вахтершей, а если это будет Гавриловна, даже обнимется, она уже почти родной человек. Взбежит по лестнице – и вот ее комната, их комната, их с Маринкой! Как же она по ней соскучилась! Она толкнет дверь, а Маринка будет, как обычно, сидеть на широченном подоконнике, красить ногти и глядеть в окно: что там на улице? «Деревенская привычка», – посмеется Маринка. А за окном будут шелестеть высоченные тополя, проезжать машины, будет торопиться народ – они всегда здесь торопятся. Будет как обычно, но все это – и тополя, и аптека напротив, и маленькая уютная булочная, где они покупают любимые бублики, вкуснее которых нет, и проходящие мимо люди, – все будет привычным и милым. И их комната с двумя кроватями, столом и кособоким шкафом, и дурацкая розовая герань на окне, подаренная Гавриловной («От мух, девки, лучше средства нет!»). И обертки от конфет, разбросанные по столу, и чашка от кофе, и кофточки с юбками на спинке стула, и босоножки, небрежно брошенные у двери… Все будет родным, и сердце защемит: неужели это когда-нибудь кончится? Неужели когда-то этого не будет? Ни этой улицы, ни тополей под окном, ни Маринки на подоконнике? Не будет всей этой жизни, в которой она так счастлива и так несчастна? А пока… Мама и Данка плакали, и папа был ими недоволен. С осуждением покачивал он головой, поглядывая вокруг: еще не хватало, чтобы эту плачущую компанию заметил кто-то из знакомых! Не на фронт ведь дочь провожают, а в столицу самого лучшего и справедливого государства на свете – Советского Союза! И чего ревут, дурехи? Сколько дочке осталось – всего-то год! И вернется их старшая с красным дипломом, да еще и такого вуза! И снова все будут рядом и вместе, только Алона будет работать в прекрасном месте и за приличные деньги, так как диплом советского вуза ценится везде. Алена прятала глаза. Не то что слезы – какие там слезы! – она еле-еле скрывала дурацкую улыбку, которая так и норовила осветить лицо. Скоро подошел Матей, и слава богу, мама и Данка переключили внимание на него. Кажется, Данке он нравился. Или показалось? А почему, собственно, нет? Парень высокий, ладный, симпатичный. Одет аккуратно, лицо мужественное, глаза большие, волосы темные, а очки придают интеллигентности. Впрочем, ее сестрица кокетничает со всеми подряд, даже со шкафом, как грустно шутила мама. А так-то Матей отличная партия, кто же спорит! И вот прозвучал предупрежающий сигнал, все встрепенулись и потянулись в вагон. Уже в купе обнялись по сотому разу, поцеловались, и провожающие вышли. Родные стояли на перроне и махали вслед уходящему поезду. Прощаться всегда тяжело – особенно тем, кто остается. 3 – Уф! – с облегчением выдохнула Алена, когда кончился перрон и поезд, набирая скорость, помчался прочь от города. – Что так? – удивился Матей. – Рвешься в Москву? Алена нахмурилась. – Не люблю слезы и расставания. Про Москву она умолчала. – Да, утомительно, – согласился Матей. – Приятно приезжать и встречаться, а вот прощаться… Он покачал головой и тут же поинтересовался: – Ну а в целом как, довольна каникулами? Алена пожала плечом: – Да нормально. Но я не очень люблю отдыхать, как-то без дела теряюсь. И знаешь, только не смейся, я соскучилась по учебе! Матей недоверчиво усмехнулся и осторожно спросил: – И еще по кому-то? Алена смутилась: на что он намекает? Спросить или сделать вид, что никакого подвоха она не заметила? – По Маринке, своей соседке. По Луции, подружке. Она домой не ездила, снималась. Да и нет у нее дома, некуда ехать… А ты? – перевела тему Алена. – Ни по кому не скучал? Ни по ребятам, ни по Москве? Матей равнодушно повел плечом: – По Москве точно не скучал. Город красивый, но все же чужой. По институту тоже не очень успел соскучиться, – засмеялся он. – А по ребятам… Да нет, наверное. Нет. Я вообще не очень это понимаю: скучал, не скучал… Что это, как? А человек, по которому я готов был соскучиться, жил недалеко. Поэтому и по нему я не скучал, хотя очень ждал встречи… Алена растерялась. Кого он имеет в виду? Данку? Или ее? Нет, вряд ли Данку. К ней он, кажется, равнодушен. Вежлив, учтив, но не влюблен. Выходит, он говорит про нее, Алену?.. Но уточнять не решилась, зачем это ей? Разложили вещи, переоделись, порадовались, что третьего пассажира опять нет, хотя и может еще подселиться. Потом пили чай с пирожными, которые прихватил в дорогу Матей. Болтали, что-то вспоминали, читали, смотрели в окно, и Аленино сердце рвалось от радости. Москва, ее любимая Москва, приближается с каждым километром, с каждым верстовым столбом, а значит, приближается и все остальное. Все остальное и все остальные. Матей ее не раздражал. Он деликатно молчал, если видел, что Алена не хочет общаться, снова ухаживал, приносил чай или кофе, что-то вкусное из буфета. К ночи попросил прибавить температуру в вагоне, потому что стало довольно прохладно, а Алена всегда была мерзлячкой. Даже принес ей второе одеяло, которым заботливо укрыл, игнорируя сопротивление и смущение. «Интересно, – думала Алена. – Он со всеми так галантен или все-таки я ему нравлюсь?» Да, она находила его приятным и милым парнем, но все же хотела, чтобы их путешествие поскорее закончилось, вместе с его ухаживаниями и заботой. И потому, что было неловко, и потому, что все же – немного, совсем чуть-чуть, – но он ей надоел. Стыдно даже, но чистая правда. Было что-то тягостное в их совместной поездке. Нет, Матей не был навязчив! И все-таки тяготил. Москва встретила серым небом и мелким дождем. Вбежали в метро, стряхивая дождевые капли. От метро взяли такси, доехали быстро, – и вот наконец родное здание общежития. Алена выскочила из машины и задрала голову – окно в их комнату было закрыто. Маринки нет или из-за дождя? С Матеем попрощалась торопливо, пробормотав дежурное «спасибо» и «до встречи» и, подхватив свои вещи («Нет-нет, не стоит, дальше я сама!»), вбежала в знакомый вестибюль. Почему-то оглянулась. Матей стоял под дождем и расплачивался с таксистом. Вид у него был расстроенный и растерянный. Нехорошо она с ним. Алена вспомнила и про одолженные деньги, и про внимание, и про заботу… Очень нехорошо. Но через минуту вошла в лифт, нажала кнопку и даже думать забыла о своем попутчике. От нетерпения ногами притоптывала. Вот ведь дурочка! Маринка была дома. Ура! Обнялись, расцеловались, Алена раскрыла чемодан, чтобы достать подарки. Маринка заахала, восхищаясь бельем и косметикой. Кинулась перебирать подарки, крутиться у зеркала, и Алена с нетерпением ждала, когда подруга успокоится, намеряется и они начнут разговаривать. Потом пили чай, и Алена махнула рукой: – Обо мне нечего и говорить: ничего нового и ничего интересного. А, нет, – словно вспомнила она. – Почти весь месяц Матей рядом был, представляешь? Нет, ничего такого! Даже намека. И вообще он Данке понравился. А мы просто гуляли, ходили в кино, в оперу, пили кофе, пару раз он был у нас дома. Да ладно тебе! Какой ухажер? На правах друга, товарища и сокурсника, честное слово! Согласна, он симпатичный. И милый, и галантный. Только… Маринка, ну ты же все знаешь! Кстати, ты что-то слышала?.. А может, видела?.. Марина внимательно посмотрела на подругу. – Жаль. Я думала, что-то изменится. Что до тебя дойдет. Но вижу, что нет. Поэтому жаль. Так с чего начинать? С моей поездки или с этого твоего Левы? Оценив красноречивый взгляд, Марина вздохнула. – Здесь он. Появился. Нет, к нам не заходил, извини. Видела его в вестибюле, – кивнул так, между прочим. Правда, потом крикнул вслед, типа, когда там уже соседка твоя появится… Прости, но я сделала вид, что не слышу. Мог бы и подойти, спросить по-человечески. Или я не права? Алена обескураженно молчала. – Чего, обиделась? Ну-ну, – усмехнулась Марина. – Тут говорят, Царев при деньгах: поил дружков в ресторане, хвастал, что бабок срубил. А сам нервный, вздрюченный, глаза безумные. Не знаю, Ален… Вернее, знаю – не кончится добром вся его темная деятельность. Гавриловна сказала, кто-то им очень интересовался, даже не менты, а кто поважнее. Не в форме, в костюмах черных! Вряд ли врет, тема-то серьезная. Спрашивали, что да как, часто ли в общаге болтается. С кем общается, в какие комнаты ходит… Пустой или со шмотом. И про девушку его спрашивали. Марина замолчала и уставилась на Алену. – Ты меня слышишь вообще? Про девушку спрашивали! С кем он встречается, ну и так далее. – И что? – мертвым голосом спросила Алена. Марина пожала плечами: – А ничто! Гавриловна сказала, что про тебя она ни слова. Дескать, не знаю, не видела, бабы за ним бегают, а вот про девушку понятия не имею. Но тут я уже не уверена, что Гавриловна не брешет, – задумчиво сказала Марина. – Совсем не уверена… Она шкура продажная, если что – и своих заложит. Хитрая стерва. Вроде, и в хороших отношениях, а сдаст как пить дать. Ты это понимаешь? И слава богу, что у тебя с ним кое-как! А если бы все было по-серьезному? Если бы именно то, что имели в виду те, в черных костюмах? – У нас все серьезно, – хрипло ответила Алена. – Мы любим друг друга. – А-а-а! – с сарказмом протянула Марина. – Ну тогда поздравляю! И горько вздохнула. – Ничего ты не слышишь. Ни-че-го… Ладно, я свое дело сделала. И не один раз. А ты, моя дорогая… Поступай, как считаешь правильным, ты девочка взрослая. А я умываю руки. – Ты от меня отказываешься? – вяло попыталась пошутить Алена. Марина пожала плечом: – Да нет. Ты моя подруга. А что дура набитая, за то не я в ответе. В ту ночь не спалось обеим. Алена строила планы по отлову любимого, а Марина… Марина думала о том, имеет ли она право осуждать подругу. Ведь у нее самой рыльце в пушку. Еще в каком пушку, не приведи господи! Разве она не делала того, что делать нельзя? Разве не вступила в связь с женатым мужчиной? Да ладно бы с женатым – отцом двоих детей! Да если подумать – она куда больше преступница, чем Аленка… Но разница все же была. Марина и не думала рушить чужую семью, прекрасно отдавая себе отчет, что он, ее любимый, семьи не бросит. Да и ей, если честно, этого было не надо. Она совсем не хотела замуж и даже не думала о детях, памятуя о своей матери и сестрах, оставшихся там, в далеком поселке… Она не очень-то чадолюбива после вечного няньканья с младшими: горшки-пеленки, орущие сопливые сестры, запах пригорелой каши… И почему она у нее всегда пригорала? Вроде мешала не переставая, стоя на стылом полу, и, перебирая замерзшими ногами, смотрела в окно. Но всегда пропускала. Молоко убегало, заливая плиту, а ведь молоко было в большом дефиците… И каша пригорала. Мать орала! «Опять? Чего в окно уставилась, чего там не видела?» Да все она видела, все. И петляющую, занесенную снегом тропку, и соседний барак – такой же темный и тоскливый, как их собственный. И укутанных женщин: платок по брови, шарф по глаза – и бегут, бедные, торопятся. В руках, как приросшие, авоськи и модные, привезенные с югов , пластмассовые сумки, трескавшиеся от мороза и перевязанные синей изолентой – та еще красота… И толстые вязаные рукавицы видела, и одинаковые пальто из тяжелого драпа – черные, синие, коричневые, с обязательным меховым воротником. Кто побогаче – пожелтевшим песцовым, победнее – обычным цигейковым. И валенки на ногах. Какие там сапоги! В сапогах, сколько носков ни поддевай, все равно ноги отвалятся. И кожу их отмороженную видела. Все они были с красными лицами: женщины-краснокожие, женщины-индианки. Но и эти, замученные работой, детьми и пьющими мужиками тетки пытались следить за собой. Все как на подбор делали химическую завивку и красили в парикмахерских ресницы и брови. Черные брови, синие тени, помада какая уж есть, не до выбора. Красная, оранжевая, розовая – любая. Собирали остатки, ковыряя пластмассовые тюбики, смешивали, подогревали на огне, чтобы расплавилось и смешалось получше. Горячую смесь заливали обратно, в пустой тюбик – и на полчаса в холод. Все, помада готова. Была она странных цветов, эта розово-красно-оранжево-бордовая помада, и на губы ложилась неровно, комками. Среди розового возникал вдруг бордовый отблеск, зато был еще целый тюбик… И не выбрасывать же такую роскошь как остатки! Марина смотрела в окно и замирала от ужаса. «Неужели и моя жизнь – моя единственная бесценная жизнь – пройдет так же, как у этих женщин? А ведь и они наверняка были хорошенькими и стройными! Неужели и я превращусь в такую же красномордую тетку с распустившейся химией и черными, насурьмленными бровями? Надену такое же тяжеленное страшнючее пальто, влезу в валенки, замотаюсь платком – и, опустив от ветра голову, не разбирая дороги, понесусь в хлебную лавку, а после в хозяйственный? Неужели буду радоваться двум брускам вонючего хозяйственного мыла и куску перемороженного мяса, как радуются норковой шубе и бриллиантовому кольцу? Нет, такого не будет». Тогда, лет в четырнадцать, помешивая у окна манную кашу, Марина дала себе слово: с ней такого не будет. Точка. Вырваться! Только уехать и вырваться, сесть в поезд и… Уехать, уехать. Вспоминался Чехов: в Москву, в Москву… Мать обомлела, узнав о ее планах. – Как – уедешь? В какую такую Москву? А мы с бабкой, а девки? Да я ж без тебя пропаду, не справлюсь! Не, – мотала она головой, – не пущу. – А я разрешения не спрашиваю, – усмехалась Марина. – А ты меня спрашивала, когда не пойми от кого рожала? Ты меня спрашивала? Конечно, уехала. Хорошо, что медаль серебряная и голова варила. Еще как варила! Учеба ей давалась легко. А вот с другим случилась беда… Влюбилась Марина по уши. Ну и закрутилось у них – не сразу, нет, через полгода. Говорите, любовь – это счастье? Смешно. Любовь – это горечь. Едкая горечь на губах. И еще чувство вины: «Что же я делаю?» Да, именно так. Горечь, вина и короткое, невыносимое счастье – в редкие, считаные, украденные часы, когда они вместе… И все же преступницей она себя не считала: была к себе снисходительна. Что поделать, если так получилось? И разве в этом только ее вина? О чем думал он, взрослый, серьезный, женатый человек? Вот и пусть отвечает, пусть мучается укорами совести. А она человек свободный, ей по барабану! Конечно, ни по какому барабану ей не было, но из главных виновных она себя исключила. Но почему она так нетерпима с Аленкой? Да потому, что ее, Маринина, любовь, ее преступный роман, ей не угрожал. Она знала, что когда-нибудь они расстанутся, и в глубине души была к этому готова. Он не ее судьба, она не рвет ему сердце, ничего не требует и, главное, ничего не ждет. А вот с Аленой другое дело. Она ждет. Ждет этого неуловимого хитреца, этого прощелыгу, этого непонятного ненадежного человека. Он – большая опасность, этот Царев. Хитрый, наверняка жестокий, но главное – непонятный. Всем ясно, что занимается он делишками темными, ладно бы банальной фарцой, ею занимались многие. А чем занимается этот Царев, было не ясно, но Марина чуяла, что чем-то гораздо более опасным. Может, валютой? Он был той самой темной лошадкой, скользким ужом, хищником на мягких лапах – и он был угрозой. Угрозой для любимой подруги, вот в чем дело. И чем все это закончится? Ведь сколько веревочке ни виться… Как это коснется наивной влюбленной Алены, не желающей видеть и чувствовать опасность? «Как-то все не очень у них, – подумала Марина. – Совсем не очень. Причем, у всех троих, Луцка тоже в этом печальном списке. Но она хотя бы увлечена работой и вроде (тьфу-тьфу, не сглазить!) перестала страдать по своему красавчику. Ладно, дай бог, все наладится… Но какой славный парень этот Матей! А дурочке Алене не нравится, и тут ничего не попишешь…» Алена тоже не спала. И, разумеется, думала о Левке. Решила, что завтра поедет к нему. И плевать на всякую там гордость, главное, увидеть его и обнять, сказать, как соскучилась. И еще – отдать золотого льва, самой надеть на его руку. Но ехать не пришлось. Лев Царев, Левка-Царь, явился собственной персоной. Счастье, что Маринка успела уйти. Алена стояла в дверном проеме, обвив его шею руками. Крепко-крепко, не вырвешься. – Эй! – смеялся Левка. – Пусти, задушишь! Аленький, ну правда, пусти! Она отпустила. – Ждал тебя, – сказал он. – Ждал и скучал. А ты? Как отдохнула? Небось шлялась по дискотекам и кабакам, а, признавайся! Алена кивнула. – Ну да, танцевала до упадку! – До упаду! – прыснул Левка. – Эх ты, иностранка! А потом они закрыли дверь на ключ. Левка обнял ее и закурил, и тут Алена вспомнила про подарок. Вспомнила, заверещала, вскочила с кровати и бросилась к чемодану, стоящему под кроватью. – Это тебе, – сказала она, протянув коробочку. – Тебе от меня. Он удивился, взял коробочку, осторожно открыл ее и, вскинув брови, присвистнул. – Ничего себе! – пробормотал он. – Ты что, офигела? Такой подарок, Ален! Это ж… недешево! Алена покраснела от смущения и радости. Ему понравилось! Левка внимательно разглядывал, вертел в руке, прикладывал и снова разглядывал. – Класс! – выдал он наконец. – Надо же, и где ты нашла моего собрата? Это же дорого, Аленка! Это ж золото! Она махнула рукой: – Разве это важно? – Не важно. – Наденешь? – Еще бы! Он был все еще ошарашен и, кажется, немного смущен. Она надела на него подарок, застегнула замочек и повторила: – Это тебе на память от меня. Чтобы ты меня помнил… – На какую такую память? – рассмеялся Левка. – Может, мы с тобой проживем долгую счастливую жизнь? Или ты в это не веришь? Алена молчала, не понимая, что ответить. Она же счастлива, очень счастлива, тогда почему в горле застряли слезы? – Ну вот, – расстроился Левка. – А я тебе ничего не привез… Правда, там, где я был, ни хрена не было. – А где ты был? – не надеясь на ответ, тихо спросила Алена. – Там, где меня нет, – как всегда ответил он. – Зачем тебе знать? Ничего интересного. Был по делам, дела сделал – вернулся. Узнал, когда ты приезжаешь. Думал, пусть выспится, а поутру заявлюсь. Вот и все, Аленка, все дела. Он усмехнулся и наконец оторвался от подарка. – Иди ко мне, моя девочка! Иди ко мне… И только это было важно. Его руки, обнимавшие крепко и нежно. Его губы, шептавшие в ухо какие-то слова, не расслышав которые она просила повторить, а он лишь улыбался, мотая головой, мол – не-а, не повторю, глухая тетеря, Аленькая моя! Его волосы, щекотавшие ей лицо, грудь, живот. Его шепот и стоны, горячее любимое тело в капельках пота, которые ей хотелось слизать, но она стеснялась… Ее мужчина. Он ее мужчина. И он любит ее, разумеется, любит! Потому что женщина всегда это чувствует, ее не обманешь, не проведешь. И он сказал про долгую счастливую жизнь. Он это сказал. * * * В октябре Алена заболела ангиной. Болела тяжело, два раза вызывали неотложку. Даже пила с трудом, через соломинку. Маринка делала сладкий теплый чай, горячее и кислое доктора запретили. На третий день Марина сварила ей манную кашу, и она впервые не подгорела. Алена непрерывно спала: день, ночь, все смешалось. Прибегала Марина, меняла ей ночную рубашку, протирала обмякшую бессильную подругу тряпочкой, смоченной в водке, поила, пыталась накормить. Алена сопротивлялась, а потом сдавалась, с Мариной не очень поспоришь. Навещала ее и Гавриловна. Принесла банку протертой черной смородины, требуя развести ее в теплой воде. – Сплошной витамин! И чистый, без химии! Свой, личный, коровьим дерьмом удобренный! Воду с вареньем Алена пила с удовольствием, и Гавриловна считала себя главным «виновником» ее выздоровления, рассказывая всем проходящим и пробегавшим мимо ее рабочего места студентам: – А эту чехословачку, ну длинную, – я вылечила, слышали? Совсем доходила девка, а тут я со своими лекарствами! Какими, какими! Какими надо! Левка не приходил. Маринку Алена просить не хотела, знала ее реакцию, а вот Гавриловне потихоньку шепнула: – Гавриловна, дам телефон – позвоните? Та, как заправский филер, оглянулась и молча кивнула. Вскоре вернулась и молча покачала головой: типа, никого нет. Или его нет, Алена не поняла… Но переспрашивать не стала. Зато появился Матей. В руках – пакет с апельсинами и две бутылки сока, морковного и яблочного. На бутылках были импортные этикетки, и Алена поняла, что сок он купил на валюту. Матей был смущен. Присесть отказался, спросил, что нужно, лекарства там или что-то еще, и быстро ушел. «Хороший, – подумала Алена. – Но… Мало ли на свете хороших. Нужны-то любимые». 4 Левка появился под Новый год. Как снег на голову. Было совсем бесснежно, промозгло и сыро, совсем как на Алениной родине. Европейская зима русских не устраивала. Русские привыкли к пушистому хрустящему снегу, здоровому морозцу, а главное – предвкушению любимого народного праздника. Но серые мокрые дороги и голые черные деревья праздничному настроению не способствовали. А русские готовились к Новому году серьезно: наряжали елки, убирали и украшали квартиры, шили новые платья, записывались в парикмахерские и, конечно, заранее закупали-доставали продукты. Баночки с майонезом, маринованными огурцами и зеленым горошком стояли в укромных местах, не дай бог открыть заранее. Салат оливье, который Алена успела полюбить, был главным блюдом и украшением стола. Кажется, все в нем было. Соленые или маринованные огурцы (или свежие, если удавалось достать), зеленый горошек, морковка, картошка, лук, яблоко и мясная основа – вареная колбаса, курица или мясо. Маринка рассказывала, что в ресторанный оливье кладут даже крабов. Крабов Алена не пробовала, но по Маринкиному лицу и закатанным глазам поняла, что это что-то необыкновенное. У русских вообще было много праздничных салатов. Например, салат со свеклой и селедкой, который назывался смешно – «Селедка под шубой», – но оказался очень вкусным (как-то Маринка делала – слопали за один присест!). Еще был салат с сыром и чесноком, свекла с грецкими орехами и черносливом, с рыбными консервами. С черной редькой, невыносимо пахшей старой обувью, но в салате преображавшейся и вполне съедобной. Главной добычей хозяек была копченая колбаса, да еще гусь и утка на горячее. Ну и, разумеется, сладкое. Шоколадные конфеты, торт… Но хорошая хозяйка пекла сама. Готовый, из магазина? Нет, это было не то, даже неловко. Многослойные наполеоны, медовики, «мишки», да еще и пирожки с различными начинками… «Боже, – думала Алена, – эти русские женщины совсем себя не жалеют!» И при всем дефиците, при пустых прилавках, праздничные столы накрывали шикарные. – А что ты удивляешься? – объясняла Марина. – Ничего нет, вот и придумывают, изощряются. А так пирогов напекут, салатов наделают – вот все и сыты! Не, не привыкли русские бабы сачковать, не привыкли. И поверь мне, даже если – сложно, конечно, представить, но допустим, – если завтра на прилавках появится все, наши женщины глянут на это презрительным взглядом и встанут к плите! Не веришь? А ты поверь. Встанут как миленькие и начнут месить тесто и резать салаты. Это традиция, Аленка. Чтоб столы ломились. Наверное, слишком долго наш народ голодал… Все равно Алена не понимала. Зачем убиваться, валиться с ног, думая только о том, когда все закончится, чтобы наконец вымыть посуду, рухнуть в кровать… Когда можно купить готовое или сделать что-то совсем простое, один-два салата, курицу, и все? – Традиция, – повторяла Марина. – И да, ты права. Наши тетки не умеют, не приучены себя жалеть… Им бы взвалить на себя побольше, накорячиться так, чтоб упасть без сил, какие уж тут праздники! А нет, два дня у плиты, да еще переживают, хватит ли… Типичная русская болезнь: страх, что мало еды, что не получилось, не пропеклось, не схватилось. Дуры бабы, согласна. Но так заведено, и ничего с этим не поделать… Приглашений на празднование было несколько. Девочки из соседней комнаты, мальчики с четвертого этажа и большая компания на втором. И как они все разместятся в небольшой комнате? К соседкам идти не хотелось: девчонки быстро напьются, начнутся сплетни и разборки. На второй этаж тоже – куча народу, «сборная солянка», как сказала Марина. Шум, сигаретный дым, парочки, кадрежка , пьянка. В общем, сплошной балаган. Решили пойти к парням на четвертый. Парни пообещали сладкое шампанское и торт, а за девочками был оливье, селедка, картошка, ну и еще «по вашему желанию». Парни были неприхотливыми, кадриться не собирались, потому что отношения с девочками были сугубо дружескими. Да и один из них, Гоша Туманов, хорошо играл на гитаре и вполне прилично пел. Утром тридцать первого девочки резали салат, чистили селедку и картошку. Марина сбегала на рынок, купила квашеной капусты, маринованного чеснока – острого, сочного и очень вкусного, и маленьких крепеньких соленых огурчиков. «Под картошечку и на закусь», – объяснила она. Все носились по коридорам, хлопали дверьми, теряли бигуди, из кухни валил чад и по всем этажам расползались запахи. Головы мыли в комнатах, над тазиками, в душевые было не пробиться. Кто-то даже скандалил, когда наглая первокурсница заняла кабинку без очереди. Часов в семь легли отдохнуть. Настроение у обеих было ужасным. Отвернувшись к стене, молча лежала Маринка, думая о своем женатом любимом. Как она была счастлива с ним, как хорошо им было вместе, вдвоем. И как все страшно и быстро закончилось. А потом, после него, ничего серьезного не было – так, ерунда. Пустые истории, из которых она быстро сбегала, секс без обязательств, не о чем говорить. Все были чужими , никаких совпадений. Или она не старалась заметить? Но сегодня все будут пить за хорошее. И все, все без исключения, будут надеяться, что новый наступивший год будет лучше предыдущего. А что там впереди, никто не знает… Но всегда остается надежда. Марина вздохнула и сглотнула слезу. Ничего там хорошего нет. И, скорее всего, будет… Тихо давилась слезами и Алена. Левки снова нет, а ведь это главный, самый любимый праздник. Праздник, которого все так ждут, к которому готовятся! Заранее покупают подарки… Кстати, и она тоже купила: в красивой бумаге, перевязанной атласной ленточкой, лежал одеколон. Пусть всего лишь югославский, французский достать не удалось, но ведь и югославский неплохо. Обещали, что пахнет он вкусно, держится долго, да и флакон вполне соответствовал европейским стандартам. Но, кажется, дарить этот подарок ей будет некому. Некому и, честно говоря, незачем. Какой смысл в их отношениях? И вообще – разве это отношения? Для чего они вместе? Для того чтобы она страдала? Да и вместе ли они? Если посмотреть правде в глаза? В половине одиннадцатого Марина со вздохом слезла с кровати и предложила собираться. Вылезать из-под теплого одеяла не хотелось. Может, не пойти? Сказать, что болит голова, знобит, нет сил? Но подводить Маринку было нельзя. Алена нехотя сползла, расчесала волосы, заколола их заколкой и неохотно взяла косметичку. – Эй! – усмехнулась Марина. – Бодрее, бодрее! Что ты как сонная муха? Неохота? И мне неохота. А не пойти нельзя. И не потому, что обещали. Можно отдать им половину салата и все остальное. Шампанского у нас нет, зато есть бутылка вина. Салат и вино, радио и бой курантов. Халаты и некрашеные кислые физии. Можно. Но нельзя! И она рассмеялась. – Нельзя, понимаешь? Выпьем вина, порыдаем, бухнемся спать… Не, не дождутся! Сейчас мы накрасимся, нацепим новую бижутерию, красивые платья и каблуки. А еще надушимся французскими духами, это пренепременно! И пойдем на четвертый этаж. Красивые и нарядные. Самые красивые, слышишь? И все вокруг штабелями, штабелями! – Чем? – не поняла Алена. – Ничем, – махнула рукой Марина. – Ерунда, это из фильма! Короче, подруга! За тушь – и вперед. Пусть будет хуже тем, кто нас не оценил! А у нас все хорошо и даже отлично. И будет еще праздник на нашей улице, не сомневайся! Когда-нибудь точно! А пока мы не позволим портить нам этот. Слышишь? Мы не позволим ! И в эту минуту раздался громкий стук в дверь. Девочки переглянулись. Марина открыла – и увидели Левку. – Эй! Вы что как сонные тетери? Ну и видок! – хохотал он. – Аленка, на сборы десять минут! Десять, и ни минутой больше! Жду тебя в машине на улице. Увезу тебя я в тундру! Давай, давай, шевелись! Ну вы даете, бабоньки! Через три часа Новый год, а эти тетехи в халатах! И, осуждающе качая головой, закрыл дверь. Алена смотрела на подругу не мигая. – Что смотришь? – усмехнулась Марина. – Тебе же сказали: десять минут! Давай, пошевеливайся! Царь ждать не будет, – с иронией хмыкнула она. – Ты его знаешь. Через десять минут Алена стояла на пороге комнаты, все так же беспомощно и виновато глядя на Марину. – А ты? – всхлипнув, спросила она. – Может, я не поеду? – Еще чего! – возмутилась Марина. – Не поедет она! Беги вниз, дурочка! Не ровен час уедет! Беги и… Марина запнулась. – И дай тебе бог хорошего Нового года! – А ты? – повторила Алена. – А что я? – удивилась Марина. – Пойду к мальчикам. За меня не переживай, ты меня знаешь, я выплыву в любой ситуации. И вообще – чего переживать? Мужиков полно, я красавица, шампанское есть, оливье целый таз, что еще надо? И добавила: – Пусть хоть одна из нас сегодня будет счастливой! С Новым годом, подружка! И да, с новым счастьем! Новое счастье… Да, вот оно, вот! Совсем рядом, Алена слышит его дыхание. Не все понимая, улыбается Левкиным шуткам, а он в настроении, острит и смеется, что бывало с ним редко, да что там, почти не бывало! Он за рулем, и это не старые «Жигули», а новая, сверкающая серебристой краской машина. Точно иностранная, они уже появились на улицах города. В салоне удобные кресла, совсем не пахнет бензином и резиной, в переднюю панель, тоже красивую, сверкающую огоньками, встроена магнитола, из которой раздается ее любимая песня. «Вечная любовь». Шарль Азнавур, Мирей Матье… Дороги почти пусты, все уже за столами: народ разливает шампанское, накладывает салаты, цепляет вилкой сочные куски селедочки с луком, а из кухни доносится запах жареной утки. Горят нарядно украшенные елочки – у кого под потолок, у кого маленькие, настольные. Поочередно мигают разноцветные лампочки, гирлянда вспыхивает то зеленым, то красным, то синим. Алена не замечала, что на ее лице застыла счастливая и немного глупая, даже дурацкая, улыбка. Лев вел машину ловко и нагло, а она пыталась остановить его, придержать, тихо гладя по руке. – Куда мы едем? – спросила она наконец. – В тундру, я же сказал, – ответил он и рассмеялся: – Ну, почти. Увезу тебя в лес, а там… – Что там? – тоже рассмеялась Алена. – Ну, что бывает в лесу? Вспомни сказки. Волк съедает Красную Шапочку. Разбойник убивает принцессу. Если, конечно, не поспевает прекрасный принц и не спасает бедняжку! – А ты разбойник? Он кивнул: – Ну разумеется! А ты надеялась, что прекрасный принц? Алена вздохнула, не очень понимая, как отвечать. – Да, я надеялась, что принц. Но, кажется, ты и вправду разбойник… Они выехали за город – и полетели вдоль густого темного леса, бесснежных полей, мимо населенных пунктов со светящимися окнами. Алена посмотрела на часы: без десяти двенадцать. Через десять минут Новый год. А дорога все не кончалась, и впереди только петляла бесконечная черная лента… Левка включил радио и услышал речь старого генсека. – О господи, – забормотал он. – Тебе давно на кладбище ставят прогулы! А ты все никак не угомонишься! И смешно передразнил шамкающего старика. – Левка, мы пропустим Новый год! – жалобно сказала Алена. – И мне все равно, кто ты, разбойник или прекрасный принц! Что будем делать? Я согласна даже на темный лес! Очень хотелось загадать желание. Маринка сказала, если загадать в Новый год, оно точно сбудется. Загадывать надо под бой курантов, которые через минуту начнут отбивать свой торжественный равномерный звон. И все замрут у телевизоров и радиоприемников, замрут с надеждой и твердой верой, что в Новом году, который через минуту наступит, все будет по-другому – лучше, надежнее, веселее. Кто-то будет считать гонг курантов про себя, кто-то вслух, хором. А когда прозвучит последний удар, все радостно завопят «ура!», начнут обниматься и целоваться… Наивные люди. Как дети верят в Деда Мороза, так взрослые верят в исполнение загаданного новогодней ночью… Левка резко притормозил у обочины, выскочил из машины, открыл багажник, и Алена услышала приглушенный хлопок. Она вышла из машины и увидела Левку с открытой бутылкой шампанского. В эту минуту раздался последний удар кремлевского гонга и раздался гимн Советского Союза. По очереди они хлебнули холодного кисловатого шампанского, и Левка протянул конфету. Откусив половину, Алена отдала остаток ему. Он обнял ее и неожиданно взял за талию. – Приглашаю вас, мадемуазель, на тур вальса! И закружил ее по обочине, по размякшей хлюпающей кромке земли, разделяющей лес и асфальт, напевая мелодию вальса: там-там-тарам, там-тарам! Алена закрыла глаза и откинула голову. А когда открыла – увидела черное небо, на котором висели неяркие мелкие звезды, а чуть поодаль серебрился узкий и острый клинок молодого месяца. Там, там-тарам, там-тарам…. Они были одни. Одни среди этой нескончаемой темной дороги, среди стены устрашающе темного леса, под черным звездным небом. Одни на всем свете – и куда все пропали? Города, дома, машины, поезда, люди… Казалось, за много километров вокруг никого. Только эти двое: чуть хмельные, танцующие, забывшие обо всем… Их было двое на этой земле, и самое главное – им никто не был нужен. Левка остановил полубезумное кружение среди пустынной дороги, прижал Алену еще крепче, поцеловал – и отпрянул. И совершенно обычным, будничным голосом, посмотрев на часы, сказал: – Ален, все, рванули. Ехать осталось минут сорок, хотя теперь уже можно не торопиться. Новый год мы встретили как положено, под бой курантов и шампанское, но очень хочется есть! Я с утра ничего не жрал. А ты? Ты есть хочешь? – Хочу! – закричала она. – Я все хочу! Есть, пить, танцевать! Обнимать тебя, целовать, любить бесконечно, уснуть с тобой! И проснуться! Потому что я… Он перебил ее: – Ну, тогда вперед! Прыгай в машину! По коням, Аленькая! Она хотела сказать ему о своей любви, о том, как она ждет и скучает, какой пустой без него кажется жизнь, но он оборвал ее, перебил, не дослушал. Может, он не понял, что она хотела сказать такие важные слова? Или ему все равно? От шампанского и тепла сморило, и Алена уснула. Проснулась, когда машина остановилась в глубине леса у небольшого дома. – Приехали, принцесса! – сказал Левка, открывая пассажирскую дверь и подавая руку. Алена увидела, что и земля, и крыша дома, и ветки деревьев – все вокруг – было покрыто белым, только что выпавшим снегом. – Как это, когда? – растерянно спросила она. – Когда он выпал? – По дороге, когда ты, принцесса, дрыхла как суслик! – улыбнулся Левка. – Причем так неожиданно и красиво, что я хотел тебя разбудить! Но, – он притворно вздохнул, – пожалел… Увез прекрасную принцессу, затащил в лес, напоил, закружил, повез неизвестно куда… Пусть уж поспит напоследок. – На какой последок? – спросила Алена и улыбнулась. – Значит, ты точно разбойник! Он держал в руках коробку и большую спортивную сумку. Вид у него стал серьезным. – Слушай, а не бывает и принц, и разбойник в одном лице, как ты думаешь? Алена мотнула головой: – Нет, не бывает. – А я сомневаюсь, – с той же серьезностью ответил Левка. – Одно другому совсем не противоречит. Например, бедный принц вынужден стать разбойником! Ну как Робин Гуд! – Робин Гуд не был принцем, – усмехнулась Алена. – Он был бедняком. – Принцы тоже бывают бедняками, – вздохнул Левка. – Ты плохо знаешь народные сказки. Но ты у меня – точно принцесса. Он взял ее за руку. – Ну что, принцесса! Пошли в дом? 5 Они поднялись по широким и шатким ступенькам. Левка достал из кармана ключи, долго разбирался с ними, все не мог найти нужный, но наконец дверь открылась – и они вошли. В доме пахло поленьями, какими-то травами, пылью, смолой, хвоей. Левка нащупал выключатель и зажег свет. Алена увидела квадратную прихожую. На полу стояли валенки и сапоги, а на гвоздях, выполняющих функцию вешалок, висели старые куртки, плащи и полушубки. Зашли в комнату, и Алена поежилась: – Холодно! – Сейчас-сейчас, – забормотал Левка. – Через полчаса будет тепло. Печка здесь знатная, а пока включим обогреватели. Два обогревателя и правда довольно быстро нагрели комнату. Алена разбирала коробку и пакеты с праздничной едой. «Ничего себе!» – ахнула Алена, доставая еду. Аккуратно упакованные салаты, соленая красная рыба, банки черной и красной икры. Жареный цыпленок, куски антрекота, свежие помидоры, огурцы и запеченная картошка. Бутылка водки, две бутылки вина, коробка шоколадных конфет. Коробка с пирожными, пакет с апельсинами и мандаринами… И как это все можно съесть? – Ты собираешься здесь зимовать? – спросила Алена. Левка встал с корточек, любуясь разгоревшейся печкой. Посмотрел на нее и беспечно кивнул. – Ага, собираюсь. А ты что, против? Алена замотала головой и ответила: – Я с тобой. Там, где ты скажешь. Всегда. Он посмотрел на нее с удивлением, вздохнул и сказал: – Ну что, начнем праздник живота, порадуем плоть? Алена кивнула: – Пора! Все было прекрасно на исходе этой самой странной новогодней ночи. Они и вправду страшно проголодались, и ресторанная еда казалась им верхом кулинарного искусства, а может, так и было. Они рвали руками цыпленка, столовыми ложками жадно черпали салаты, мазали черную икру на разрезанный, пахнувший весной свежий огурец. Хватали все подряд: пирожки, какие-то трубочки со странной чесночной начинкой, селедку, холодную картошку… И снова пирожок, попадавшийся то с капустой, то с мясом. Наевшись, откинулись на диванных подушках. – Я сейчас лопну, – простонала Алена. Усмехнувшись, он кивнул. – А я и не знал, что ты такая обжора! И как я тебя прокормлю? Сердце Алены сладко заныло. Он собирается ее кормить . То есть он все решил и они будут вместе? От выпивки и усталости кружилась голова и закрывались глаза. Спать, спать, спать… Рухнуть в кровать, обнять любимого за шею и улететь в сладкий сон. Но после такого обжорства вряд ли спокойно уснешь. И что она так наелась, зачем пихала в рот все подряд? На минуту стало стыдно: девушки так есть не должны. А может, они должны делать как хочется, наплевав на нормы и приличия? Ведь выдуманы они черт-те когда, для кисейных корсетных барышень-дворянок, а она – современная девушка. Да и вообще – нужно уметь расслабляться, ведь только так можно почувствовать свободу. А свобода – это и есть счастье. Кое-как убрали со стола главное – продукты. Посуда подождет до утра. – Ну что? – бодро спросил Левка. – На улицу? – На улицу-у-у? – протянула Алена. – Ой, что-то не хочется. На улицу совсем не хотелось. Снова одеваться, напяливать кофты, штаны, сапоги, шарф и шапку, бр-р-р! А в доме было так тепло и уютно. Печка разошлась в полную силу, жужжала, шипела и стреляла в своей ненасытной утробе, требуя еще и еще. Ее беленые, в трещинах, бока были горячими – не дотронуться. – На воздух, – повторил Левка и вышел в сени, одеваться. И крикнул оттуда: – Там же красота невероятная! Снег нам в подарок! Специально для нас, слышишь? Да и растрястись надо, как уснуть с таким брюхом? Пройдемся, продышимся, а уж потом ляжем спать. Хоть до самого вечера, обещаю не будить и не тревожить! Ален, ты меня слышишь? Она его слышала. Натягивала свитер, теплые носки – и слушала. Конечно, он прав, пройтись необходимо. Но поняла и другое: она всегда будет делать то, что он скажет. Всегда, во всех случаях и ситуациях. Беспрекословно. Потому что контраргументы не принимались, разумные доводы тоже. Он мужчина – и решать ему. А она постепенно научится маленьким женским хитростям, любая женщина это умеет. Научится уговаривать, предоставлять аргументы, прикидываться нездоровой, выкручиваться… Точно научится. Но как ей не нравилось слово «выкручиваться»! А если на паритетных началах, если по-честному, с доказательствами? Вспомнилась семья. Мама умница – из тех, кто умеет настаивать. Она занимала хорошую должность, с приличной зарплатой, хорошо одевалась, но… Всегда слушала отца и поступала так, как он скажет. Хоть триста раз с ним не согласна. – Берегу свои нервы, – отвечала она дочерям. – Не хочу в доме скандала. Но все, что мне надо или хочется, я имею, уж поверьте! Только повторюсь: без скандала. Через его твердое убеждение и ощущение, что он глава семьи и все поступят, как скажет он! Пусть мужчина ощущает себя победителем. Тем более, когда в доме одни женщины. Он царь, но мы все равно останемся царицами. Глядя на недовольные дочкины лица, мама расстраивалась. – Ну, что вы раскисли? Задумайтесь, вам нужен мужчина или какой-нибудь бесхребетный подкаблучник, которого вы и сами будете презирать? Тогда от маминых слов Алене стало грустно. Всю жизнь притворяться и хитрить? Она видела, как мама снимает ценники с дорогих вещей и прячет чеки. Алена так не хочет, не хочет нечестно. И хитрить она не умеет, а главное, тоже не хочет. С Левкой также не очень поспоришь: он тот самый мужчина, который считает себя главным. Он лидер, а значит, лидером будет везде. Вздыхая, Алена повязала шарф и вышла на улицу. Левка стоял у крыльца и смотрел в небо. Оно поменяло цвет, из черного став серо-синим. Понемногу светлело. Исчезали черные краски, все ярче и насыщенней проявляя синие, и тихие звезды как будто аккуратно гасила чья-то заботливая рука. Снег не растаял и вкусно хрустел под ногами. Когда они проходили под высокими темными елками, задевая пушистые ветки, снег осыпался и падал на лицо, на шапки и воротники курток. Вышли на широкую просеку, и Алена оглянулась: никаких домов не было и в помине! Лес и дорога, а позади, за спинами, их теплый загадочный дом. – А почему никого нет, ни людей, ни домов? – удивленно спросила Алена. – Это же не деревня и не поселок. Это дом лесника, поэтому стоит в лесу. – Лесника? – переспросила она. – Ты что, устроился лесником? «Ах, вот куда он уезжает! – подумала Алена. – Вот в какие командировки! Он лесник… Обходит угодья, чистит лес от бурелома и мусора, следит, чтобы не было браконьеров. Делает благородное честное дело, а все подозревают в каких-то аферах! Но почему он скрывает? Стесняется?» Услышав про лесника, Левка с удивлением посмотрел на нее, словно не веря сказанному, а потом расхохотался. Да как! Он приседал, вскакивал, вытирал слезы, всхлипывал, ойкал и продолжал хохотать. Алена совсем растерялась. Обидеться и уйти? Да что она такого сказала, чтобы вызвать дурацкий взрыв истерического нездорового хохота? Левка начал успокаиваться. Обтер лицо снегом, пожевал его, скривился и наконец посмотрел на Алену. – Ты что, серьезно или шуткуешь? Такая смешная новогодняя шутка, да, маленькая? Алена обиженно молчала. – Ладно, не злись, – примирительно сказал он, усмехнулся, качнул головой и добавил: – Ален, ну как ты себе это представляешь? Я – лесник? Я похож на лесника? Похож на того, кто ходит с топором и пилой, рубит сучья, обрезает деревья, убирает мусор? Да я ни пилу, ни топор в руках не держал! Просто знакомый сказал, что есть домик в лесу, с печкой и обогревателями, с мебелью и посудой, словом, со всем, что нужно для жизни. Старый лесник помер, дом продавала жена. Правильно, что немолодой одинокой женщине делать в лесу? Тут, между прочим, и лисы есть, и волки. Короче, хищники… Алена поежилась. – В общем, собрала она манатки и уехала на юга, кажется в Краснодар, к сыну. А дом продала, – рассказывал Левка. – Лесник сам его строил, а лесничество предложило копейки. Жена обиделась и послала их к черту. Только боится, что из вредности дом сожгут, и цену снизила, лишь бы продать. Услышал я этот разговор, взял приятеля за шкирку – и потащил смотреть дом. Не дворец, конечно, но домик крепкий, еще постоит. А за такие копейки не взять – быть идиотом. – А для кого ты его купил? – тихо спросила Алена. – Нет, я все понимаю, и домик хороший, и печка. И все в доме есть. Но кто здесь будет жить, кто будет следить за всем этим? – Например, мы с тобой, – хохотнул он. – Что, не хочешь? Маму привезу, пусть в огороде копается, за грибами и ягодами ходит. С подружкой пусть приезжает, с сестрой. Левка кашлянул и серьезно добавил: – Мне иногда надо побыть одному. Подумать, отоспаться, отдохнуть от людей. Там еще погреб такой! – оживился он. – Не погреб: подвал! Грузовик можно спрятать! Или танк, если захочется! – Танк? – переспросила Алена. – Ну и мысли у тебя! Танк! Зачем тебе прятать танк, Левка? Неумолимо светлело небо, приближая первое утро нового года. Исчезли звезды, а вместе с ними и ощущение волшебства. И Алена почувствовала разочарование. Если бы ее спросили, в чем дело, вряд ли она дала бы четкий ответ, вряд ли смогла бы объяснить. Но настроение у нее упало, и пропали силы. Захотелось раздеться, лечь в кровать и просто уснуть, безо всяких там нежностей. Дело, наверное, в ее плохом характере. Вечно она всем недовольна. Вечно цепляется к чему-то, что и сама объяснить не может. Зануда она, правильно говорит Маринка. А Луцка вторит, что надо научиться быть счастливой… Смешно, кто бы говорил. Не было среди них счастливых. А еще говорят, что молодость – лучшая пора в жизни… Нет. Молодость – это сплошные страдания, непонимание, недовольство, неправильные поступки и завышенные ожидания. Но это она поймет спустя много лет, когда и положено – в зрелости. Через полчаса они вернулись домой. Левка постелил белье на неширокую, с деревянной спинкой, кровать. Взбил подушки, откинул красное шелковое одеяло, одетое в нарядный белый пододеяльник, и церемонно поклонился: – Ваше высочество, ложе готово! Все-таки умеет он быть милым и остроумным, веселым и нежным. Но так нечасто… Это были счастливые дни. «Три счастливых дня было у меня, было у меня с тобой» [1] , как пела певица… Целых три дня он принадлежал только ей. Не сбегал по неотложным делам, не испарялся как дым, не торопился, не исчезал. Три дня вместе, целых три дня! Вместе засыпали и просыпались, вместе готовили завтрак, вместе варили кофе, вместе чистили дорожку у дома, играли в снежки, бродили по лесу, слушая его таинственные звуки… Вот хрустнула ветка – и с нее упала огромная куча снега. А вот пискнула какая-то смелая зимняя птица, а вдалеке, в глубине леса, раздался стук дятла. – А представляешь, как здесь летом, – восторженно повторял Левка. – Цветы, трава по пояс, грибы, земляника! И никого окрест, вообще никого! – А мы с тобой даже елку не нарядили, – всхлипнула Алена. – Здесь столько елок, а мы про них и не вспомнили… Он смотрел на нее с нескрываемым удивлением. – Господи, Аленький! Ты о чем? – растерянно бормотал он. – Ну, не нарядили, отвлеклись, забыли, подумаешь! Разве нам было плохо без наряженной елки? Кругом одни елки, обернись! А ты ноешь, что мы забыли! Ну хочешь, нарядим сейчас? Лучше поздно, чем никогда. Она вытерла слезу и кивнула. – Хочу. Только чем? Вряд ли здесь есть игрушки. Игрушек не оказалось, – но маленькую, не больше метра, елочку, стоявшую у самого крыльца, все-таки нарядили. Как говорится, из подручных материалов. Фольга от конфет, пробки от шампанского с остатками серебрянки. Несколько мандаринов, закаменевших на морозе. Бантики, ловко скрученные из старой бархатной наволочки – нарядные, красные, в середине перевязанные золотистой лентой от коробки с пирожными. А в старом комоде, в самой его глубине, нашелся клубок шерстяных желтых ниток, – и нитки превратились в дождик, опутавший елочку. – Ну что, довольна? – оглядывая елочку, спросил Лев. – Нравится? Со счастливой улыбкой Алена кивнула. Левка громко вздохнул. – Дитя. Какое же ты еще дитя, Аленькая. И, покачав головой, взялся за лопату. К концу третьего дня все было подъедено и выпито. – Пора собираться, – с явным облегчением объявил Левка. – Вроде бы нагулялись. И стало так грустно, так невыносимо печально, что Алена, уйдя на кухню, заплакала. Он тут же возник у двери. – Ну? – раздраженно спросил он. – Что опять не так? Чем ты недовольна? Странный у тебя характер, Алена. И в печали, и в радости у тебя всегда наготове слезы. Непросто с тобой… Левка вышел и уже из коридора крикнул: – Посуду домывай и собирайся. Выезд через полтора часа. Разозлился. Ну и правильно сделал. Она и вправду невыносима, нервна, плаксива, грустна и ничем не бывает довольна. Даже после этих прекрасных дней, после настоящего, нежданного праздника, после всех его сюрпризов, горячих ночей и нежных слов – как жаль, что она их не расслышала… Невыносимая, все правильно. Мужчина ждет от женщины легкости, радости, улыбок. А от нее исходит одна печаль и тоска. Один только страх, что завтра он снова исчезнет, пропадет, испарится, а она будет ждать его как солдата с войны: вернется – не вернется… Вот поэтому слезы, только поэтому, – а не потому, что она такая капризная и неблагодарная. Алена знала причину, о которой Левка и не догадывался. А попробуй заяви! Разозлится. Скажет (а точнее, в сотый раз повторит): – У меня, Аленький, кроме тебя есть еще масса важных дел. Как у всех нормальных, между прочим, мужиков. Или тебе нравятся пришпиленные к бабской юбке в ожидании указаний? Тогда меняй адресата. – Мне тебя не хватает! – в сотый раз пролепечет она. – Я по тебе очень скучаю! Он усмехнется. – Тогда придется смириться. Я не из тех , понимаешь? В общем, так, милая. Или ты согласна на то, что есть, или… Я тебя не неволю, Алена. Главная ценность для человека – свобода. И в сотый раз Алена подавленно замолчит. – Я не отслеживаю тебя, не требую отчета, где ты, с кем и когда вернулась. И прошу тебя так же относиться ко мне, – будет продолжать экзекуцию Левка. – Представь, что я капитан дальнего плавания. Или космонавт! И торчу на орбите! Полгода торчу, – как, подходит? Но я, Аленка, по счастью, не космонавт и даже не капитан. И на полгода не исчезаю, правда? И Алена попробует улыбнуться. Да на все она согласна, на все! Лишь бы был . И был ее . Только годы спустя Алена поймет, что Левка из тех мужиков, которые не могут быть чьими-то и кому-то принадлежать. В том смысле, о котором мечтает почти каждая женщина. И еще: такие, как он, не для семейной жизни. Маринка была права. * * * Возвращались молча. Лев пару раз коротко глянул на Алену, вздохнул и недовольно притопил. Он выкроил три дня – целых три! – посвятил ей, а она опять в печали. Ну, как существовать с этой капризной мадемуазель, как? «Или все бабы такие? – думал он. – Накидывают на шею удавку – и душат любовью, душат, затягивают сильнее… Черт их поймет, этих баб!» Эти вязкие отношения, в которых Лев увязал все больше и больше, напоминали ему топкое болото. Метр пройдешь, выдохнешь, – и снова увяз. «Или не все такие, просто не повезло? Попадались же нормальные, без слез, разговоров, нытья, претензий… – вспоминал он. – Позвонишь – в кабак так в кабак! С удовольствием!» И правда ведь с удовольствием! И лопали вовсю, и пили бокалами, и плясали так, что чертям тошно! Уже в такси в брюки лезли, а уж что творили на месте… Искры из глаз! И не названивали, не бегали, не спрашивали, где он был… Но не такой уж Левка был великий специалист, хоть и девиц было много. «На черта эта любовь, если от нее одни проблемы? – мучительно думал он. – Ну, не только проблемы, конечно… Чего-то в ней такое… Сладко-острое, с горчинкой, с перчинкой. Но сладкого, земляничного больше, такие дела…» Запал он на эту печальную иностранку. Влюбился. Скучал по ней, вспоминал, представлял ее лицо, тело. И удивлялся: такое с ним было впервые. 6 Дома, увидев печальное исхудавшее лицо, Марина усмехнулась: – Тебя там не кормили? – Кормили, – ответила Алена. – На убой, как вы говорите. Она медленно разделась и залезла под одеяло. – Понятно, – вздохнула Марина. – Отчета не будет. Ну и черт с тобой. Хоть три дня отдохнула от твоей постной физиономии. Давай, уткнись в стену и хнычь о своей несчастной судьбе. Три дня с любимым, целых три! И нет, опять все не то и не так! Пошла ты, подруга, куда подальше! Марина схватила чайник и отправилась на кухню. Шарахнула дверью так, что посыпалась штукатурка. В Новый год она напилась. С горя, от одиночества. Хотя сама выбрала его, сама так решила. Сама выбрала отношения без обязательств, тогда почему такая тоска, почему так плохо? К себе вернулась под утро. Поплакала и уснула. Спустя пару часов в дверь постучали. Неужели Аленка вернулась? Нет, вряд ли. Так деликатно она бы не стучала. Да и ключ у нее был. – Кто? – зевая и злясь, крикнула Марина. – Дед Мороз, – пошутили за дверью. Какого черта, какой дед Мороз? В комнате было полутемно от задернутых штор и низкого серого неба. Накинув халат и чертыхаясь, Марина пошла открывать. На пороге стоял Сашка Рогов – один из тех, кто был во вчерашней компании. Рогов был натуральным киношным красавчиком: зеленые глаза, черные кудри, нахальные усики, яркие сочные губы. Высокий, ладный, да еще и лучший баскетболист институтской команды. Девицы проходу ему не давали. Когда-то он нравился и Марине, пока она не влюбилась в своего преподавателя. – Чего тебе? – хмуро спросила она. Рогов обворожительно улыбнулся и, как иллюзионист, достал из-за спины кофейник. – Кофе тебе принес, дорогая, – потупив взгляд наглых глаз, сказал он. – Думал, проснешься – захочется кофе. Ну что, угадал? Марина хмыкнула. Подумайте, какая забота! Но кофе хотелось. – Ну, проходи. После кофе выпили по стакану шампанского – чуть выдохшегося, но все равно вкусного. О чем-то болтали, после она так и не вспомнила, о чем именно: Рогов был так себе собеседник. А потом он ее поцеловал. Она растерялась, но не отпрянула, а спустя минуту, когда опытный бабник совсем уже увлекся, оттолкнула его и хрипло сказала: – Спятил, Рогов? Давай, вали. И захвати свой кофейник! Кружилась голова – мутная, тяжелая, отупевшая. Зачем они пили шампанское? – Да ладно тебе! – улыбнулся Рогов. – Будет хорошо… Он снова потянулся к ней и стал целовать ее ухо. А ей вдруг стало смешно. Господи, что она делает? Да еще с кем – с Сашкой Роговым, дурачком-красавчиком? – Обещаешь? – строго уточнила Марина. – Точно будет? – Угу, – промычал млеющий Рогов. «Ну и черт с тобой, – подумала она, откидываясь на кровать. – Черт с тобой, черт со мной, и черт с ним . Будь что будет. В конце концов, а если действительно станет легче?» Легче не стало. Но, положа руку на сердце… Противно не было тоже. Рогов и впрямь был умелым – чувствовал женщину. Да и свалил потом почти сразу, без соплей и разговоров. Не забыв прихватить кофейник, отчего Марине опять стало смешно. Закрыв за ним дверь, она выдохнула и поняла, что проголодалась. В холодильнике нашлась холодная отварная картошка, пара кусков колбасы и два маринованных огурца. Сказка! Марина крепко солила картошку, хрустела огурцом, поочередно откусывая то одно, то другое, и настроение у нее улучшалось. Никаких мук совести, ну вот вообще никаких! Еще чего! Она свободная женщина и никому ничего не должна. И, кстати, Рогов вполне подходит для роли краткого утешителя! Наевшись, улеглась и снова уснула. Следующий день провалялась в постели, со страхом прислушиваясь ко звукам в коридоре. Не дай бог припрется Рогов: сегодня она ему не откроет. Но Рогов припираться и не думал, – и к ночи она облегченно выдохнула. А третьего утром пошла сдавать зачет. Сдала, зашла в булочную, напала на трюфельный торт, схватила его и почти побежала домой. Сегодня вернется Аленка, ура! Они будут болтать, рассказывать друг другу про новогодние приключения и пить чай с трюфельным тортом! Вот оно, счастье! Кстати, при дальнейших случайных встречах с Сашкой Роговым они просто кивали друг другу. Ни разу не притормозили, не остановились и не поболтали. Не такой уж он дурак, этот Рогов, все понял правильно. А может, ничего не понял, потому что об этом не думал: ему было глубоко плевать на Марину и случайный новогодний секс. Мало ли у него было таких Марин? Всех не упомнишь. Странное дело, но этот неожиданный и очень дурацкий поступок принес ей облегчение. И стыдно ей не было, что тоже довольно странно. И совесть не мучила. Да что с ней такое? Потом поняла: бывает в жизни такое, о чем просто не надо задумываться и уж точно не стоит анализировать. И еще определенно не надо сожалеть. Как в песне поется? Было-было-было, было – и прошло. Вот и все. И правда, все. * * * В январе сдавали сессию. Зима была по-прежнему бесснежной. Иногда валилась мелкая и колкая снежная крупа, иногда моросил дождь, тоже колючий и противный. Черные тротуары хорошо сочетались с такими же мокрыми черными деревьями, все ждали снега, а его все не было. Даже крещенские морозы в том году отменились. Ну и настроение было под стать погоде – такое же серое, мрачное и тоскливое. В конце февраля Алена поняла, что с ней что-то не так. Прислушивалась к себе, пытаясь определить, что болит, найти причину недомогания. Вроде и не болело ничего, а сил не было, и есть не хотелось. От вида любимых жареных пирожков чуть не вырвало прямо в буфете. Хотелось одного: лечь в кровать, завернуться в одеяло, оставив наружи только нос, и спать, спать, спать… «Погода, – уверенно утверждали все, – это погода». Все снулые, хмурые, стремятся домой, в тепло, к телевизорам и горячему чаю. Марина прибегала домой, и ее глазам представлялась одна и та же картина: закутанная по самые брови Алена, сладко похрапывающая во сне. Марина тормошила ее, ругала, обзывала ленивой коровой, предлагала пойти в кино или в кафе, но Алена вяло отмахивалась: – Ради бога, оставь меня в покое! Два месяца она не видела Левку. Два! Звонила, и, в который раз, ей раздраженно отвечали, что его нет, и когда будет, не знают. Кстати, на звонки отвечала мать. Брат трубку ни разу не взял. Тоже уехал? Марина уговаривала Алену сходить к врачу. – Скорее всего, гастрит, – говорила Марина, – все твоя сухомятка! Поэтому мутит и отвращение к еде… Недалеко была платная поликлиника. Туда Алена и записалась. Гастроэнтеролог, пожилая женщина с большой темной бородавкой у носа, выслушав Алену, спросила: – А что к нам, да за деньги? У вас же своя поликлиника, для иностранцев? Алена пробормотала, что, мол, это далеко, а вы совсем близко, да и какая разница? Докторица вздохнула. Внимательно выслушала Алену, уложила на кушетку, помяла живот, попросила показать грудь. – Зачем? – стягивая кофту, удивилась Алена. Докторица бегло ее осмотрела и ничего не ответила. – Одевайтесь, – коротко бросила она и стала что-то писать. – Сдайте анализ мочи на ХГЧ, – сказала врач. – Слышали о таком? Его еще называют на мышку . – На какую мышку? – спекшимися от волнения губами спросила Алена. – При чем тут мышка? Врач сняла очки, положила их на стол и уставилась на недогадливую пациентку. – Девушка! Вы живете половой жизнью? – В ее голосе сквозило раздражение. Сглотнув, Алена кивнула. Докторица покачала головой. – Ну надо же! И все мы такие скромницы! – усмехнулась она. – А как с мужиком ложиться – о скромности забываем! И у врача прикидываемся, прямо сама невинность… Анализ на ХГЧ, – жестко повторила она, – или на мышку , как говорят в народе, покажет, есть ли у вас, милочка, беременность. Но я уверена, что есть. А вам это в голову не приходило? Вы же живете с мужчиной! Алена испугалась, что сейчас расплачется. Какая беременность? Ах да, Новый год… Но почему эта врачиха разговаривает с ней как с преступницей или воровкой? Ей, между прочим, не тринадцать лет! И жить ли половой жизнью – ее личное дело. Алена взяла направление на анализ и, не попрощавшись, вышла из кабинета. Ах, как было жалко пяти рублей, уплаченных за визит! Но врачиха права: она последняя дура… И Маринка-умница не догадалась. Но что теперь делать? Гоняться за Левкой? Бессмысленно и бесполезно, после Нового года она его не видела. Говорили, что он снова в отъезде. Что делать? Надо писать диплом, защищаться – и возвращаться домой, в Братиславу. С красным дипломом и животом? Здорово… Нет, надо что-то придумать. А пока – домой, к Маринке. Хоть бы она была дома! Маринка спала. Алена сняла влажную куртку, поставила на газету сапоги и вымыла руки. Надо попить чайку. Вечная русская привычка – Алена и не заметила, как ее обрела. Что-то случилось? Поговорим за чаем. Неприятности? Ставь чайник. Обсудить важное? Наливаю чай! Пока заваривала, проснулась Маринка. Опухшая со сна, со спутанными волосами, потерянная и растерянная. – Господи, это ж сколько я проспала! Алена молча разливала кипяток и ругала себя, что не зашла в булочную: как бы сейчас пошел кекс с изюмом или теплые бублики! Зато есть вафли лимонные и творожный сырок. Марина уселась напротив и уставилась: – Ну что? Гастрит? Что сказал врач? И вдруг Алена расхохоталась. Смеялась она до слез, до икоты. Все понятно, истерика. А сонная Маринка все никак не врубалась и с явным испугом смотрела на подругу. – Может, ты не к тому врачу пошла? – спросила она. – Может, к психиатру надо? – Точно, не к тому! – радостно согласилась Алена. – Ты права! Но не волнуйся, меня перенаправили. Только не к психиатру, а к гинекологу! Я просто дверью ошиблась. – Да ты что! – прошептала Марина. Она закрыла рот ладонью и стала медленно раскачиваться из стороны в сторону. И наконец спросила: – Что будем делать? Продолжая смеяться, Алена развела руками. – Прекращай истерику! – закричала Марина. – У нее земля под ногами горит, диплом на носу, мужика нет, а она ручками разводит! Срок какой? Ты меня слышишь? Какой срок, идиотка? Вот тут Алена и разревелась. Сколько они просидели, обнявшись? Час, два? Алена ревела, дрожа как осиновый лист, руки – ледышки, а лицо красное, горячее, на лбу испарина. Марина взяла себя в руки и стала прежней, всегдашней Мариной: четкой, решительной, знающей, что надо делать. – Так, считаем, – бормотала она, загибая пальцы. – Если в первых числах января, – а это было именно в первых числах января, – срок небольшой, успеем! Так, давай, умойся, и все разложим по полочкам. У Зойки Зайцевой есть хороший врач. Мужик, ну и что? Говорят, мужики даже надежнее! Вся операция пять-семь минут, потом полчаса полежать и тю-тю, домой, никто тебя задерживать не будет! Выходишь – а там я с машиной, и едем домой, полчаса – и мы дома! А дома чистая постелька, свежий чаек с лимончиком, бублички с маслом, а? Красота! Отлежишься день-два, а потом и не вспомнишь! Девчонки бегают по сто раз, и ничего, живы-здоровы! А деньги мы с этого придурка, твоего Царева, стрясем! Мужик он не жадный, только б найти его… Ничего, найдем! Не переживай, отыщется! Поняла? Алена кивнула. – Ну и все, – облегченно выдохнула Маринка. – Сделаем и все забудем, не мы первые, не мы последние! Она задумалась на минуту и пробормотала: – Какие же мы, бабы, дуры. Им, мужикам, хрен по деревне, а нам расхлебывать… Ну все, все, не реви, мы же решили! Решили ведь? Алена всхлипнула и кивнула. – А теперь давай по стаканчику, для восстановления, так сказать, душевного баланса! Как хорошо, что осталось! И она вытащила недопитую бутылку белого сухого вина. Алена уже не плакала, а тихо сидела, уставившись в одну точку. Марина вздохнула и разлила по чашкам вино. Сделала большой глоток, поцокала языком, покачала головой: – А ничего, вкусненько! Совсем не кисло, как я и люблю! Эй, ты чего? Пей, полегчает! – Я не буду, – тихо ответила Алена. – Мне нельзя. Я беременна. Ну а дальше был скандал. Да какой! Аж забарабанили по дверям и потолку. В итоге кто-то настучал вахтеру, что в двести тринадцатой убивают, а дежурила не подружка Гавриловна, а суровый мужик-отставник по кличке Железная Маска. Его лицо – рубленое, неживое, без единой эмоции – и вправду было похоже на железное. Маску боялись даже ребята. Ни на какие «здрасте» Маска не отвечал, только провожал входящих и выходящих металлическим взглядом немигающих, без ресниц, оловянных глаз, что-то отмечая в своем кондуите – огромном, как амбарная книга. Железная Маска стоял на пороге и молча оглядывал комнату и девушек. Ничего не спросив, резко повернувшись на каблуках, сквозь плечо бросил: – А теперь – тишина. И, как робот, с прямой спиной и негнущимися ногами пошел вниз по лестнице. И тишина наступила: оглушительная, пугающая. Общежитие замерло. Все медленно, на цыпочках, расползлись по своим комнатам. Тихо скуля и вытирая слезы, постепенно успокоилась и Алена, а Марина, выкурив две сигареты подряд перед распахнутым окном, наконец сказала: – Ты права. Это дело твое. Но, Аленка! – шепотом взмолилась она. – Я же не против ребенка! Не против, хотя знаю, что это такое… Сопли, крики, грязные пеленки, бессонные ночи… Но все равно люди мечтают о детях – и рожают, рожают, рожают… Марина со вздохом махнула рукой. – Но это твой выбор. У тебя есть родители, квартира, вы обеспеченные люди. Не бросят, помогут… Марина надолго замолчала. А потом вскинулась и принялась вполголоса причитать: – Но от кого, Аленка! От кого ? От этого темного типа, скользкого и непонятного? Которого надо вылавливать, караулить, выслеживать, сторожить! А это ведь унижение, Ален! И вообще – что ты знаешь о нем? А ведь он занимается криминалом! Кри-ми-на-лом, детка! А если его – того ?.. Убьют его же подельники? Что-то не поделят – и грохнут, вывезут в лес и закопают… А ты будешь ждать. Ждать и верить, что он вернется! Алена слушала до странного спокойно, молча. Марина покачала головой и продолжала: – Или другой вариант: он будет вынужден скрываться. От ментов или от своих деловых – какая разница? А если его вообще закроют? Ты меня слышишь? Посадят, и все! А там дела серьезные, он не жвачкой торгует или какими-то джинсами… Она уставилась на Алену. – И вообще: ты у него-то спрашивала, хочет ли он ребенка? А если нет – на что ты надеешься?.. Царь!.. Ну, какой из него отец? Ты останешься здесь, в Москве, с его мамашей в проходной комнате? Или уедешь домой – и он не увидит ребенка? Хотя… Это точно будет к лучшему. Марина вздохнула. – Ответь, сделай милость! Уважь. Как ты видишь свою будущую жизнь? Как, Алена? Алена молчала, уставившись в стену. На ее лице не было никаких эмоций: ни грусти, ни тоски, ни страха. Пустые глаза ничего не выражали. – Никогда не думала, что у тебя может быть такое дебильное выражение лица, – попыталась пошутить Марина. – Понимаю, ты растеряна. Я тебе помогу. Итак, сначала ты пойдешь в женскую консультацию вставать на учет. Дальше. Скажешь родителям. Третье. Что будем делать с Царем? Сообщать ему или?.. Мне кажется, лучше не сообщать, мало ли что. Алена посмотрела на подругу и ровным, спокойнейшим голосом заговорила: – В консультацию пойду на следующей неделе. Встану на учет. На диплом постараюсь выйти пораньше: надеюсь, мне пойдут навстречу. Родителям скажу перед отъездом домой. А если… Она запнулась и замолчала. – Если что? – уточнила Марина. – Если вдруг выйдешь замуж за Царева и останешься в Москве? Знаешь, что будет? Примчатся все – папа, мама, сестра. Еще и прихватят кого-нибудь для утяжеления: родственников или товарища отца. Ты говорила, что у тебя строгий папаша. Ты думаешь, они все оставят как есть? Нет, дорогая. Вы цивилизованный народ, морду бить не будете. Вы просто пойдете в милицию и напишете заявление на того, кто виноват и не желает отвечать. Еще твои предки устроят скандал в институте. Разнесут все в клочки. А дальше увезут тебя в родную Братиславу – и поминай как звали. Не дадут они тебе выйти замуж за этого Царева и остаться здесь, не дадут! Они же не идиоты! А уж если узнают, что он тебя бросил… Даже представить не могу размеры бедствия… Марина покачала головой. А Алена бесстрастно отвечала: – Для начала я поеду к нему. Не застану – оставлю письмо, а застану – поговорю, глядя в глаза. А потом будет ясно, что делать. Сейчас рано рассуждать о его реакции. Ты напрасно так плохо думаешь о нем. Марина махнула рукой. Все безнадежно. У этой дуры совсем крыша поехала. Ну да, еще и гормоны. Ладно, пусть ставит сети на своего Царева. Посмотрим. 7 На февральских каникулах половина общежития опустело. Кто уехал домой, кто в спортивный лагерь от института. Студенты побогаче – в пансионат. По пустым длинным коридорам слышались редкие гулкие шаги оставшихся. Душевые и кухня были пустыми. Наконец действительно наступила зима. На улицах выросли долгожданные, выше человеческого роста, сугробы. Уставшие дворники чистили дорожки и, громко матерясь, проклинали снегопады. Только детям было раздолье! Горки, санки, ледянки, лыжи и прочие зимние удовольствия. То и дело во дворах появлялись снежные бабы и снеговики всех калибров. Матери с трудом затаскивали отпрысков домой: счастливых, краснощеких и мокрых до самых трусов. А верная Марина выгуливала свою беременную подругу, крепко держа ее под руку. – Свежий воздух и здоровое питание – самое важное! – поучала она Алену. – Но еще важнее нервная система беременной женщины. Отсутствие стрессов и никаких отрицательных эмоций! Под главной отрицательной эмоцией подразумевался Царев. Потому что Марина знала: стоит ей выйти на занятия или по делам, как Алена тут же побежит на «Коломенскую». Иногда ей открывала Левкина мать. Маленькая, сгорбленная, с косынкой на птичьей головке. Одетая в байковый халат непонятного цвета и разношенные тапки – огромные, видимо, сыновьи. – Нету его, – бурчала она. – И не знаю, когда будет! Он мне не докладывает! Презрительно хмыкала, но записки брала. Отдавала ли она эти записки, кто знает. Но Алена была уверена: они тут же отправлялись в помойное ведро. И еще ей казалось, что согбенная тетка ее не узнает. Но однажды та горько вздохнула: – Опять ты!.. * * * В мае собиралась приехать сестра, но Алена под любым предлогом ее отговаривала. Нет мест в общежитии, защита диплома, да и вообще она скоро приедет, вернется, зачем тратить деньги? Данка обижалась, бросала трубки и впервые не поздравила сестру с днем рождения. Родилась Алена в марте, накануне Женского дня, седьмого числа. Подруги решили не отмечать. Просто купили торт, яблочный сок и бутылку вина для Марины и Гавриловны: та уж точно заявится. Приехала Луцка – тощая, бледная, как всегда замученная. Ну да, диплом, показы в театрах… В общем, сплошная суета и нервы. Гавриловна подозрительно косилась на Алену: – Чего не пьешь? А крем с торта чего слизываешь? Кажется, она обо всем догадалась и весь вечер буравила Алену строгим осуждающим взглядом. Луцка ничего не заметила. Выпив рюмочку и съев чайную ложку торта, прилегла на кровать и тут же уснула. С тортом не без удовольствия расправлялась Гавриловна, приговаривая: «Ай, хорош, ай, свежак!» Опьянев, она захрапела в кресле. Алена с Мариной переглянулись и улыбнулись – хорош день рождения! Да уж, веселье так веселье… – Невыносимое веселье, – грустно добавила Алена. В девять вечера к ним постучали, и, вскочив, Алена бросилась открывать. За дверью, на пыльном полу, лежал огромный букет розовых тюльпанов. Молодые, нераспустившиеся, с крепенькими твердыми головками, тюльпаны пахли весной. Алена расплылась в счастливой улыбке и уткнулась в прохладный букет. Марина вздохнула, положила тюльпаны на подоконник, прикрыла их полотенцем и толкнула Гавриловну: – Эй, охрана порядка! Хорош храпеть, стены трясутся! Иди, милая, к себе. А то хватятся и стуканут, а стукачок всегда найдется. Сонная, растерянная и перепуганная Гавриловна заохала и, переваливаясь как утка, уковыляла к себе. Букет она не заметила. Девочки выдохнули. Луцка, маленькая и беззащитная, словно ребенок, по-прежнему крепко спала, и будить ее девушки не решились. Тюльпаны поставили в вазу, полюбовались на невозможную красоту, и Марина осторожно спросила: – Думаешь, он? Алена удивленно вскинула брови. – А кто же еще? Она порозовела и улыбнулась. – Не забыл… Помнишь, как было на Новый год? Он так всегда. Нежданно-негаданно, сюрпризом. Я сердцем чувствую: скоро появится! Марина кивнула и принялась убирать со стола. «Ну да, кто же еще, – зло думала она. – Вот же скотина! Ни письма, ни записки. Кинул букетик – и люби меня дальше, иностранная дурочка! Так и будет нервы мотать. А что будет с Аленкой?» Мелькнула подлая мыслишка – написать ее родителям, рассказать всю правду, а там уж пусть решают. Скорее всего, увезут, и правильно сделают. Добра от этого ждать нечего, одни беды, а дома она скорее его забудет. И он далеко, и другая обстановка, и семья, а скоро и ребеночек. Закрутится в хлопотах – и забудет. Хотела Марина написать, ой как хотела… Но это было бы предательством. Понимала: если от самой близкой и верной подруги предательство, то как вообще жить в этом мире? * * * К концу марта живот (пока еще аккуратненький животик слегка поправившейся женщины) для особо внимательных стал немного заметен. Но подобрали широкий раскидистый свитер – мягкий, уютный, век бы не вылезать! А к свитеру полуспортивные фланелевые штаны: можно и на улицу, и на занятия, и в кафе. На теплую погоду купили широкую майку и рубашку. Сами расставили джинсы, поставив в поясе широкую резинку. – На время прикрылись, – вздыхала Марина, – а дальше посмотрим! Что-нибудь да придумаем. А про себя хмыкала: «Что уж тут придумаешь… Попрет живот – ничем не скроешь». Алена чувствовала себя неплохо, только все время хотела спать. Еще один пунктик, слава богу, был разрешаем: лопать руками, из банки, – чтобы стекало и капало, потому что так вкуснее, потому что ждать невмоготу. Квашеную капусту, за которой ходила раз в три дня на Черемушкинский рынок, брала по два, а то и по три килограмма. Соленые помидоры, вонючие мятые бочковые огурцы… Черный хлеб! Чтобы разламывать горбушку и обдирать румяные корки, добираясь до влажной кисловатой мякоти… Разглядывая себя в зеркало, Алена видела, что до смешного распух нос и вздернулась верхняя губа. А на белоснежном лице – без единого прыщика! – расплылись три коричневых пятна, одно из которых обгоняло размерами трехкопеечную монету. Такое замазывай, не замазывай… – Девка будет, – буркнула мимоходом Гавриловна. – Вот те крест, что девка! Алена, опустив голову, проскочила мимо. Догадалась, значит, старая стерва. А скоро и все остальные догадаются. Вот будет позор… Начнутся вопросы, сплетни, шушуканья по углам. В общаге не церемонятся. Может, снять комнату и съехать? Но в институт ходить надо, и защищаться придется. Как поет Маринка – от людей на деревне не скроешься. А общага ничуть не лучше деревни: глазастых, ушастых и языкастых доброжелателей навалом. Маринка уговаривала отсрочить защиту. Такое возможно, тем более что диплом написан и оценен, репутация отличная, да и к иностранцам у нас всегда относились трепетно. – Езжай домой, повинись! Что-то придумай! Ну, например, что твой любимый погиб, а ты осталась в положении. Родители простят, куда им деваться. Родишь, откормишь грудью и приедешь защититься. Лучший выход, Алена! И, по-моему, единственный. Дома, в своей квартире, рядом мама, сестра… И ты еще думаешь? Алена, конечно же, думала. А вдруг Левка вернется? Постучит в дверь, улыбнется и скажет: – Привет, мой Аленький! Как ты тут без меня? А потом увидит ее живот и присвистнет: – Ни фига себе! Аленький, и ты молчала? Она молчала! Ха-ха. Да она стучалась во все двери, била во все колокола, моталась к нему, писала записки, указала Гавриловне ловить его, если появится! Матери его говорила, что это письмо – страшно, жизненно важное, мол, вы уж, пожалуйста, передайте Леве! Вы не забудете? Большое спасибо! Правда, последнее – уже закрытой, точнее, захлопнутой перед носом дверью. Да нет, при чем тут его странная мать? Надоела она ей своими визитами, просьбами, письмами. Сует в руку, что-то бормочет… А мать почти глухая, ничего не разбирает, но кивает и кивает, ага-ага, только чтоб эта дылда ушла поскорее. – Ну что же ты не сказала? – повторит Левка и обидится. Нахмуренный лоб, сжатые губы, озабоченный взгляд. Думает, что делать дальше. Да и так понятно, что делать: снять квартиру в тихом зеленом дворе, чтобы с коляской… С коляской! Эх… Еще надо будет купить новую мебель. Новую, а не старье, что обычно в съемных, оставшихся после померших дедов и бабок. И непременно ремонт: его семья будет жить по-человечески. И, кстати, тянуть нечего, надо искать квартиру и делать все, что надо – сегодня, сейчас! «Господи, в каких условиях живет его любимая и будущий ребенок! – подумает Левка. – Чертова общага!» – Жди, – коротко бросит он. – Я скоро. У двери обернется: – И собирай вещи. Потихонечку, полегонечку, без усилий. Низко не наклоняйся, тяжелого не поднимай! Жди. Приеду, как только освобожусь, привезу тебе витамины. А она замашет руками: – Никаких витаминов, все у нас есть! И яблоки, и мандарины, даже медом соседки угостили! И свежие огурцы Маринка достала. И творог ем, хочешь, покажу? Левка махнет рукой и исчезнет. Как ветер, туман, привидение. Призрак, сквозняк… На прощание обернется и усмехнется: – Жди, жена! Жена. Он сказал жена ? Или ей послышалось? Нет, слух у нее отличный. – Жена. Жена! – повторяла мысленно Алена. – Же-на… Потому что была уверена: так все и будет. Сама еще оценит, какой была умницей и провидицей, – никуда не уехала, никому ничего не сказала, а просто ждала. И дождалась! Просто ты умела ждать, как никто другой … [2] Эти стихи они учили еще в школе. И строчка запомнилась, врезалась в сердце. А потом Левка заберет ее в красивую светлую квартиру и будет причитать: какой он дурак, что купил однокомнатную! Куда им теперь однокомнатная, когда скоро их будет трое? В квартире будут светлые стены, шелковая полупрозрачная занавеска и мягкий приглушенный свет. Алена будет ходить в кружевном пеньюаре и ждать его – своего мужа. Разумеется, с ужином: расставленными тарелками, двумя свечками на маленьких блюдечках… В духовке будет томиться здоровенный, сочащийся ароматным соком большущий оковалок отличного рыночного мяса, потому что без мяса мужик не мужик. А в кувшине, в холодильнике, будет ожидать своей очереди вишневый компот, потому что он обожает компоты, а уж вишневый! А она будет ждать. Ждать мужа. Потому что все женщины, во все времена и века, и в мирное время, и в военное, ждали любимых. Своих мужей. Му-жей… Ну не просто же так он прислал ей на день рождения розовые тюльпаны! Он не забыл ее, он послал ей знак: «Я люблю тебя, жди». Увы, это были фантазии, а в реальности все было по-прежнему. Левки не было, а живот был. Маринка смотрела на Алену жалостливым тревожным взглядом, контролировала питание, выводила гулять. Ходила с ней в женскую консультацию и по-прежнему настаивала на своем: домой, в Братиславу, к семье. Другого выхода нет. * * * Однажды у института Алена столкнулась с Матеем. Он обрадовался, был возбужден и словоохотлив. Алена слушала вполуха и делано улыбалась – она же была воспитанной и вежливой девушкой. Поняла, что он поступил в аспирантуру: занятий немного, а свободы прибавилось. – Ну, еще пару лет, и защищусь. Вернусь с научной степенью, – торопливо рассказывал он, – а там… И жалованье приличнее, да и должность наверняка: московская аспирантура ценится. Потом сказал, что собирается домой. – Нет, ненадолго, на пару недель. Заболел отец, кажется, что-то серьезное, – погрустнел Матей. Алена посочувствовала, пожелала отцу скорейшего выздоровления и собралась уходить. – Тебе не надо что-то отправить своим? – спросил Матей, назвав дату отъезда. «Четыре дня, – подумала Алена. – Пожалуй, успею. Маме бы „Столичные“ конфеты, но за ними надо в центр, а там еще очередь… Данка любит вафли с кислой начинкой, „Лесная быль“ – тоже дефицит. Что еще?» Обещала подумать, поблагодарила за предложение и протянула руку, чтобы попрощаться…. Тут пальто распахнулось – и открылся прилично выпирающий животик, уже обтянутый когда-то просторным свитером. Не отводя глаз, Матей смотрел на живот. Алена разозлилась, смутилась, растерялась, запахнула пальто – и, кивнув, со всей силы дернула ручку тяжелой входной двери. – Подожди, – поймав ее за руку, тихо сказал он. – А тюльпаны – они раскрылись? Мне обещали, что точно раскроются. Она замерла. Отпустила дверь, и та глухо стукнула. Алена медленно повернула голову, посмотрела на Матея и еле слышно, одними губами сказала: – Раскрылись. Тебя не обманули. – И добавила: – Большое спасибо, они были прекрасны. И очень долго стояли… Матей широко улыбнулся, радостно закивал и сказал, что будет ждать ее с передачкой. – А если тебе тяжело, – отведя взгляд, сказал он, – напиши список, и я все куплю. – Я подумаю, – ответила она и быстро пошла вперед. Вперед, по Ленинскому проспекту, самой длинной улице Москвы. Бесконечному Ленинскому проспекту – широкому, светлому, просторному, с солидными красивыми домами, со множеством магазинов, перекрестков и кафе. С освещенными витринами, с желтоватыми, на длинных ногах, фонарями, липами и тополями, кустами сирени и жасмина, и всем, всем остальным… Алена шла быстро, забыв, что ей нужно было зайти по делам в институт. По делам? Она и не помнила по каким… Она вообще ничего не помнила и не понимала. Только плакала, плакала, плакала… На нее оборачивались, качали головами, усмехались, вздыхали с сочувствием – и шли дальше, у всех были свои дела и свои неприятности. А в молодости все проходит быстро. И у этой девчонки пройдет, как грибной дождик. «Кажется, Маринка права, – думала она, постепенно успокаиваясь. – Но надо еще посоветоваться с Куклой. Правда, Луцку мало что волнует, она живет в своем мире… Однако посоветоваться надо, хуже не будет. Вдруг что умное да и придет в ее нетривиальную головку?» Позвонила на вахту – и попросила передать. 8 Луцка приехала на следующий день. Встревоженная, запыхавшаяся. – Что случилось? Увидев подруг, распивающих чай, плюхнулась на кровать и громко выдохнула: – Уф-ф! Как же вы меня напугали! Нет, умницы прямо – «передайте Луции, что срочно!». И три восклицательных знака! А сами сидят, чаек попивают! Здоровые и веселые. Нет, ну надо же! Переглядываясь, подруги пока молчали. Луцка взяла банку с растворимым кофе и бросила две ложки. Налила из остывшего чайника, положила четыре куска рафинада, хорошенько перемешала, попробовала и, скривившись, добавила еще один. Подруги прыснули, но Марина тут же нахмурилась. – Нет, моя милая. Никакие мы не веселые и не здоровые. Ну, здоровые, но… – запуталась Марина и тихо добавила: – Не очень. Луцка хлебала свой кофе, переводя взгляд с одной на другую, и ничего не понимала. – Да что случилось-то? – наконец возмутилась она. – И хватит говорить загадками! Перлась к вам полтора часа, а они тут шутки шуткуют! – Какой прогресс! – покачала головой удивленная Марина. – Надо же, «шутки шуткуют»! Ну ты, мать, даешь! Луцка шмякнула чашкой о стол. – Не злись, – сказала Алена. – Мы не просто так тебя вызвали. По-прежнему ничего не понимая, Луцка хлопала круглыми глазами. Тогда Алена встала в полный рост – и натянула на живот свитер. Ее круглый, прилично выпирающий живот оказался напротив глаз сидящей Луции. Не мигая, Луцка таращилась на него. До нее стало доходить. – Ты беременная? – громко сглотнув, хрипло спросила она и, потрясенная, повторила: – Ты правда беременная ? – Как видишь. Или у тебя есть сомнения? – хмыкнула Марина и потянула Алену за рукав. – Садись уже, пособие по акушерству! Все всё поняли, успокойся. Бедная Луцка никак не могла прийти в себя и все бормотала: – Ну как же так, Алонка? Ты же такая разумная!.. А… кто отец? – наконец сообразила она. – Он в курсе? Или сбежал? – Он не в курсе, – спокойно ответила Марина. – Но он сбежал. – Он не в курсе, но сбежал, – повторила Алена и вдруг расхохоталась. Марина подхватила – и с обеими случилась форменная истерика. – Не в курсе, но сбежал! – повторяли они на разные лады, закатываясь смехом. – Как же так? – не понимала наивная Луцка. – Если не в курсе, зачем сбежал? И снова взрыв хохота. Тут Луцка догадалась. – А-а-а, – протянула она. – Это тот, с оловянными глазами? Ну, за которым ты бегала! Алена помрачнела, хотя отлично знала подругу: Кукла болтает, не задумываясь. Не потому, что вредная или дура, а просто не думает, что слова могут принести боль или заставить краснеть. – Не оловянными, а серыми, – мрачно сказала Алена. Луцка растерянно перевела взгляд на Марину, даже не понимая, почему Алена разозлилась. – Вы решили, что делать дальше? – Что дальше, Кукла? – удивилась Марина. – Доходим положенный срок – и в роддом! Есть еще варианты? Алона Ковачова готовится стать матерью. Ну и станет, конечно… Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить… Дальше говорили уже спокойнее. Про все еще ничего не знающих родителей Алены, будущих бабушку и дедушку… И снова – про нерадивого папашу. – Как же он может быть не в курсе, – продолжала удивляться Луцка. – Ведь он учится с вами! Он что, уехал? Надолго? И не оставил адреса? Разве нельзя ему сообщить? Нет, так не бывает! Не смешите! А если с ним что-то случилось, если он в беде? Почему вы не обратились в милицию? В милицию… Да как объяснить наивной подруге, что милиция и есть главный враг Льва Царева? И то, что он пропал, – так это не в первый, а в сто первый раз. Что дела у него темные и грязные, вообще все знают. Только не знают какие. Потому – да, с ним могло что-то случиться. Луцка слушала подруг и вдруг сказала: – А если все так – зачем он тебе? Тебе и ребенку? И почему-то эта мысль поразила Алену. Именно сейчас, когда она была высказана так просто, безыскусно. Не как бесконечные Маринкины претензии – как обычный вопрос. Алена будто проснулась. Ей стало страшно. Она уже все понимала, но каким-то краешком сознания попыталась увернуться: ну, ерунда же! Напридумывали! Ее Левка на промысле , как сам иногда шутил. Зарабатывает! Потому что хочет жить «по-человечески, а не как все советские люди»… – А как живут все советские люди? – однажды спросила она. Левка ухмыльнулся. – Херово. Все под копирку, понимаешь? Школа, ПТУ, техникум или институт. Комната в коммуналке, и это в лучшем случае. А так – в общаге или с родителями, на сорока метрах. Жопами на пятиметровой кухне, где на плите пятилитровая кастрюля со щами. После ужина – «Время» со своим враньем: успехи, достижения, элеваторы, небывалые урожаи, почетные грамоты… Потом фильм про рабочий класс или колхозное крестьянство. Нет, там есть про любовь, иначе кто будет смотреть? Есть честный мастер цеха или директор совхоза, и, разумеется, есть саботажники, враги народа и просто лентяи. И идет вечная борьба добра со злом, у нас всегда идет борьба со злом. И всегда побеждает добро, – думаю, ты не сомневаешься. А на деле… Левка презрительно хмыкнул. – На деле и пшеницу, и картошку страна закупает в других странах. И это – при наших просторах, бескрайнем черноземье, гигантских полях и садах… Да что там говорить! Страшно обидно, понимаешь! За богатейшую страну, за людей. За обычного труженика, живущего от зарплаты до зарплаты, за крестьянина, занимающегося непосильным трудом. А ты знала, что до поры у сельских жителей ни паспортов, ни зарплат не было? Почему? Так решила Советская власть. Были трудодни , такие палочки в книжечках. Он зло усмехнулся. – А ты слышала, например, о таком: дали людям садовый участок. Шесть соток, зато бесплатно! Бесплатный кусок земли, надел, так сказать. Построили люди домишко, маленький, летний, но все равно счастье. Внуки летом на воздухе, речка, лес, красота! Шашлыки на природе, если мясо достанут. И они посадили кусты, деревья, чтобы ягоды, яблоки там, вишни. Закатки свои, варенье, компоты… – И что в этом плохого? – удивилась Алена. – Что здесь-то не так? – А то, – рассмеялся Левка, – что даже там, на своем участке, они не могут построить дом выше и больше положенного! Только определенный метраж, этажность, размер веранды. И кустов определенное количество, и деревьев. Чтобы все как у всех, понимаешь? Пять яблонь, шесть кустов. А если они, например, не хотят сажать яблони? Крыжовник не любят, на смородину аллергия? Нет! Обязаны. А то как придут десять выживших из ума маразматиков, как начнут посадки проверять! Как не сажали, как не надо? Есть предписание! Картошечку посадите: будете есть – и нас вспоминать! Какое «купим на базаре»? Лишим участка! Отдадим нуждающимся! И, кстати, надо дом измерить. Видится нам, что он превышает норму положенного! Семья большая? Возможность имеется? Ага. Зарплата – как у всех, а возможность больше? Подозрительно! А что за камин в доме, кто разрешил? Камины не положено! Алена молчала. А что тут сказать… Уравнивание, обезличивание, все так, но… Есть же много хорошего! Детские сады, пионерлагеря, санатории для трудящихся… Бесплатные квартиры! Такое бывает только при социалистическом строе. Понятно, что есть перекосы, недоработки, ошибки. Но сколько хорошего! – В общем, – продолжил Левка, – после ужина наши советские люди дружно зевают перед теликом и мечтают рухнуть в кровать. Чтобы в семь утра, как зомби, с закрытыми глазами, идти друг за другом в ванную. А она уже занята. И туалет тоже занят, а как иначе? Один сортир на шесть человек, да после ночи… Из кухни понесет яичницей, подгоревшим молоком, вчерашними котлетами, дешевым кофе. Пожрут на ходу (потому что на кухню влезло только три табуретки), и по конторам – на честный труд за честную зарплату. Которой им ни на что не хватит, копи – не копи. Поди, вывези всю семью на курорт! Если и накопят – то еще удовольствие. Полуразрушенная лачуга с железными кроватями, все та же кастрюля щей на неделю да картишки. Море, песок, виноград и персики. Кислое домашнее вино, танцплощадка и сахарная вата. Не отдых – мечта! – И что в этом плохого? – тихо спросила Алена. – Отдохнули же люди, накупались, позагорали. Что дальше? – А что дальше? – усмехнулся Левка. – Да все тот же конвейер, беспрерывный и беспросветный. Работа, дом, работа. Выходные, когда охота поспать, но дети-родители не дают. Потому что засолки, компоты, закатки. Мешок картошки, которую дворник за бутылку потащит в подвал. Коллективный поход в кино, непременно всем кагалом. А они, может, все – это дворники-дети-родители, осточертели? Может, хочется покоя, тишины… Разве это не нормальное желание человека? Но нет, все вместе. А огород? Задом кверху – и на прополку. Потом по грибы, по яблоки, по сливы… Мешки сахара, и банки, банки, банки! Алена покачала головой: – Не знаю, но… как-то не очень убедительно, извини. Не все задом кверху, есть те, кому это не нужно. И закрутки эти – тоже не у всех. Хотя моя бабуля тоже банки закатывала, что в этом плохого? Зимой свежая вишня в собственном соку… Да я ее обожала! А деревня? Кроме работы, там еще и вольница. Да, на огороде и мы помогали, зато потом! Всей компашкой – в лес, на озеро! Костер, сосиски на огне, картошка… Лучшие воспоминания детства! А у тебя все в черных красках… Левка махнул рукой и тут же нашел новый повод для черноты: – А, вот еще! Новоселье! Прикинь, событие: получили наши советские люди квартиру. Свою, отдельную, через десять лет общаги или барака, когда друг друга уже возненавидели. Но не развелись, выстояли! Правда, квартирка говно, так себе квартирка: две смежные комнаты, та же малюсенькая кухня и пятый этаж без лифта. С тусклыми обоями и пластиковой мебелью. Да, и еще ковром, который рабочий коллектив ей к новоселью подарил. О, этот ковер! Огромная ценность, мечта всей маминой жизни. Такая синтетическая, красно-золотая и буро-зеленая ценность. И начинают наши советские люди ремонт , который вы тоже делаете вместе . Батя, мама, брат и сват, задвинув старые обиды, созидают новые, ремонтные. Спорят, ругаются, хлопают дверьми, но наконец заканчивают. «Красота!» – восклицает полумертвая советская мама, любуясь: жить одним, без дворников-детей-родителей. И вдруг понимают, что любовь их давно прошла. Ссорятся. Но все по-прежнему: работа, дом. Огород, банки. Огурцы да яблоки… Левка внимательно посмотрел на Алену. – Ну, ты поняла? Она кивнула. – И так всю жизнь, понимаешь? Я еще не рассказывал про работу. Скучную, нудную, а главное, бесполезную. Все эти НИИ, бюро, управления, ты думаешь, там что-то решается? Нет, есть и спецы, и асы, и таланты – все есть. Но вопрос – дают ли им проявить себя, дают ли развернуться. Про разговоры в курилке, вранье о куче баб и выигрыше в карты. Противно. Всем хочется выглядеть лучше, мужественнее, сильнее. А сами жалкие, нищие, в потрепанных костюмах с дешевыми сигаретами. И глаза – затравленные, как у побитых собак, жену боятся, начальника тоже. После работы – по пивку в соседней пивной. Пиво там полное говно, креветки воняют тухлятиной, но эти «смельчаки» бегут туда, чтобы утвердиться хотя бы в собственных глазах, они же свободные люди! А дальше, Аленький, старость. Болезни и старость. Дряхлость, мечты о пенсии и домике в деревне. И все, Аленка, жизнь кончается. А что в ней было, ну, если задуматься? Труд за три копейки, отдых для нищих и сплошные разочарования. Все. – А ты уверен, что где-то по-другому? – усмехнулась Алена и тут же поправилась: – Да, немного по-другому: наверное, не так трагично. Жизнь обычного человека. Работа, семья, болезни… И, знаешь, ты удивишься, но денег всегда не хватает! Всем и всегда, понимаешь? И работа – та же рутина, и дача – тот же труд, если у тебя нет садовника и прислуги. А у обычного человека их, увы, нет. Так что зря ты так уверен! – Я уверен, – повторил Левка упрямо. – Это совок , понимаешь? Даже у вас, в странах соцлагеря, разрешены мелкий бизнес и частная торговля, развито фермерство. В магазинах есть продукты, одежда и обувь. Ваши пенсионеры ходят в кафе, ездят по миру. У них человеческая жизнь, че-ло-ве-че-ская! Социализм с человеческим, заметь, лицом! А у нас все против обычного человека, все так, чтоб жизнь ему усложнить, а не упростить. Но есть, безусловно, элита. Та, которая и за границу, и в распределители, и на курорты. Про слуг народа вообще молчу – там своя жизнь и свои представления о прекрасном. Вот тебе и всеобщее равенство. За них не решают, какое количество кустов сажать на дачах! Вот скажи, ты носила сережки в школе? Красила ресницы? Она улыбнулась. – И сережки, и колечки. Даже волосы красила! И джинсы носила, представь! – Вот я об этом, – кивнул он. – О маленьких, крошечных свободках . О, казалось бы, ерундовых, но собственных решениях, собственном выборе! И правильно, вы же живете не в тюрьме? – Давай уедем в Чехословакию, – тихо сказала Алена. Левка со вздохом махнул рукой: – По сути, все то же, но обертка точно красивей. Он помолчал, глядя в сторону, а потом вдруг закричал: – Послушай! Я знаю, что рискую. Думаешь, из-за денег? Да брось! Их здесь и потратить-то негде! Ну, не каморка в Дагомысе, а «Жемчужина» в Сочи. Кабаки, тряпки у фарцы. Путевки в соцстраны, в ваши чехословакии. Квартира получше, кооперативная. «Жигули» последней модели. Все! Все, понимаешь? Я делаю это, потому что… – Он запнулся. – Потому что это жизнь. Адреналин, глоток воздуха, риск. Не пресная застывшая вчерашняя каша, не спитой бледный чай, не очередь в собственный сортир, не полный автобус, везущий тебя на постылую, за три копейки, работу, а жизнь. Фортуна, дерзость, авантюра! Шанс! Возможность почувствовать себя не таким дерьмом, как все. Не манной кашей, не трусом с опущенной головой, понимаешь? Ну, и деньги, конечно… Да, деньги. Они никогда не мешают. Деньги дают выбор, свободу. А иногда ее отбирают… Уронив голову в ладони, он замолчал. – А мы? – спросила она тогда. – Как же мы? Ну, если риск? – А это твой выбор, – спокойно ответил он. – Я тебе все рассказал. Все, что ты должна знать. – Подожди, – мягко возразила она. – Но есть же много хорошего! Театры, книги, музеи. Друзья. Огромная и красивая страна – езжай куда хочешь! Есть Ленинград, Рига, Владивосток! Великие реки, моря и горы. Есть жизнь, которую ты не хочешь замечать. Ты думаешь, где-то легче и проще? Ну да, в бытовом смысле легче и проще, согласна. Элегантней, удобней, радостней глазу. Но и природа глаз радует, и картины в музеях… Ты отрицаешь все это – или не хочешь замечать. Мне кажется, человек сам делает свою жизнь ярче и интереснее. А тебя манит то, что ты не очень себе представляешь… – Ну да, – коротко хохотнул он. – Человек сам кузнец своего счастья! Это я уже слышал. Аленький, это ты, тепличное растение, не очень понимаешь. Ты, выросшая в хорошей семье с хорошим достатком. Ты, имеющая право поехать, куда тебе хочется! А знаешь ли ты, что за запрещенную книгу здесь дают срок? Знаешь, что Америку или Францию советский человек никогда не увидит? Я не говорю про крошечную прослойку творческой интеллигенции, чиновников и дипломатов! Но обычный, рядовой человек об этом и помыслить не может! А те, кто делает деньги, – сразу «цеховики», «спекулянты», «деляги»… Во всем мире есть слово «бизнес», согласна? А здесь его нет. Здесь за это дают хорошие сроки. Как и за высказанное мнение. Слышала такое слово – «диссидент»? Алена мотнула головой: – Нет, но догадываюсь. Левка хмыкнул, потом помолчал и наконец задумчиво произнес: – Знаешь, что самое ужасное? Советский человек не может распоряжаться своей судьбой. Жить как хочет. Ездить куда хочет. Читать что хочет. Смотреть. Одеваться как нравится. Он усмехнулся, вспоминая. – У нас в школе при входе стояла завуч и линейкой измеряла длину волос. У кого длиннее, чем положено, – вон в парикмахерскую! И однажды мы, старшеклассники, скопом обрились наголо, представляешь? Так что ты думаешь, их это устроило? Как же. Закатили скандал, что теперь мы похожи на уголовников! И снова выперли из школы – теперь всех, кто побрился! А у девчонок из ушей вынимали сережки. Крошечные такие девичьи сережки. Они их под волосы прятали, а те проверяли и вынимали. И не всегда нежно. Алена бессознательно коснулась пальцами мочки уха. – Ты скажешь: перегибы. А я скажу: тюрьма, – жестко продолжил Левка. – Я не хочу, чтобы моей дочери из ушей вынимали сережки, а моего сына выпирали из класса за то, что прическа не соответствует представлениям о норме. Не хочу жить по их правилам, понимаешь? Не хочу шептаться по кухням. Но больше всего я не хочу бояться . Это Алена понимала. Не понимала она другого: где ее место в его жизни? А ведь она тоже боялась. За него. – Живи как все, – сказала она в ответ. – Не нарушая закон. Тогда не будешь бояться. Как же он разозлился! – Ты, законопослушная девочка из хорошей семьи! Что ты знаешь о бедности, что ты вообще понимаешь? – Но ты же не борец с режимом. Ты не дис-си-дент, – по слогам выговаривала она трудное слово. Алена знала, как борются люди. Знала про Гавела [3] , про шестьдесят восьмой год и советские танки, вошедшие в Прагу. Знала про Яна Палаха [4] и Яна Зайица [5] , вот они были борцами. Да, она жила в спокойной, благополучной стране. Но разве она виновата? Ведь и Лев не выходил на площадь, не расклеивал листовки, не обличал власть. Он занимался своими делами и говорил, что именно так выражает протест. Но на борьбу с режимом это не тянуло. 9 Как много она теперь спала! Как только появлялась возможность, ложилась и засыпала. Сон был спасением от дурных мыслей, тоски и неопределенности. Во сне не было больно. Вот и сейчас она спала, но в дверь постучали. Кого еще принесло? Наверное, кто-то из соседей: за солью или сахаром, спичками или хлебом. Но как неохота было вставать! Алена осторожно перевернулась на другой бок, и ребеночку, кажется, это не очень понравилось. Она положила руку на живот, погладила его и прошептала: – Тихо, мой миленький. Тихо, мой хороший. А про себя подумала: «Не встану. Пошли вы все к черту», – и закрыла глаза. Но стук в дверь продолжался. Не наглый соседский, а тихий, деликатный. И все же настойчивый. Опираясь на обе руки, покрякивая и постанывая, Алена села на кровати. Пару минут посидела, прислушиваясь, – вдруг незваный гость потеряет терпение и уйдет? Но нет. Стало даже интересно: кто у нас такой настойчивый? И, придерживая рукой живот, Алена медленно пошла к двери. – Кто там? – недовольно спросила она. – Это я, Алона, – ответили ей. Матей? А, ну да, он же ездил домой! Делать нечего, нужно открывать. Алена пригладила волосы, одернула халат и отодвинула щеколду. Матей стоял на пороге – высокий, элегантный, красивый. Не парень – картинка, как сказала бы мама. И вправду хорош. – Проходи, – вздохнула Алена. Ребеночек заворочался, и она чуть скривилась. И тут увидела себя в зеркале. Толстая неповоротливая корова в старом халате. Из-под халата торчит ночнушка. Опухший нос, на лице ненавистные темные пятна. Растрепанные волосы. Красавица, глаз не оторвать. «Ну и черт с ним, – подумала она. – Я его не ждала». Она вообще никого не ждала. Матей вынул из-за спины букет: пять белых роз. – Как невесте, – усмехнулась Алена. Надо же, поди достань здесь белые розы. Только на рынке у говорливых кавказцев, но по таким ценам, что страшно подумать. Матей кивнул. – Именно так: невесте. Я попросил у твоих родителей твоей руки, – хрипло сказал он. – И… они согласились. Матей опустил глаза. Алена рассмеялась. – Ты издеваешься или шутишь! Попросил руки у моих родителей? Матей, ты в своем уме? – Вполне, – кивнул он, доставая из кармана брюк овальную бархатную коробочку. – А это тебе. Для подтверждения серьезности намерений. Не понимая, что происходит, Алена взяла в руку коробочку. Открыла и увидела, что в ней лежит золотое колечко с тремя прозрачными камешками. «Помолвочное, – сообразила она, – что за бред?» – Матей, – повторила она, – что происходит? Закружилась голова, Алена схватилась за стену, потом дошла до кровати и села. – Что с тобой? – испугался Матей. – А ты не заметил? – указательным пальцем Алена дотронулась до своего живота. – У тебя плохо со зрением? Со зрением, юмором и вообще с головой? Ты не видишь, что я… И вдруг Алена горько расплакалась. Продолжая бормотать что-то невнятное, она кивала на свой живот, крутила пальцем у виска, повторяла, что он слепой или сумасшедший, и плакала, плакала… Слезы лились рекой, словно прорвало плотину. Вся ее боль и отчаяние, все унижение и тоска выливались в эти бесконечные реки слез. – Так будет правильно, – словно не слыша ее, говорил он. – Так будет правильно! Гладил ее по голове и опять повторял: – Так будет правильно! У ребенка будет отец. У тебя муж. У нас – семья. Так и должно быть. Я тебя люблю и буду хорошим мужем. Ты защитишься, и мы уедем домой, сразу уедем. Но сначала зарегистрируем брак, – здесь, в посольстве: это возможно, я все узнал. Домой вернемся мужем и женой, и скоро у нас родится ребенок. Я думаю, что будет мальчик. А ты? Но я буду рад и девочке, очень рад, слышишь? Девочка, похожая на тебя, Алона! И все у нас будет хорошо, ты мне веришь? Хорошо и правильно, как и должно быть. Ты перестанешь страдать и бояться. Я люблю тебя, слышишь? Очень давно, с первого курса! – Но я не люблю тебя, Матей! – сказала Алена, посмотрев ему в глаза. – Я люблю другого человека. – Он недостоин тебя, – отведя взгляд, жестко ответил Матей. – Он тебя мучает. Мы уедем – и ты все забудешь. Весь этот ужас… – А если нет? – прошептала она. – Я тебя люблю, – твердо ответил он. – Пока этого достаточно. Марина узнала все вечером. Отреагировала так спокойно, будто предчувствовала этот неожиданный поворот. – Ты не удивлена? – усмехнулась Алена. Марина пожала плечом: – Удивлена. Твоей разумности, – улыбнулась она. – Но я в тебя верила! И тут же, нахмурившись, добавила: – И да, между прочим: Царя закрыли. Пока он в предвариловке, но, говорят, там все серьезно. – Когда? – беззвучно спросила Алена. – Неделю назад, – равнодушно ответила Марина. – А кто, собственно, сомневался? Как веревочке ни виться, помнишь?.. Не говорила тебе, чтоб не расстраивать. Но вот выдался случай, прости. Чтобы тебе до конца стало ясно. Алена ничего не ответила. Она поторопилась, но все поправимо. Завтра она вернет Матею кольцо и все объяснит. Теперь все встало на свои места: Левку посадили, он в тюрьме, поэтому и не пришел. Но это не имеет значения. Он в беде, и она будет рядом. Будет носить передачи, ждать свиданий. А потом поедет за ним в заключение. Как у них говорят: в зону? Родит – и поедет за ним. А все остальное не обсуждается. …Скорую вызвали через два часа, – когда Алена, корчась от боли, уже не могла терпеть, а главное, сопротивляться. Перепуганная Марина бегала вокруг, заламывала руки, просила, кричала, умоляла вызвать врача. Но Алена, скрюченная, стонущая, бледная как простыня, с холодным потом на лбу, качала головой и сквозь сцепленные зубы и побелевшие губы повторяла, что нет, никаких врачей и тем более скорых, все пройдет. Через два часа измученная Марина кинулась на вахту. Скорая приехала быстро. Фельдшерица и доктор. Оба стройные, молодые, красивые, ладные, не пара – загляденье. Они и поглядывали друг на друга так, что было понятно: у них роман. Марина горько вздохнула. У всех все как у людей. Только у них с Аленкой сплошные муки и несчастья… Алене сделали укол, и фельдшерица стала заполнять бумаги. – Как – иностранка? – испугалась она и замотала головой: – Не, это не наш контингент! У вас, иностранцев, своя больница, туда и везите. Оттуда и вызывайте. А то нам по шапке: мы иностранцев не возим, не-не, и не уговаривайте! Прав таких нет. Доктор померил Алене давление и тихо, но четко сказал: – Без разговоров, Свет. Светлана Васильевна, – смущенно поправился он. – Времени нет. Пока то да се, могут и не успеть. Светлана Васильевна смотрела на него не мигая. Потом очнулась, затараторила: – Петь, ты чего! Не примут ее, ты же знаешь! Привезем – и не примут! Ты что, не знаешь инструкцию? Нельзя, Петь! – А я сказал, повезем. Зови водителя, носилки и укладывайте больную. Быстро! – гаркнул доктор Петя, взяв больную за вялую холодную руку. – Мухой! Светлана Васильевна словно очнулась, отмерла. Мелко закивав, бросилась вниз и через пару минут вернулась с водителем и носилками. Марина поехала с ними. Алена была в забытьи. От боли, от узнанного, от страха… Невозможно было смотреть на ее застывшее лицо, посеревшие губы, на глаза – полузакрытые, впалые, словно проваленные. «Это я, – думала Марина, – я во всем виновата. Зачем сказала про Царя? Какая я дура! Сказала из лучших побуждений, а чем все кончилось, господи…» * * * Их спасли – и Алену, и малыша. Слава советским врачам. А через пять дней сопротивляющуюся пациентку перевезли в больницу для иностранцев. Невелика птица: студенточка, да еще и незамужняя, да из Чехословакии, а не из какой-нибудь Великобритании или, не дай бог, Соединенных Штатов, главного конкурента и врага… Но делать нечего, инструкция есть инструкция, ничего не попишешь. Да и пришла в себя студенточка. Выкидыш остановили, к таблеткам прописали покой. Вот и лежи себе где положено, не занимай бесценные места. Там же санаторий, а не больница! Палаты отдельные, белье накрахмаленное, мебель полированная, а питание? Ресторанное, но с учетом проблем. Кашки-малашки, телятинка отварная, суфле из судачка, ягодные муссы, икорка черная – кому, разумеется, положено. Но и без нее красота. А тишина какая! Персонал не ходит – скользит по натертому паркету. И все улыбаются. В общем, рай, а не больничка. Только рай это не для своих. Свои вон – валяются под застиранными простынями на зассанных матрасах! Едят суп из пшена и гречку с подливой. И ничего, пока не померли. Потому что наши советские врачи – лучшие в мире. А эти, которые в поликлиниках ведомственных и больничках цековских – все блатные и позвоночные . Как народ говорит: «полы паркетные, врачи анкетные». И ведь чистая правда. Марина и Матей – вот кто был все эти дни возле Алены. Разговаривать ей не хотелось, да и не было сил, хотя обиды на подругу она не держала. Марина хотела как лучше. Только лучше не получилось. Почти все время Алена спала, а Матей сидел на стуле у ее кровати. Читал, дремал, пытался накормить. – Надо, – мягко настаивал он. – Подумай о малыше! Однажды не выдержала, сорвалась: – А тебе-то что до чужого ребенка? Какое дело? Строишь из себя святого! Ну как же, Матей такой положительный, такой заботливый! Всех обаял: маму, что не сложно, Данку, что еще проще, но отца? Моего строгого сурового папу! Он трудно сходится с людьми, но тебе удалось! Ума не приложу, как? Ты, наверное, очень старался. Как потом выговаривала ей Маринка! – Злая несчастная баба, богом и судьбой обиженная. Бросил тебя твой возлюбленный, отец ребеночка! Бросил и забыл – ни весточки, ни записки! А кто он, твой любимый? Уголовник! Сидит в тюрьме. Или как там – в камере предварительного заключения. А еще будет суд, и он, твой прекрасный возлюбленный, отправится в лагерь, на зону, к черту на рога, за тридевять земель! А ты, стерва, – шипела Маринка, – срываешь злость на хорошем человеке и настоящем друге. И, кстати, ты согласилась выйти за него замуж, забыла? Память отшибло? Стерва ты, Алена, и дрянной человек. Потом, спустя время, когда Алена пришла в себя и вернулась в общагу, Марина попросила у подруги прощения. – Да брось, – усмехнулась Алена. – Думаю, мне это было необходимо – знать. А перед Матеем я уже извинилась. Он человек благородный и великодушный: сказал, понимает, я была не в себе. Жаль, что ребенок страдал. А то, что страдала я – так это правильно, справедливо. За мое упрямство и нежелание видеть реальность. Так что спасибо тебе. До меня наконец дошло… Что если я буду ждать Левку, то потеряю самое главное – моего малыша. Я пришла в себя, Мариш. Ты можешь не волноваться. Фигушки! Бросало из огня да в полымя, и снова звучало: никаких замуж, поеду за ним, не предам… – Куда ты поедешь? – в очередной раз отвечала Марина. – Кстати, тебе, наверное, будет интересно. Ребята были у него, Проценко и Яскин. Посылку передавали, коллективное, – Марина хмыкнула, – письмо поддержки. Смешно, правда? Ему на письмо и поддержку начхать, ты ж понимаешь! Ну и он в ответ черканул записочку: мол, спасибо, не стоит, все нормально, жду суда, настроение бодрое. Как тебе, а? Настроение у него бодрое! Клоун на арене, цирк с конями! Марина замолчала и принялась красить ресницы. – Это все? – не выдержала Алена. – Больше в записке ничего не было? Марина вздохнула, отложила тушь и зеркало, посмотрела Алене в глаза. – Было, – сказала она. – Тоже в две строчки. – Что? – закричала Алена. – Мне, про меня? – Про тебя, – спокойно подтвердила подруга и вновь принялась за ресницы. – Было так: «Передайте Ковачовой, чтобы уезжала домой». Воцарилась мертвая тишина. В окно залетела здоровенная зеленая муха. Муха кружилась по комнате, тыкалась в шкафы, стены, садилась на люстру, снова взлетала, жужжа и гудя, – гулко, монотонно. – И все? – прошептала Алена. – Больше ничего? – Больше ничего, – кивнула Марина, даже не взглянув на Алену. – А ты чего ожидала? Она обернулась на Алену: та побледнела, села на край кровати и закрыла лицо руками. – Поплачь, дорогая, – вздохнула Марина. – Поплачь и пойми, усвой, вбей себе в голову, что ты все сделала правильно . И наконец успокойся. 10 В посольстве расписали без промедления: еще бы, невесте скоро рожать. – И где вы были все это время? – покачав головой, не удержался ехидный консул. – Писали диплом, – сухо ответил Матей. – Уважительная причина. В начале июня Алена защитилась. Защитилась на «отлично», получив, разумеется, красный диплом. На шестнадцатое июня были куплены билеты на поезд: купе на двоих, вернее, на троих. Луцка была на очередных съемках где-то у черта на рогах, в Смоленской области, и проститься с ней не удалось. Марина собиралась навестить своих (пусть страшно неохота, но выбора не было), а уж потом выходить на работу. Повезло: сняла комнату рядом с научным институтом, где и собиралась работать. Брали выпускников Керосинки легко, да и нефтехимик – профессия будущего. Провожали молодоженов ребята из чехословацкого землячества, Ян и Адам. Вещей с собой было так много, что растерянная Алена беспомощно разводила руками: господи боже, и откуда такое количество? Нет, это были не шмотки, их-то как раз было мало – перед отъездом Алена все раздала. Девочки смущенно заглядывали в двести тринадцатую, спрашивая ненужные старые вещи. Явилась и тяжелая артиллерия – Гавриловна собственной персоной. Бесцеремонно отодвинув «плюгавок», вахтерша резко толкнула дверь и заорала: – Ален, я пришла! Ну, че? Собрала? «Плюгавки» вздохнули и молча разошлись. Запыхавшаяся Гавриловна, расставив больные толстые ноги и беззастенчиво демонстрируя длинное бежевое трико, по-хозяйски шуровала по открытым чемоданам и сумкам. – Ну? – вопрошала она с нажимом, доставая из раскрытого чрева чемодана очередную тряпку. – И зачем тебе это старье? Чего тащить в такую-то даль? Словно немного брезгуя, она держала кофту или брюки двумя пальцами, не сводя глаз с замученной Алены. Алена махала рукой: – Забирай! Вступать с наглой бабой в дискуссию не было сил, и плевать Алене на все эти джинсы, кофточки и майки. На все плевать. В голове стучала, колотилась и не выключалась всего одна мысль: поскорее бы уехать из этого города. Унести ноги, спасти свою душу и своего дитятю. После больницы, строго отлежав положенное время без всяких попустительств и глупостей, она понемногу приходила в себя. Даже в туалет на этаж Маринка ее не пускала: под кроватью стояло желтое эмалированное судно. Казалось, Матей был счастлив. Он с удовольствием варил кашу, выносил судно, стирал и менял постельное белье. Делая вид, что спит, Алена потихоньку, сквозь ресницы, поглядывала на Матея. Красивый, не поспоришь. Умное интеллигентное лицо, красивые глаза, четко вырезанные скулы и рот, красивые уши. Матей все делал красиво: красиво ел, красиво писал, вежливо разговаривал, – в общем, истинный аристократ. При этом был неприхотлив, не капризен, рад хлебу с маслом и чашке чаю. Однажды пропал. Часа три его не было. Оказалось, стоял за свежими огурцами – длиннющими, парниковыми и совсем невкусными, и за зелеными, еще каменными, бананами. – И что с ними делать? – со вздохом спросила Алена. – Гвозди забивать? – Зачем гвозди, – усмехнулся Матей и, ловко обернув бананы в газету, сунул их в шкаф. И правда: дней через пять бананы дозрели, сочась из шкафа сладким запахом. А ведь забыли и чуть не пропустили, доведя до стадии распада. Ах, с каким удовольствием Алена поглощала бананы! Лопала и постанывала от удовольствия. А Матей сидел напротив – и так смотрел, что она отвернулась, чтобы не разреветься. «Это и есть любовь, – поняла она вдруг. – Жалость, забота и нежность. А я принимаю все это как должное, даже не удивляясь. А что будет дальше? Как потечет наша жизнь? Говорят, если мужчина любит женщину, обязательно полюбит и ее ребенка…» Но ведь бывает и по-другому. Порой чужой ребенок каждую минуту напоминает мужчине о сопернике – биологическом отце, которого женщина когда-то любила. И это грызет, гложет, не отпускает. Вот тогда наступает ад. Но зачем думать о плохом? Матей хороший человек, они уже столько вместе прошли… И он говорит « наш ребенок», и Алена знает наверняка: он не двуличный, да и зачем ему врать? Можно подумать, она принцесса крови и в придачу к ребенку он получит титул, дворец и сундуки с золотом. Нет, она верит ему. Он хороший, ее Матей. Ей сказочно повезло. Так повезло, что даже не бывает. Как он сказал ей однажды? Я Всегда Буду Рядом . И она поверила ему. Только скорее отсюда, из этого города, где все-все напоминает о том, кто предал. О том, кто не просто ненадежен – опасен для жизни. Черная страница, белая, снова черная. Говорят, они чередуются. Но Алене казалось, что беспросветно черных страниц куда больше. Белые – легкие, воздушные, почти невидимые, – пахли балтийским ветерком и свежим бризом, они эфемерны и ненадежны… Черные – тягучие как вар, с горьким удушливым запахом, неистребимым, как предательство. Может, она пережила свои черные дни, отстрадала, отплакала, и теперь все будет по-другому, и она будет счастлива? Они будут счастливы и спокойны, вместе, как семья… Только в поезде Алена поняла, как устала. Не за последние дни: за все эти годы. Не от учебы и суматошной жизни в общаге. Не от зачетов и экзаменов, практик и коллоквиумов. Она устала от него . От того, кто делал ее самой счастливой – и самой несчастной. Как мало было хорошего! Как вообще было мало нежности, объятий, заветных слов! Как мало было любви… Отрывки, обмылки, осколки. И никогда, никогда она не прощалась с ним с легким сердцем. Всегда ждала чего-то плохого. Пожалуй, только те три дня – в странном доме у черта на рогах, в странный Новый год, – она была по-настоящему счастлива. Только три дня. Поезд медленно выбирался из города – когда-то любимого, а теперь ненавистного. Больше она сюда не вернется. Никогда. А Маринка приедет к ней, точнее, к ним, к чете Елинек, потому что теперь она пани Елинекова, вот так. Поезд прибавил ходу, и за мутноватым окном замелькали леса и пролески, поля и полустанки, деревеньки и дачные поселки… Алена уснула, уронив голову на жесткую подушку. Проснулась от запаха кофе. Не открывая глаз, сладко потянула ноздрями: к кофе прибавился запах теплого хлеба, колбасы и, кажется, сдобных булочек. Алена потянулась и открыла глаза. Так и есть, завтрак. Неужели она проспала всю ночь и ни разу не проснулась? Не раздеваясь и не умываясь, не почистив зубы, не приняв витаминки, не пожелав мужу спокойной ночи. За окном было светло, сквозь облака настойчиво продиралось летнее солнце. Матея в купе не было. Алена скинула одеяло, надела тапки и поспешила в уборную. Он стоял в коридорчике у окна и смотрел на пролетающий пейзаж. Он был здесь. Ее Матей, ее муж. И она облегченно выдохнула. Подошла и прислонилась к его спине. Почувствовала, как он замер, как напряглась его спина. – Иди умывайся, – не поворачиваясь, сказал он. – И давай завтракать, а то все остынет. Алена кивнула и, покачиваясь, ушла в глубь коридора. В купе, глядя в окно и попивая остывший, но все равно вкусный кофе, она впервые за долгое время испытала что-то вроде облегчения, успокоения, освобождения. Она свободна. От всей прежней жизни: института и шумных соседей общаги, магазинных очередей и неприветливой врачихи женской консультации. От косых взглядов и шепотка в спину, от сплетен, бесконечного ожидания. Она свободна от всего, что было там, в том городе, от плохого и хорошего, грустного и смешного, обидного и унизительного. От всего. Она едет домой. И она, кажется, счастлива… Нет, не так – она будет счастлива. Потому что впереди у них долгая счастливая жизнь. * * * И, собственно, эта жизнь началась. Надо сказать, все – абсолютно все: ее семья, семья Матея, даже ленивая и эгоистичная сестрица Данка, – носились с ней, как курица с яйцом. Все суетились, крутились, заглядывали в глаза, вздыхали, тревожились. Пытались уговорить съесть лишний, но, по мнению мам, самый полезный кусок. Осторожно и нежно гладили Аленин живот, прислушивались, как кувыркается-переворачивается младенец, и, конечно, дружно обожали и очень-очень ждали его. Мама ездила с ней по врачам, а папа даже выводил на вечернюю прогулку! Матей, возвращаясь с работы, обязательно приносил цветы, или огромный бордовый гранат, или невероятных размеров малину, маленькую куколку или ее любимое пирожное. Алена возлежала как царица, сложа руки на груди и глядя в темный, с проблесками от проезжавших машин, потолок. Впрочем, машины были редко: народ рано ложился спать. И вообще здесь, в Братиславе, жизнь была совершенно другой. Тихой, спокойной, размеренной. Алена слушала дыхание и сопение мужа, который спал чутко, тревожно, боясь задеть и нарушить покой. Но купленная родителями кровать была просторной, и Матей спал с краю, на расстоянии вытянутой руки. Алена думала о том, как и где проходили бы ее последние дни перед родами там, в Москве, если бы она осталась. И ей становилось страшно. «Не думать, не думать, – повторяла она про себя. – Не думать и не вспоминать!» Потому что так от этого становилось плохо, так больно и страшно, зачем она опять вспоминает, зачем? И почему это все не проходит, не отпускает, не проявляет к ней милосердия? Какое-то непрошедшее время, непроходимая боль… Но не думать она не могла. Где сейчас Левка, в СИЗО или уже на этапе? Наверняка прошел суд и вынесен приговор, и она не знает, сколько ему присудили. Она ничего про него не знает. Да и не хочет знать! Да и откуда, собственно? Из прошлой жизни она ни с кем, кроме Маринки и Луцки, не общается. А для них эта тема табу. А если Левка на свободе? Нашел хорошего адвоката, его вытащили из тюрьмы… Если он ищет ее? Вряд ли… Он знает, что Алена вышла замуж и уехала. Сам же написал: «пусть Ковачова уезжает». Какие унизительные, болезненные слова. Пусть Ковачова уезжает . Он распоряжается ее жизнью, он так решил. Он! Вот только это было ее решением. Где она была бы сейчас, сложись все иначе? В его родительской квартире с нелюдимым братом и такой же странной мамашей? Или в поместье , как он шутливо называл избушку, где они встречали Новый год? Наверное, там, где же еще. Он убедил бы ее, что в тишине и на свежем воздухе, им – ей и ребенку – будет прекрасно. Он умел убеждать. Или это она сама смотрела ему в рот, все принимая за чистую монету? Алена бы и не возражала, куда там… Села бы в лесу – и сидела помалкивала, одна, пока он, как деловой мужчина, решал свои дела. – Это, Аленький, женская доля – ждать своего мужчину, – шутил он. – Так было во все времена. С охоты, с войны. А Пенелопа – сколько она ждала своего муженька? Еще и от любовницы! А если бы понадобилось к врачу, если бы что-то заболело, если б стало плохо? Куда бежать, в какую сторону? Да и как? Нет, все правильно. Он выбрал свой путь, она выбрала свой. Их пути разошлись. Но эти слова – «передайте Ковачовой» – она не забудет. Никогда. Ей было хорошо здесь, в родной Братиславе. А ведь она почти изменила ей, влюбившись в чужой город. Здесь не было толп, очередей, спешки, торопливости, почти не было хмурых обиженных лиц, всегда готовых к хамству. Здесь, забираясь в переполненный автобус, не пинали локтями и кулаками, не осыпали матом. Да и переполненных автобусов тоже не было. За кусок колбасы не дрались, а если случайно задевали локтем или плечом, улыбались и говорили «препак» [6] . По воскресеньям они с Матеем шли в парк, сидели на лавочке, пили сок или ели мороженое. – А помнишь, – говорил он, – как мы ели его тогда, на Ленинском? Кажется, «Ленинградское», или я путаю? И было так холодно, помнишь? Алена, положив голову на мужнино плечо, притворно вздыхала: – Не-а, не помню. Матей удивлялся, но вопросов не задавал. «Забыла – ну и хорошо, – думал он. – Значит, так нужно». Странное дело: уже несколько месяцев они были женаты, а близости между ними до сих пор не было. Он не просил и уж тем более не настаивал. Алона беременна. Конечно же, он хотел ее, очень хотел, но… Что-то мешало. Мешало обнять, прижать к себе, проявить физическую нежность. Он знал, что вышла она за него без любви, переживая глубокую личную трагедию. Нет, он не считал, что поступил благородно. Он предложил помощь, поддержку, потому что давно, много лет, любил ее и страдал, видя, как она несчастна. А уж когда случилось все, что случилось!.. Когда взяли этого жулика, когда Матей увидел ее живот… Наверное, кто-то мог подумать, что он, Матей, воспользовался ситуацией. Девушка оказалась в беде, а он, проявив благородство, не обидел и себя, женившись по любви. Обычный корыстный поступок. Но нет. Он вовсе не думал о себе. И, честно говоря, совсем не был уверен, что она согласится. Скорее даже готовил себя к отказу. И уж точно не тешил себя иллюзией безоблачной совместной жизни. В одном он не сомневался: ребенка он точно полюбит. И откуда была такая уверенность? О том, что ребенок может оказаться точной копией отца, став ежечасным напоминанием, Матей старался не думать. Да и что он знал про Левку Царева? Невысокого, кряжистого, спортивного, широкоплечего. Такого обычного русского парня, сероглазого и светловолосого, немногословного, с каким-то шальным и пугающим огнем в глазах? Точно знал, что его, Левку, побаивались. Что ему завидовали – за то, что полно девок (и девок самых отборных), полно денег и кутежей. Знал Матей, что Левка не жадный, но деньги считает. Бывает щедр, а бывает скуп. Что носит не банальный «Супер Райфл» из местной валютки, а настоящие американские вранглеры , и ужинает в ресторанах, а не в институтской столовке. Пьет не портвейн, а хороший армянский коньяк. И тачка у него есть. Купил кооператив, и этому Матей верил. Левка был фарцой, но не мелким перекупщиком тряпкок и жвачек, а кем-то поважнее. Только чем он занимался на деле? Слухи ходили разные, а правду не знал никто. То ли машины, то ли валюта, то ли что похлеще. Понятно было одно: Левка вне закона. Поэтому одни сторонились и избегали его, другие – восхищались и ходили по пятам. Говорили, что по общаге шуршали, наводя справки, милиционеры, а может, и сам комитет. Беседовали с дружками Царева, с вахтерами, обитателями общаги. А вот Алону не тронули. Просто побоялись, потому что иностранка? Все знали, что у них был роман, а ее не задели. Хотя мало ли, с кем у Левки были романы… Они были из разных миров, Лев Царев и Матей Елинек, – два полюса, две абсолютные противоположности. Матей не презирал его, не восхищался и не завидовал, даже не ненавидел. Скорее, жалел. За что? Да черт его знает… За то, что вот так получилось. За что-то же Алона любила его… Лето пролетело как один миг: сон, свежие соки, прогулки, врачи. Мама и папа, по-прежнему кружившие над своей Алоной. Отец гордился старшей – не разочаровала. Вернулась с красным дипломом, вышла за хорошего парня, слава Мадонне, что не за русского, а за своего, земляка, да и внучка скоро родится. Все вовремя, как положено. И не спилась в Москве, и не скурвилась. Все сделала дочка как надо, но и он в нее верил. И зять ему нравился, и сваты нормальные, по крайней мере свои. А когда свои – это важно. Это самое главное – говорить на одном языке. Как в прямом, так и в переносном смысле. Алена не задумывалась о том, что у них с Матеем ничего еще не было. Они обнимались, целовались, он не был ей противен. Ей было даже приятно. Но теперь она постоянно думала о ребенке. Какой уж там секс, вы о чем! Хотя, если честно, не только о ребенке… Алена продолжала воображать, что было бы, останься она в Москве. В голове постоянно крутилось одно и то же кино – под названием «Итак, она осталась». И было оно многосерийным. Итак, она осталась. В первой серии Алена просит свидания, а ей не дают. – Вы ему кто? Невеста? Невеста – не жена, не считается. Не успели? Ну это, дамочка, не наше дело. Что ж не поторопились, пузо, вон, на нос лезет! Свиданий не разрешают, но передачи принимают. Раз в неделю или месяц Алена едет к черту на кулички, в Лефортово, стоит в длинной очереди, чтобы приняли. Теперь она хорошо разбирается, что можно и что нельзя. Сколько штук сигарет, сколько печенья и карамелек, сколько чая, соли и сахара. Белье, носки, тапочки, спортивный костюм. Лекарства, зубная паста, шампунь, туалетная бумага. Книги, канцелярские принадлежности. Все в прозрачных пакетах. Часами она стоит в нескончаемой очереди, руками поддерживая живот. Тянет низ, страшно тянет, опухли и болят ноги. Иногда ей удается посидеть, недолго, минут десять-пятнадцать, но и это счастье. Потом она плетется домой, еле-еле передвигая ноги, похожие на бетонные тумбы. На такси денег нет, потому что передачи. Алена доползает до дома и исполняет мечту: наливает горячий чай, отламывает кусок батона (резать сил нет), мажет его вареньем и наконец ложится в постель. Блаженство. Самое большое, которое она когда-то испытывала. Отходят ноги, успокаивается низ живота. Успокаивается малыш, утихает, он тоже устал… Вторая серия называется «Суд». Левка за решеткой, в клетке, рядом милиционер. Алена смотрит, стараясь встретиться с Левкой глазами – на долю минуты, ей много не надо. Он все поймет, она все успеет сказать. «Я люблю тебя. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. И наш ребенок тоже». Но Левка не смотрит на нее, вернее, не ищет глазами. Он думает, что ее нет? Вряд ли: она писала, что обязательно, непременно приедет на заседание. Тогда почему он не смотрит на нее, почему не ищет? Ему стыдно, и это все объясняет. Алена оборачивается – и видит его семью, мать и брата. Оба сгорбленные, с опущенными головами, как две нахохлившиеся мокрые птицы. Им тоже стыдно. Подойти к ним или не надо? Да и что она скажет им? – Здрасьте, я жена вашего сына! – У моего сына нет никакой жены, – буркнет старуха. И чудной брат засмеется. Героиня этого сериала ужасно, ужасно устала. Снова тянет живот и болят опухшие ноги. Почему? Она же сидит. Правда, сидит четыре часа, и все затекло. В зале невыносимо душно, это чувствует и ребенок: он так неспокоен, так сильно ворочается… Им надо на воздух. Просто необходимо на воздух. Еще им необходимо есть, пить, спать… Но до этого еще далеко. Алена слушает, что говорят прокурор, адвокат, судья. Но почти ничего не понимает. Она думает только о Левке, по-прежнему буравя его глазами. Потом судья – высокая, крупная, полная женщина с милым домашним лицом, удаляется. Алене кажется, что женщина с таким лицом не может быть злой. Наверняка у нее дети, а может, и внуки, внукам она печет пирожки, и они крутятся вокруг нее, такой доброй, уютной, домашней, пахнущей тестом и бульоном. Алена выходит в коридор и чувствует, как кружится голова. Она хватается за стену, крашенную темно-зеленой краской, и ползет вниз. Не дай бог упасть. Она удержалась, не упала, но ни один человек в коридоре не подошел, не спросил, нужна ли ей помощь, не дал воды, не поддержал за локоть. Почему? Люди шли мимо, бросая на беременную измученную женщину короткие равнодушные взгляды, и тут же их отводили. Наверное, у всех свое горе… На оглашении приговора Алена почти ничего не слышит: в ушах стоит монотонный омерзительный гул. Неужели подскочило давление? Давление – это опасно, очень опасно. А если что-то с ребенком? Из всего прочитанного и сказанного судьей с домашним лицом Алена услышала одно: – Осужден на восемь лет с переводом в колонию строгого режима. И дальше про подачу апелляции. Но Алена плохо слышит сквозь тот же гул. Почему нет рядом Маринки? Почему не приехала Луцка? «Ах да, – вспомнила героиня сериала. – Маринка уехала с новым возлюбленным в Таллин, а Луцка в Праге». Алена вдруг задрожала от мысли, что осталась совсем одна, в этом огромном чужом городе, в этой бескрайней непонятной стране. Его мать и брат? Не смешите. Они странные люди, да и кто она им – очередная девица сына? Стало так страшно, что захотелось кричать. Алена зажала рот рукой – и посмотрела на Левку. Он стоял, опустив голову, и лицо его было спокойно и равнодушно, как будто все это происходило не с ним. В зал он по-прежнему не смотрел. Сзади завыла женщина, и Алена поняла, что это мать. В изнеможении опустившись на жесткий деревянный стул, Алена закрыла глаза. Сил не осталось. Совсем. В голове было пусто и гулко. И там, в пустой и гулкой голове, крутилась одна-единственная мысль: как добраться до дома? На метро не получится, не хватит сил, и она просто рухнет на каменный пол. А дальше приедет скорая, и ее заберут в больницу. От падения и удара она потеряет ребенка. Ой, господи, что за мысли! Она сходила с ума. Но как дальше жить, Алена не знала. И вдруг она услышала: – Аленький! – и открыла глаза. Его уводили из-зала суда. Руки за спиной, на руках металлические скобки. Его уводят, а он повернул голову и зовет ее. Алена вскочила, рванула через ряд, зацепилась плащом, ударилась животом и закричала: – Левка! Я буду рядом! Я буду рядом с тобой, ты меня слышишь? Не поняла, слышал он или нет, – его уже вывели. Алена вышла на улицу, часто и глубоко задышала и наконец улыбнулась. Теперь она знала, как жить. Он позвал ее. В следующих сериях Левку этапируют в колонию, и она поедет за ним. Там они распишутся, и Алена снимет комнату в избе у какой-нибудь баб-Нюры. Потом она родит. Если успеют довезти, то в областной больнице. Но скорее всего – в баб-Нюриной избе. В лучшем случае в медпункте, под надзором крикливой фельдшерицы. Допустим, успели… Тогда в одной из серий Алена попадает в больницу – с ободранными стенами, кроватями с металлической сеткой, зассанным старым матрасом и огромными, с палец, зияющими дырами в оконных рамах. Дай бог, чтобы с ребенком все было в порядке, чтобы его не простудили, чтобы не уронили. И вот тогда, после всего, что пришлось пережить, укрывшись с головой одеялом, она наконец-то поспит. А вечером ей принесут тарелку остывшего пшенного супа, холодные слипшиеся макароны со страшного вида подливой и стакан бледного сладкого чая. Да, так кормят в поселковых больницах, об этом рассказывала Марина… А еще принесут на кормление ребеночка, и она впервые сумеет его разглядеть. Кто это будет – мальчик, девочка? На кого он, ребеночек, будет похож? Она попросит бумагу и ручку, но принесут карандаш, исписанный и тупой, однако письмо она все же напишет. «Ты – папа! – напишет она. – Мы стали родителями. Как назовем? Жду твоего ответа!» А если у нее будет мало молока? Ведь смесей тут нет. То есть бывают, но на прилавок их не выкладывают. Ей придется здорово переплачивать заведующей магазином, и где взять деньги? Дней через пять или шесть, если все будет в порядке, она вернется в свою комнату, к баб-Нюре, – которая вроде и полюбит ребенка, но все равно будет ворчать. Зато им дадут свидание. Пусть через месяц или два, но Левка увидит своего сына. Или дочь… А она увидит его глаза. И станет понятно, что все было не зря . Словно очнувшись, Алена мотнула головой, провела по лицу руками – жестом, будто снимающим паутину. Показалось, что страшно душно, она резко встала, распахнула окно и застыла возле него. Ну и фантазии у тебя, Алона…. Фильм ужасов, а не фантазии. Какую-то баб-Нюру придумала, и местную больничку, и заведующую магазином… Прямо сценарий! Алена обернулась, оглядела комнату и с облегчением выдохнула: она дома. В родительской квартире, на кровати с теплым пуховым одеялом, в комнате со шкафом, телевизором, тумбочкой, настольной лампой… И тарелкой с почищенным мамой яблоком. Она провела рукой по знакомым, таким родным обоям: на голубом фоне разноцветные, разных размеров, тропические бабочки. Какое счастье, что дома! Какое счастье, что этот страшный сериал, который она придумала, – плод больного воображения! Какое счастье, что она не осталась ! Алена заплакала. «Не ври, не обманывай себя. Ты лживая приспособленка, трусиха и лгунья. Ты чувствуешь себя счастливой? А может, наоборот? Ах да, ты же умеешь себя уговаривать! Вот теперь живи. Живи, а потом посмотрим, как оно вышло. Единственное, в чем ты точно права: дитя – это главное». 11 Девочка родилась в срок, не заставляя нервничать и без того нервную родню. – Чудесная девочка! – сказала румяная, как персик, педиатр. – Глаз не отвести! Пухленькая, глазастая, а какая крикунья! Кричит громче всех в отделении! Я очень люблю активных детей, а то есть такие слабаки, пищат как мыши и грудь не берут. – А наша? – с тревогой спросила новоявленная бабушка. – Ваша? – рассмеялась педиатр. – Ваша не берет: хватает! Ищет за полчаса до кормления! И кричит, кричит, требует! Поднесешь – хватает, как жадный щенок… Бедная мать! Грудь-то болит, да еще трещины… Дедушка с бабушкой переглянулись. Новообразованный дед кашлянул и строго спросил: – Когда мы можем их увидеть? – Так через полчаса и зайдете, как кормление кончится. На кормление мы не пускаем, – улыбнулась педиатр. Полчаса спустя дедушка с бабушкой осторожно, на цыпочках, зашли в палату. Алена спала. На ее бледном исхудавшем лице застыла гримаса усталости. Внучка лежала тут же, на пеленальном столике. Сытая девочка бодрствовала, водила глазками и, в отличие от замученной матери, выглядела очень довольной жизнью. Пани Ковачова подошла к ней и стала внимательно и пристально рассматривать. И что хорошенького нашла в ней доброжелательная румяная врачиха? Пани Ковачова ничего хорошенького не заметила. Обычная девочка, в меру упитанная, щекастенькая, с редкими бесцветно-серыми, мышиного цвета, волосиками, молочными серыми глазками, пуговичным, как у всех младенцев, носиком и круглым кукольным ртом. Обычный ребенок, ничего примечательного. Пани Эва отлично помнила своих только рожденных детей, Алону и Данку. Обе темноволосые, кудрявые, смуглые. С длинными, темными, загнутыми ресницами, прямыми носами и ярко-красными, как нарисованными, губами. Но если честно, особенно хорошенькой была Данка, младшая. Вот уж кто был похож на красивого пупса! Вся больница бегала смотреть на черноволосую девочку. Данка и выросла настоящей писаной красавицей, а старшая, Алонка, – милой, приятной, и все-таки довольно обычной. Пани Эва была человеком реалистичным. И знала, что красота ничего не определяет. Определяет судьба, написанная где-то сверху… Вот ее старшая разве что синими глазами хороша. Конечно, у нее еще и густые темные волосы, и отличная белая кожа… Но, если по-честному, – высоковата, угловата и совсем не кокетлива. А парня нашла – загляденье! И умница, и красавец, и смотрит на жену, как на принцессу. Младшая – Данка – красивая, стройная, хорошего роста. Ухажеров полно, а постоянного парня нет. «Господи, о чем я! Она же совсем девочка, наша Данка!» – отругала себя пани Эва и переключилась на внучку. Девочка широко зевнула, наморщила носик и, неожиданно громко, без всякого намека на недовольство, раскричалась. Тут же проснулась Алена: встревоженная, беспокойная, суетливая. Вскочив с кровати, схватила девочку и принялась укачивать. Отцу и матери просто кивнула. Теперь, когда она стала матерью, все остальные отошли на задний план – муж, родители, сестра… Впрочем, муж на первом никогда и не был, но эта участь его вполне устраивала. От больницы ехали минут двадцать. Молчали. – Жалко ее, – всхлипнула пани Эва. – Измученная, слабая. Пан Ковачов недовольно фыркнул: – Ну хорош! А у всех остальных не так, по-другому? Два дня как родила, а ты хочешь, чтобы она танцевала? – И он с осуждением покачал головой. – Да и помощников куча! Мы, Матей, Данка! Вспомни, как мы с тобой вдвоем!.. – Не придумывай! – возразила пани Эва. – Когда родилась Алона, приехала моя мама и прожила у нас пять месяцев. – Пять? – удивился пан Ковачов. – Всего пять месяцев? А мне казалось, пять лет. Поморщившись, жена махнула рукой. Юмор мужа ей никогда не нравился. – А когда родилась Данка, – вздохнула пани Эва, – тогда да, мы были одни. Но нам помогала Алона. И няня, между прочим! Няня гуляла по четыре часа, а за это время я переделывала все дела… И еще умудрялась поспать. Она задумалась, а через пять минут спросила: – Скажи, а ты понял, на кого похожа малышка? Мне кажется, – она замялась, – ни на кого. Алонка яркая. Матей красавчик. А девочка – бесцветная какая-то, белесая… Ни бровей, ни ресниц, ты заметил? Некрасивая девочка, – повысив голос, сказала она. – Как не нашей породы. – Да как ты можешь? – возмутился пан Ковачов и передразнил ее: – «Не нашей породы»! Нашлась графиня! Порода у нее, видите ли! Какая порода, Эва? Ты не забыла, откуда ты родом? Она хмыкнула, ничего не ответив. – Ребенок как ребенок, – продолжил пан Ковачов. – Обычный хороший ребенок. Тебе и врачиха сказала: прекрасная девочка! «Не похожа»… Я смотрю, у тебя сплошные красавицы! – Так же, как и у тебя, между прочим, – хмыкнула пани Эва и спросила: – Слушай, а Матей у Алоны был? Что-то она ничего не сказала. – Матей в командировке, – ответил пан Ковачов, – позавчера уехал. Жена качнула головой и усмехнулась. – В командировке! А мог бы и не ехать в командировку! Когда жена вот-вот родит… И, снова покачав головой, отвернулась к окну. Да глупости все это. Красивая, некрасивая. Яркая, неяркая. Была бы здорова их кроха, а все остальное – полнейшая ерунда. И куда ее понесло? Старость, наверное, а точнее – климакс. * * * Ни в какую командировку Матей не уехал. Соврал. Соврал, потому что боялся встречи с Алоной и новым членом семьи, родившейся дочкой. Его дочкой, как он обещал. Ему казалось, что ему все равно, КТО производитель этого ребенка. Пока ребенок, невидимый и незнакомый, был в утробе матери – его любимой женщины, так и было. А когда подошло время, Матей испугался и сбежал накануне родов. Подлость, трусость? Безусловно! Он повторял как мантру: – Мне нужно время. Сколько времени тебе нужно, храбрый Матек? Полгода, год, пять? Он не знал. Знал одно: ему страшно войти в палату к жене и взять на руки этого ребенка. Вдруг он похож на отца… Он снял номер в гостевом доме, в дальней деревушке у подножия Карпат. Расстояние от деревушки до дома было не таким уж большим, но расстояние между ним и Алоной сейчас было огромным. А если ребенок похож на отца и Алона, увидев это, вспомнит его и… Что «и»? Уедет в Москву? Прогонит – или разлюбит, будет просто терпеть? «Разлюбит. Ну, рассмешил». Матей криво усмехнулся. Разве она говорила, что любит его? Или обещала полюбить? Не было этого. А было одно: отчаяние, стыд и унижение брошенной беременной женщины. И еще непонимание, как дальше жить. На что, где? Отец ребенка в тюрьме, она оканчивает институт, из общежития ее попросят, а денег нет. Родителям сказать правду невозможно, это их просто убьет. Вот она и согласилась, понимая, что в Москве ей не выжить. Деньги на съем квартиры, деньги на ребенка, на еду… Надо было возвращаться домой – там семья, квартира, родители. Ужасное положение, можно сказать, кошмарное, лютому врагу не пожелаешь. И тут подвернулся он, очень удобный жених. Жених, готовый на все, лишь бы она была рядом. Взять с чужим ребенком, смириться с ее нелюбовью, только бы они были вместе, только бы с ним, только бы, только бы… «На что ты, Матей, подписался? Сам не понял. А сейчас, когда она родила, дошло, значит? И что дальше, что будешь делать? Скрываться в горах? А ты трус, Матей. Хорошо замаскированный трус. И обычная сволочь. Корчил из себя благородного, а на деле – дерьмо. Бедная, бедная Алонка! Как тебе не повезло! Один сволочь, второй… за что тебе это? Да нет, не ври, Матей, себе хотя бы не ври. Да ты рядом с ним… Никто. Потому что было что-то в этом Цареве, было. Чувствовалось, что он другой, особенный, не такой, как все. Сила духа в нем чувствовалась, наглая и настойчивая уверенность. Бесстрашие, наплевательство, сопротивление». Столкнувшись с Царевым взглядом – спокойным, считывающим, – любой ощущал, что он все про него знает. Даже мысли. Он моментально оценивал, и, скорее всего, не ошибался. И с ним считались. Все, от студентов до профессоров. Ему улыбались, кто заискивающе, кто – подавляя страх. Но всегда уступали дорогу. И бабы от него млели, от юных и бестолковых первокурсниц – до хорошо поживших и все понимающих буфетчиц и педагогинь. Увидев его, подтягивались, выпрямляли спину, вытягивали шеи, одергивали жакеты. Ходили слухи, что, когда Царев был первокурсником, в него влюбилась молоденькая лаборантка, недавно вышедшая замуж. Лаборантка влюбилась, развелась с хорошим мужем, ушла из его квартиры, сняла койку у какого-то деда и была счастлива. А когда Царь бросил ее, пыталась покончить с собой. Слава богу, откачали, да и вены по счастливому незнанию она порезала неправильно. Но сколько было разговоров, сколько сплетен! «А ведь его, этого чертова урода, никто в лицо не обвинил! Боялись – или считали, что ни при чем?» Почему его нежной и тихой Алоне попался именно он – этот жулик, фарца, простолюдин? Какая была в нем сила, какое притяжение? Ответов у Матея не было, да и вопросы были риторические. Ни перенимать, ни подражать, ни разгадывать магические секреты Матей не собирался. Да разве это возможно? Слышал однажды – не про Царя, нет, – просто в троллейбусе болтали две женщины. – От него так мужиком пахнет! – громко шептала одна. – Не пахнет: несет! С ног сшибает, понимаешь? Вторая вздохнула и покачала головой, в голосе послышалось разочарование: – А со мной такого никогда не было… – Бедная, – посочувствовала первая. – Не повезло… – А может, наоборот? – грустно пошутила вторая. – Вон как ты страдаешь! Матей напряг слух и чуть наклонился, чтобы услышать ответ. – Ни на миг, ни на секунду не пожалела! – страстно прошептала первая. – О чем ты, какие страдания по сравнению со всем остальным? Троллейбус остановился, открылись двери, а Матей все стоял и думал, что это значит – по сравнению со всем остальным? Тогда он остановку свою чуть не проехал: рванул к выходу, соскочил с верхней ступеньки, чуть не грохнулся. На улице выдохнул и рассмеялся: вот же придурок! Слушает каких-то теток, расстроился, что не расслышал, смешно. Совсем голову снесло от любви. От любви к его неповторимой Алоне, которая здесь стала Аленой. Матей прошелся по молодому, недавно высаженному парку (скорее даже леску), сорвал большую красную сыроежку. Понюхал ее, размял в руке хрустящую полую ножку, глубоко вдохнул и выдохнул. Посмотрел на темнеющее небо, на котором постепенно, одна за другой, загорались мелкие алмазные звезды, и пошел к отелю. Все, хватит прятаться. Да и смысл? От себя все равно не уйдешь, а он не подонок. Может быть, трус, но точно не сволочь. И вообще, не нужно откладывать казнь. Господи, какой же он идиот! Какую казнь, при чем тут казнь? У него радость – родилась дочь! Его Алона родила дочь, и у них все нормально! Он примет эту девочку, полюбит и станет ей самым лучшим отцом. Потому что главное – счастье и спокойствие любимой. А для этого он сделает все. * * * Матей еле прорвался в больницу, куда его не хотели пускать: еще бы, время посещений давно закончилось. – Ужин прошел, все готовятся ко сну. В общем, пан, приходите завтра. Девушка, терпеливо объяснявшая прописные истины, уступать не собиралась и начинала терять терпение. Уж как он ни уговаривал ее, как ни увещевал, как ни умолял, она была непоколебима. Молодая, неопытная… Пожилая бы точно пустила. Но не устраивать же скандал! Матей вышел из холла больницы, сел на лавочку и закурил. Курил он крайне редко, в минуты сильных душевных волнений. Домой идти не хотелось, но становилось прохладно, и он поднял воротник куртки. Дверь открылась, и на улицу вышла немолодая полная женщина в белом халате. Она села рядом, достала пачку сигарет и зажигалку, смачно закурила и посмотрела на Матея. – Чего сидишь? – поинтересовалась она. – Сторожем устроился? Ему вдруг стало смешно, и он объяснил свою ситуацию. Женщина докурила, бросила окурок в урну и со вздохом сказала: – Ну, пойдем, молодой папаша. Провожу тебя до палаты, полюбуешься на своих. Только недолго, слышишь? Мне тебя еще вывести надо. А что до этих, молодых, – она вздохнула. – Да что они понимают! Звонкие все да шустрые, а сердце еще не проснулось. Женщина провела его темными коридорами и боковыми, пахнувшими табаком, лестницами. На некоторых этажах было так тихо, будто закончилась жизнь. Но на этаже, где они притормозили, тихо не было: там пищали, кряхтели и орали младенцы. Матей стоял у палаты, не решаясь открыть дверь. Он обернулся на добрую женщину, словно ища поддержки. Она постучала пальцем по наручному циферблату, и Матей тихонько постучал – вдруг уже спит? – и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. В палате стоял полумрак, горел маленький стенной светильник. Его жена лежала с закрытыми глазами: спала, дремала? Матей тихо позвал ее: – Алонка, милая! Она тут же открыла глаза, увидела его, улыбнулась, заплакала и протянула к нему руки: – Матей!.. Они обнялись, и он поцеловал ее бледное усталое лицо, холодные руки, спрашивая: – Тебе холодно, ты замерзла? – А девочка? – всхлипнула Алена. – Ты возьмешь ее на руки? Матей вздрогнул, горячая кровь бросилась ему в лицо, обдала жаром, и он забормотал, быстро, рассеянно: – Да-да, ну конечно! А можно? Люлька с девочкой стояла в метре от кровати. Матей навис над ней, не в силах решиться. – Она же проснется, – беспомощно сказал он. – Я ее разбужу! Алена медленно покачала головой. Что это значило? Он не понял, но все-таки наклонился. Медленно и неловко поднял крепкий тяжеленький сверток, прижал к себе и снова посмотрел на Алену. – Тебе нравится? – тихо спросила Алена. – Она тебе нравится? Свет был тусклым, а ребенок запеленатым до подбородка, и на головке шапочка, сползшая по самые бровки. Разглядеть ее было нельзя, невозможно. Только почувствовать тяжесть, тепло и сладкий, неповторимый, молочный запах: запах младенца. Матей наклонился, вдохнул его, провел губами по теплой щечке, и тихо сказал: – Очень. Она мне очень нравится. А как иначе? Она же моя . Что он почувствовал, впервые малышку взяв на руки? Нет, не ослепительное яркое счастье отца, державшего свое продолжение. Не было и дикого биения выскакивающего из груди сердца. Матей не ощутил, что перехватило горло и стало трудно дышать. Ему не захотелось громко, по-идиотски, закричать во весь голос: «У меня родилась дочь!» Хотя это было бы простительно… Он не повторял жене, как заведенный, «спасибо за дочь», как делают многие. Просто молча смотрел на девочку, не вглядываясь и не пытаясь разглядеть ее личико, ее черты, сравнить ее схожесть с тем, с другим. Нет. Он просто испытывал нежность. Нежность к такому хрупкому, беззащитному созданию, рассчитывающему только на них, своих родителей, потому что ближе, роднее и сильнее никого не было. Они, эти люди, были теперь навсегда. В любой момент, в любую секунду готовые защитить, броситься на помощь, вырвать из лап неприятностей, взять их на себя. Оберегать, охранять и, осторожно направляя, быть всегда рядом. В детстве – на расстоянии вытянутой руки, а может, и ближе, просто чтобы слышать ее дыхание. А в юности и дальше – стоять за спиной: несгибаемо, вечно, пока не придет их печальный и естественный час. Но и тогда, в те черные дни, и даже потом, когда печаль понемногу отпустит, а горе отступит, – она все равно будет чувствовать их. Спрашивать мнения, советоваться, предполагать, как бы поступили они, ее родители, ее самые верные и надежные друзья. И вот тогда, спустя годы, когда пройдет целая жизнь, – наконец осознает и поймет, кем они были для нее. – Хорошенькая? – с улыбкой спросила Алена. – Нет, скажи! Она правда хорошенькая или мне кажется? Честно говоря, девочка ему показалась обычной, ничего примечательного. Ни длинных темных волос, ни круто загнутых ресниц, ни яркого, словно малинка, ротика. Она была славной, крепенькой даже на вид, и точно на ощущение. – Тяжеленькая такая посылка, – улыбнулся он. – Увесистая! Он понял, что жена разочарована: не таких слов она ожидала. Что значит – увесистая? И это все? Алена обиделась, но виду не подала. Кажется, мама думала так же… Ребенок и ребенок, лишь бы был здоров. Но Алене она казалась красавицей. Это они, родственники, ничего не понимают. А Алена уверена. Потому что видела других деток из соседних палат. Разве кто-то сравнится с ее дочкой? Матей все понял, спохватился, видя, как темная тень пробегает по Алениному лицу. – Да, настоящая красавица! – торопливо добавил он. – Не просто хорошенькая, а именно красавица! Ты что, сама не видишь? Алена закрыла лицо руками и счастливо рассмеялась. – Да нет, я вижу. Конечно, вижу! Но я знаю, что матери необъективны! Вот и хотела проверить, ну, подтвердить! «Глупенькая моя девочка, – подумал Матей. – Да кто же тебе, матери, скажет другое? Что девочка у тебя обычная, рядовой такой ребенок, да и вообще – о какой красоте можно говорить, когда ребенку три дня от роду? Здорова, и слава богу, а с красотой разберемся потом». Позже, уже бредя по ухоженному больничному парку, Матей размышлял: «Хорошо хоть, хватило ума не сказать „а на кого дочка похожа?”. Ну это еще впереди», – вздохнул он. Все впереди, и вопросы типа: «А на кого у вас похожа дочка? Ну надо же, ни в мать, ни в отца!» Он предвидел эти вопросы, так сказать, предвкушал. И его заранее передергивало. Только бы не на него, не на этого уркагана, не на Царя. Хорошо бы на Алонку: она яркая, темноволосая, синеглазая. Можно на тещу, та тоже вполне. На тетку Данку, та о-го-го. Или на деда – он не красавец, но мужчина видный, фактурный, на него до сих пор заглядываются дамы. Только не на того . Но надежда есть: его мышино-серые гены наверняка проиграют ярким генам Ковачовых. Но самое главное – самому не искать в ней черты биологического отца. Забыть о его существовании. Его просто не было. 12 Когда Матей полюбил ее как родную? Когда понял, почувствовал, ощутил, что Элишка – его дочь? Довольно скоро. Было две истории. Первая: в восемь месяцев Элишка подавилась. Засунула в рот пластмассовый шарик и начала задыхаться. Конечно, вызвали скорую. А до ее приезда пытались перевернуть ребенка вниз головой, стучать по спинке, поить… Ничего не помогало, дочка синела и задыхалась. Алена кричала, как кричит раненый зверь. Как кричит мать, видя умирающего ребенка. Все кончилось хорошо: злополучный шарик был вынут в одно мгновение, кажется, каким-то крючком, Матей помнил плохо. Девочке сделали успокаивающий укол, строго велели убрать все ненадежные мелкие игрушки, отчитали полуживых нерадивых родителей и вкатили невменяемой матери успокаивающий укол. Алена уснула. Дочка похныкивала, то засыпая, то просыпаясь. Плакала, отказывалась от воды и любимого киселя, снова засыпала, но спала тревожно и чутко: морщилась, постанывала, вскрикивала, дергалась, строила страдающие гримаски. Матей не спускал ее с рук. Алена проспала до позднего вечера, а пока он стелил дочке постель, грел молоко, подмывал и надевал памперс, кормил, пел песни и рассказывал сказки. На сказке малышка уснула. Он послушал ее дыхание, убедился, что оно ровное и спокойное, приоткрыл форточку, в который раз поправил одеяльце и наконец вышел из комнаты. Плюхнулся в кресло, и только тогда почувствовал, как безумно устал. Устал так, что не было сил поднять руку, встать из кресла, налить себе чай. Так в кресле и уснул. Разбудила его жена: всклоченная, перепуганная, обалдевшая. Она металась по квартире, бегала к дочке, зачем-то трогала ее лобик, то закрывала, то открывала форточку. Будила Матея, а пока он тер заспанные глаза, горько плакала, сидя рядом. Тогда он обнял ее – и сидели они так долго, час, два, три, пока за окном не начало светать. И в те часы он понял, что нет никакого чужого ребенка, а есть его дочь. Его дочь, его жена, его семья. Второй случай был, когда Элишке исполнилось три. Она слетела со ступенек – не с лестницы, какая там лестница, – три деревянные ступеньки дачного домика. Никто и не думал нервничать, пошла и пошла. Алена посмотрела на дочь и, даже не подумав о плохом, продолжила чистить картошку. Через минуту раздался душераздирающий крик. То, что девочка скатилась со ступенек, было пустяком, ерундой, – ну подумаешь, испугалась, испачкалась, поревела. Дело было серьезнее: в траве торчал невидимый кусочек камня – небольшой острый уголок крупной гальки. Этот уголок разбил дочкин лоб, место нестрашное, но кровавое – надбровье. Кровь лилась ручейком, заливая глаз, нос, попадая в рот. Матей схватил девочку, крепко прижал ее к себе и начал с ней кружить, как в танце, сильнее, еще сильнее, еще… Алена с трудом вырвала дочь из его рук, перепуганную, испачканную кровью, смешанной со слезами и соплями. – Дурак, – прошипела жена. – Вымыть и обработать, а не кружить, чтоб еще и затошнило! Матей растерянно кивнул, закурил, ушел в глубь участка и понял, что обиделся. Он же хотел только отвлечь, чтобы она… Нет, Алена была права. Но в те минуты он не подумал об этом! Он вообще ни о чем не подумал: только бы успокоить ее, только бы она улыбнулась! И вправду дурак… Когда он вернулся, Элишка – чистая, отмытая, с пластырем на лбу, с распухшим ртом и красными глазами, сидела на стуле и, всхлипывая, ела яблоко. Алена на него не глядела. Злилась. – Папочка! – закричала дочка. – А ты меня еще покружишь? И он, действительно балбес и дурак, кинул победный взгляд на жену. Конечно, он считал Элишку дочерью. Родной и самой любимой дочерью. И она отвечала ему взаимностью: бежала навстречу, караулила у двери, бросалась на шею, целовала. Обижалась, если он задерживался, плакала, когда уезжал в командировку… В общем, эта любовь была взаимна. Постепенно Матей перестал искать сходство с тем человеком. А когда перестал, его отпустило. Элишка была его дочерью. Его любимой девочкой, его куколкой, принцессой, зайчаткой, сладкой булочкой, – и все остальное было не важно. Матей не спал ночами, когда она болела. Возил ее к врачу. Ходил в парк на прогулки: сначала в коляске, а потом за руку. Дочка крепко держалась за его руку, и он млел от счастья. Он купал ее, покупал ей подарки, научился разбираться в девичьей одежде, читал на ночь сказки, плавал с ней в бассейне. Матей был рядом всегда и везде, и часто ему казалось, что он видит свои черты в этой маленькой девочке. Ну если не внешние, то внутренние точно. Он забыл лицо того человека. А вот проглоченный шарик и рассеченную бровь помнил отлично. И когда вспоминал, у него холодела спина.