Читаем Московский вальс онлайн бесплатно

Часть первая 1 В тот вечер муж не вошел – влетел. Алена с удивлением смотрела на его возбужденное радостное лицо. Что такое? Повышение в должности, прибавка в жалованье? Что может так возбудить и обрадовать спокойного, сдержанного человека? Обычно он приходил усталым: что поделать, не мальчик. Хотя, чего там – всего-то слегка за пятьдесят, и все же годы брали свое. Алена, как умная и опытная жена, с вопросами не приставала. По крайней мере, первые час-полтора. Ждала, когда он придет в себя – плотно поест, выпьет кофе, пролистает газету, переберется на диван к телевизору, пощелкает пультом, повозмущается мировыми событиями, расстроится от плохих новостей (хороших теперь было мало), а уж потом обратится к ней: – Аленка, ну что у нас нового? «Аленка». Иногда он звал ее так. Так, как звали ее в Москве – далекой, почти забытой Москве, – где она прожила свои самые счастливые и самые страшные дни: дни своего студенчества. Дни обретения новых друзей и нового, казалось, навеки любимого города. Самого красивого города на земле. Города, вошедшего в душу и сердце, навсегда изменившего жизнь и судьбу. И, как ни странно, радость и боль были так тесно связаны с этим временем и этим городом, что прекрасно существовали. Радость и боль. Навсегда. – Учиться в Москве? – удивилась она тогда. – Как это, папа? Уехать из Братиславы на целых пять лет? Уехать из дома, от вас? Алона расплакалась. – Нет, ни за что! Что вы такое придумали? Она плакала и качала головой: мол, и не уговаривайте! – Зачем мне это «прекрасное образование и потрясающая перспектива»? А что, здесь, дома, я не смогу получить хорошее образование? Советский диплом больше ценится? Ну и черт с ним! – кричала она. – Значит, мой, чехословацкий, будет цениться меньше! Зато я буду дома, рядом со своими близкими и друзьями! И, папа, прошу тебя: закрой эту тему. Ни в какую Москву я не поеду! Скандал был страшный. Следом заплакали мама и младшая сестра Дана. Все уговаривали отца забыть «эту дурацкую затею» и оставить девочку в покое. Но главным в семье был отец. Главным и упрямым – как осел, так говорила мама: если что вобьет в свою ослиную голову – ни за что не откажется. Вечером, у себя в комнате, сестры снова ревели. Не включая света, обнявшись, сидели на диване и поочередно всхлипывали, ругая отца. Потом к ним зашла мама, села рядом и обняла дочек. – Не делай трагедии, – сказала она, – отец хочет тебе добра! Да и потом: что тут плохого? Новая жизнь, новые впечатления! Говорят, Москва – красавица. Огромная, необъятная красавица! А театры, выставки, культурная жизнь? Сколько ребят мечтают учиться в Москве! Одна ты, дурочка, не можешь оторваться от старых привычек! – Дом, семья, друзья – это ты называешь старыми привычками? А разве не это самое главное? Я думала, ты будешь за меня! – с обидой сказала Алона. – А ты, как всегда, на его стороне. И у тебя, как всегда, нет своего собственного мнения. Папа, папа! Как скажет папа. Как решит папа. Папа знает лучше… Мам, вы так хотите от меня избавиться? – всхлипнула она. – Ложитесь спать, – махнув рукой, вздохнула мама. – При чем тут «нет своего мнения»? Просто я с ним согласна! С дипломом Московского института нефтехимии тебя с радостью возьмут на хорошую должность. Русский у тебя замечательный. Знаешь, как ценится советское образование? Ты талантливый химик, а у нас химфакультет слабенький, тебе там будет неинтересно. Это твое будущее, Алонка! Да и вообще ты глупенькая: у тебя же будет полная свобода! Ты только представь – никакого отцовского надзора, никаких «домой до десяти», никаких запретов на косметику, короткие юбки и челку до бровей! Мама лукаво улыбнулась. – Не знаю, лично я бы… – Она оглянулась на дверь и перешла на шепот: – Такой шанс ни за что бы не упустила! Учиться в Москве… – мечтательно повторила она. – Только дурочка может отказаться от этого! Да и потом, ты не будешь одна: там большое чехословацкое землячество, куча твоих соотечественников – умных и перспективных ребят. Там и найдешь жениха, не сомневаюсь! Мама хихикнула, снова посмотрев на дверь. – Кафе, танцевальные вечера… Музеи, театры, Алонка! А Ленинград? Эрмитаж, Русский! Ты же всегда интересовалась русской историей! А просторы, дочка! Сядешь в поезд – и едешь! Неделю, две, а страна не кончается! – Ладно, ты просто подумай. А там разберемся. Все, по местам: время двенадцать. Девочки молчали. Нарушила молчанье младшая Дана. – А ведь правда, Алонка! – вдруг сказала она. – Я к тебе буду приезжать. А на каникулы будешь приезжать ты! И папа не будет над тобой командовать. – Дана громко вздохнула. – И вся его опека перейдет на меня… Меня бы он ни за что не отпустил: я не такая, как ты. – А какая я? – удивилась Алона. – Тебе доверяют. Ты скромница. На танцы не бегаешь, с мальчиками не встречаешься. Отличница, спортсменка. В общем, ты кругом положительная, Алонка! К тебе и придраться не с чем. Папа всегда говорит: бери пример с сестры. Думаешь, приятно? Алона улыбнулась: – А ты, оказывается, обижалась… На что, Данка? Я же не специально хорошо училась, просто мне было интересно. И математика интересна, и история, и литература. Но больше всего химия. А на мальчиков не заглядывалась, потому что… Она вдруг замолчала, а потом выпалила: – Да потому что комплексовала! Я выше всех в классе: то шваброй обзывали, то пожарной каланчой, то телебашней. Вот и… – Она махнула рукой. – К тому же отличница, а значит – выскочка… Дана слушала сестру с изумлением. – А я тебе завидовала, – продолжала Алона. – Ты симпатичная, изящная, невысокая. Ты кокетливая, остроумная, всегда можешь ответить. Не то что я: вечно теряюсь… Смущаюсь, краснею, вжимаю голову в плечи – и только бы проскочить, скорее проскочить и выбежать на улицу… Алона смотрела в темное окно и не ждала никакого ответа. – А может, папа прав? – сказала она, подумав. – Вдруг я избавлюсь от своих комплексов? Поступлю в институтскую баскетбольную команду и буду как все, а? Еще и наглой стану, надменной! Подбородок кверху – и никого не вижу, а? И меня зауважают. – Да тебя и так зауважают, глупая! Ты умная и красивая. У тебя же ноги от ушей! Синие глаза и черные волосы… Ты начитанная и воспитанная – словом, достойный представитель своей страны! – засмеялась Дана. – Ну, что ты вылупилась? Что глазами хлопаешь? Да, ты представитель своей страны и должна этим гордиться! Ты едешь представлять Чехословакию! И за тебя, Алонка, не стыдно! Потом привезешь красный диплом – и страна будет тобой гордиться. Ну правда, не таких же, как я, посылать! Такие, как я, – усмехнулась Дана, – в первую очередь узнают адреса близлежащих баров, дискотек и прочих злачных мест. Закрутят романы, начнут прогуливать лекции, курить в туалетах и заваливать сессии… В общем, езжай, сестричка, езжай. Благословляю! И не забудь: на Рождество я у тебя! Это не обсуждается! – Разные ее девочки, – вздыхала пани Ковачова, – как от разных родителей. Старшая, Алона, с рождения была ангелом. Не ребенок – подарок Божий! А как младшая, Данка, родилась, так вместе с ней родились проблемы, тревога, беспокойство, неловкость и даже стыд. Данка дралась, отнимала игрушки, кидалась песком детям в глаза. Завидев ее, мамаши хватали малышню и убегали с детской площадки. – Пани Ковачова! Пани Эва! – неслось со всех сторон. – Да успокой ты своего чертенка! Пани! Ваша Дана сломала любимую дочкину куклу! Эй, мадам! Это не ваш ребенок в синей куртке? Не ребенок, а дьявол какой-то! Вы бы сходили к святому отцу! Пани Ковачова хватала младшую дочь и убегала домой. Дома давала волю слезам. За что ее наказал Господь? За какие грехи? Ведь они с мужем образцовая семья – ни скандалов, ни пьянок, ни измен. Первая дочь – золото, а вторая… Дерется, плохо ест, ломает игрушки. Орет и скандалит: попробуй зайди с ней в магазин! Причем в любой – продуктовый, одежный, не говоря об игрушечном! Истерики везде. Хочу то, купи это, ты жадина! Может и на пол упасть, и ногами засучить – типичная истеричка. Люди оборачиваются и качают головами. А ей, маме, стыдно, боже, как же ей стыдно…. Вот и бежит она опрометью, только б исчезнуть. А мужу не жалуется, не говорит. Заранее знает его ответ: сама виновата, избаловала. Вечером, узнав об очередном Данкином поступке, сам начнет читать лекции, а бубнить он может часами. Дочка зевает, канючит, еле стоит на ногах – что с нее взять, ребенок! А он – бу-бу-бу, да еще за руку дергает, мол, стой и слушай! Я из тебя человека сделаю! Бери пример со старшей сестры! – Алона! – кричит он. – Алона, где ты застряла? Алона появляется через три минуты, но отец недоволен. – Где ты застряла? – повторяет он. – Ты что, гонец за смертью? – Уроки делала, – лепечет Алона, – математику. – Подождет твоя математика! – злится отец. – Сестрой займись! Мать уже с ног падает, а этой хоть бы хны! Бери ее и втолковывай, что надо делать, чтобы стать человеком! Совсем распустилась! – Пап, да она маленькая, – отвечает Алона. – Что она понимает! – Что понимает? – Отец взбешен. – Она что у нас, дебильная? Тогда на учет – и в специнтернат! Поняли? – Он обводит глазами жену, старшую дочь и напоследок младшую. – А ей, похоже, все равно, посмотрите на ее наглую физиономию! Дане действительно было все равно: ну, побурчит отец и перестанет. Ну, лишит сладкого. Алона все равно принесет. И мама супом накормит, еда к наказанию отношения не имеет. А не накормит – опять же потихоньку принесет сестра. Сэндвич с колбаской, кусок курочки, помидорку… А конфеты и печенья есть у них к комнате, в тайнике. А тайник в пианино. Это придумала Дана. Алона тогда удивилась – она, мол, ни за что бы не догадалась! А все просто: открываешь широкую нижнюю крышку (там, где педали) – и прячешь что хочешь. Туда же, по соседству с печеньем и конфетами, отправился и старый папин ремень, которым иногда, если не видела мама, папа шлепал младшую дочь. Ремень был старый и вытертый, мягкий, как тряпка, к тому же без пряжки: пряжка была утеряна, но все равно было обидно, когда папа приступал к экзекуции. Правда, и экзекуция не очень-то удавалась – Дана петляла по квартире, как заяц, а потом пряталась за диваном, попробуй достань! А вообще-то с папой старались не связываться. Как начнет читать лекции! Бу-бу-бу, бу-бу-бу. Уснуть можно. Папа был занудой, но человеком хорошим: как все говорили – все для семьи. И семья их считалась положительной и даже образцовой. Мама – хозяйка и чистюля, папа – на приличной должности и при высокой зарплате. Дача, машина, девочки прекрасно одеты. В отпуск ездят на море, по выходным за город – в гости к бабушке. Мама нарядная, красивая, в узких брючках и светлой кофточке, в руках корзинка с провизией, прикрытая накрахмаленной салфеткой. А из-под салфетки вырывается запах – замечательный запах теплого пирога со сливой из бабулиного сада. Машина у папы блестит, переливается – нежно-голубая, ни пылиночки, ни царапинки: папа следит за машиной, полирует ее бархатной тряпочкой. И девочки чистенькие, глаз радуется, даже старенькие соседушки на лавочке перешептываются: сестры-то – в одинаковых платьицах, с большими бантами в косах, в лаковых туфельках! Куколки, а не девочки! Пани Ковачова вежливая, милая, всегда поздоровается, спросит про здоровье. А пан Ковачов – молчаливый, можно сказать, нелюбезный. Оно и понятно – начальник! Бабуля жила в Смоленицах, недалеко от старинного Смоленицкого замка. Вокруг Карпаты, и воздух такой, что, выйдя из машины, мама замирает и закрывает глаза. Наслаждается. К бабуле ездят с ночевкой, хоть папа и бурчит, что спать надо в своей постели. Мама делает «страшные» глаза и цыкает на папу. И тот, как ни странно, смиряется: бабуля для мамы святое. Пани Ковачова, для своих Эва, считала себя женщиной счастливой. Да и кто может возразить? Трехкомнатная квартира в хорошем районе Ружинове, машина, бабушкин дом в Смоленицах, который для них просто дача. Муж человек строгий, но порядочный: не гуляка и не пьяница, хороший отец. Ну а две девочки, Алона и Дана, ее главное счастье. Младшенькая, Данка, конечно, непростой ребенок – непослушный и слишком активный, но разве от этого она перестает быть любимой? К тому же Бог наградил старшенькой: вот, кто точно был ангелом! И глупо просить у Господа двух ангелов – ей, Эве Ковачовой, и так досталось с лихвой. У мужа был сложный характер. А у кого он легкий? Эва таких не встречала. Зато человек он ответственный, а для мужчины это самое важное. Да и ко всем можно приноровиться, к самым сложным и непредсказуемым людям, считала она. Но при одном условии: если есть ради чего . А у нее, Эвы Ковачовой, это ради чего, безусловно, было. * * * «Значит, все решено, – думала Алона. – Все решено за меня. Меня не спросили, преподнесли как факт: ты едешь в Москву». А разве она не взрослый человек? Разве она не может, не должна принять участие в обсуждении? Это же важно! И это касается именно ее, а не кого-то другого. Выходит, что ее мнение не имеет никакого значения? Получается, так… Все эти знакомые фразы – «папа знает лучше», «мы прожили жизнь», «своим детям мы желаем только добра», «потом ты скажешь спасибо» – она слышала часто. Но все предыдущие родительские решения были не очень-то важными, они не меняли Алонину жизнь, не поворачивали ее на сто восемьдесят градусов, поэтому она легко принимала то, что требовали родители, и в споры старалась не вступать. Например – перевестись в другую, лучшую школу, пусть и добираться до нее на сорок минут дольше. Или поехать летом в спортивный лагерь, хотя она рассчитывала на море с родителями… Или купить на зиму не легкую модную куртку, а теплую длинную дубленку, которой, по утверждению мамы, сноса не будет. А в дубленке она выглядит как взрослая женщина, и длинная, до середины голени, дубленка только удлиняла и без того высокую девочку. Но глупо было спорить и обижаться: дубленка стоила кучу денег и была в три раза дороже короткой модной куртки. На день рождения ей подарили портфель. Черный, из натуральной кожи, на золотых замках. С такими ходили солидные министерские дяди – зачем ей, выпускнице, дорогой и пафосный, бросающийся в глаза, портфель? Одноклассницы носили яркие легкие сумки, рюкзачки или пакеты с учебниками. Портфель оттягивал руку, и Алона шла в школу как на эшафот. Больше всего ей хотелось провалиться сквозь землю. Алона видела, какими насмешливыми взглядами ее провожают одноклассники, и в этот момент ей хотелось зашвырнуть дорогой и блестящий черный портфель подальше, да хоть за забор. Или за облака: чтобы он летел, крутился в воздухе, а потом свалился в кучу вонючего тухлого мусора. Может, сделать вид, что она его потеряла? Или что украли? А что, это мысль! Но как неудобно перед родителями, которые потратили кучу денег… Но с того дня появилась мечта: чтобы портфель действительно украли, банально сперли. И Алона небрежно швыряла портфель на подоконник, на скамейки, но портфель никому не был нужен – никто на него не зарился. – На черта ты носишь такую тяжесть? – как-то спросила ее одноклассница. – Папа подарил, – тихо ответила Алона. Одноклассница пожала плечом: – Ну и что? Тебе же неудобно, а не ему! Скажи, что тяжело таскать, и вообще, он какой-то… – одноклассница на минуту задумалась. – Неуместный. Даже мальчишки с такими не ходят! Оставь его, возьми легкую сумку. Сейчас модно холщовые, как у меня! И она похлопала свою легкую серую полотняную сумку. – Папа обидится, – вздохнула Алона. – Он же хотел как лучше. Одноклассница смотрела на нее с сожалением. – Ну-ну, – сказала она. – Ты и дальше будешь слушаться папу? Алона пожала плечами. – Ну ты и дура! – засмеялась одноклассница и пошла прочь. С того дня Алона стала ей неинтересна. Впрочем, и всем остальным она тоже была неинтересна. Молчаливая скромница, отличница – что там у нее в голове? На вечеринки не ходит, танцами не увлекается, на переменах застывает с книгой. На заднем дворе не курит, и парни ее не интересуют, да и одевается странно, не как современные девчонки. В школу ее подвозит папаша – видно, тот еще чувак: в строгом черном костюме и всегда при галстуке, наверняка какой-то чиновник. Дома у нее никто не был. День рождения у Ковачовой летом, так что никому побывать у нее не довелось. Вот младшая сестра у нее вроде нормальная, симпатичная, бегает на переменках, ржет во весь рот. А старшая ее, беднягу, отлавливает, хватает за руку и начинает отчитывать. Шепчет что-то, а сама красная, как сваренный рак. Стыдно ей за сестру. А чего стыдного? Вся малышня на переменах носится как ужаленная, все орут, тоже мне событие! Да, странная эта Ковачова. Вроде и симпатичная, синеглазая, волосы красивые, черные, с отливом. Носик милый, вздернутый, с конопушками. Ротик бантиком, брови как нарисованные, но все равно желающих на нее нет. Потому что странная. Непонятная. Пресная. А зачем непонятные, когда есть куча понятных? «Чего я боюсь? – спрашивала себя Алона. – По русскому я в классе лучшая». Да нет, все понятно: кто б не боялся? Чужая страна, чужой язык. Как ее примет Москва? Говорят, люди там нетерпеливые, хамоватые и вечно куда-то спешат. Это нормально – большой город, большие расстояния, всем надо успеть. Да и с продуктами там непросто, Алона слышала, что за всем жуткие очереди. Правда, в институте есть столовая, и, говорят, хорошая. Но Алона не привыкла есть в общепите. Еще говорят, что иностранные студенты могут посещать магазин при посольстве и покупать знакомые продукты. Кажется, пару раз в месяц, но это не точно. А готовить эти самые знакомые продукты? Алона не умеет готовить, совсем не умеет, потому что всегда готовила мама. Но не это волнует ее, не еда. Говорят, что иностранца селят к советским студентам – ну да, дружба народов. К тому же иностранный студент быстрее учится русскому языку, а он сложный, хоть и есть в словацком и чешском знакомые слова. Да, еще ведь курсы и дополнительные занятия по русскому… А еще говорят, что у них очень дружное землячество: ребята помогают девочкам, не оставляют новичков, и вообще все не так страшно. Зачем она так удачно написала ту самую конкурсную работу по химии, после которой ее признали самой сильной ученицей города? Наверное, это и сыграло роль в предложении об учебе в Москве… Ни одной ошибки, нестандартное решение сложных задач. Вот ошиблась бы пару раз, напортачила, и ничего бы этого не было… Но разве она знала о последствиях? И разве могла написать по-другому? Оказалось, что в Москву едут еще два соотечественника, парень и девушка: девушка едет поступать в театральный (по слухам, у нее необыкновенные способности), а парень – художник и едет учиться в главном художественном училище Москвы. Может, подружатся? Будут хоть два знакомых человека, два земляка… Поезд отходил вечером. Провожали Алону всей семьей. Данка хлюпала носом, терла красные от слез глаза и бросала на родителей ненавидящие взгляды. – Бросаешь меня на съедение волкам? – прошипела она. – Как я с ними справлюсь? Они же меня совсем умучают, представь, а! Со свету сживут! – А ты закончи школу и уезжай в Прагу! – шепнула в ответ Алона. – Поступи там и…. Данка замотала головой: – Меня не отпустят, я же не ты. Мне нет доверия. Папа сказал, что будет держать меня на коротком поводке, представляешь! И не отпустит до самого замужества! А потом и мужа предупредит, что за мной глаз да глаз! Вот позор! И вообще, Алонка! Я не хочу учиться, не хочу получать образование! Зачем мне это? – А что ты хочешь? – испуганно спросила сестра. – Сразу замуж? Дана расхохоталась и поймала на себе обеспокоенный взгляд отца. – Ну, это не сразу, лет через пять! А пока уеду в Прагу, пойду работать. Может, выучусь на косметичку или парикмахера, а может, на продавца в магазине косметики! Сниму квартиру, а уж потом буду искать жениха, чего торопиться? Хочу свободы, воли хочу! И Данка мечтательно прикрыла глаза и раскинула руки. – К тебе приеду! Может, там найду жениха! Или ты мне присмотришь, а, Алонка? – Да ну тебя, – буркнула Алона, косясь на родителей. В эту минуту раздался сигнал – объявили, что посадка в поезд номер пятьсот сорок четыре Братислава – Москва открыта: просьба предъявить билеты и заходить в вагоны. Алона вздрогнула, испуганно посмотрела на маму и шагнула к вагону. Папа внес чемоданы и устроил их в отделении под полкой. Сумку с провизией мама примостила под столиком у окна: там было прохладнее. Алона плюхнулась на полку и закрыла лицо руками. Мама и Данка обняли ее. Отец говорил о чем-то со старшим проводником. – Все будет хорошо, – шепнула мама, – я тебе обещаю. И не забудь: хорошенько поешь, слышишь, Алона? И в который раз начала перечислять, что в сумке с едой. Алона ее не слушала. Сердце бухало, как колокол. – Ты трусиха, – шепнула ей сестра. – Ох, как бы я хотела быть на твоем месте! Монотонный голос диктора объявил, что провожающие должны покинуть вагон. В эту минуту в купе влетела девушка. Девушка выглядела странно. Ярко-рыжие, в красноту, волосы, на глазах стрелки до самых висков, оранжевая помада, ногти в темном, почти черном лаке. Джинсы клеш с несвежей бахромой, майка с огромным вырезом спереди и сзади, и еще куча колечек, браслетиков, цепочек и кулончиков, которые мелодично позвякивали при любом движении. Она закинула красный рюкзак на верхнюю полку, плюхнулась на нижнюю, напротив Алониной, и выпустила огромный надутый пузырь из бабл-гама. Пузырь надулся и со звуком схлопнулся, оставшись на губах. Но моментальным привычным движением рыжеволосая сняла его языком, показав ослепительно-белые зубы и наконец кивнув: – Луция, – сказала она. – Можно Луцка. – Алона, – прошелестела растерянная Алона. Луция окинула взглядом соседкину семью и слегка скривилась. Зашел папа и, увидев Луцию, вместо ответа на ее приветствие побагровел. Но Луция не обратила на это никакого внимания. Всхлипывая и лепеча о приятной дороге, продуктах и звонках, мама тоже бросала недоверчивые взгляды на Луцию, которой все было по барабану. Луция с удовольствием листала журнал. Папа стоял в коридоре и поторапливал. Алона и Дана обнялись – и все наконец вышли. Алона смотрела в окно. Папа, не оглядываясь, шел к выходу, и было понятно, что он расстроен и даже зол: это чувствовалось по его резкой походке. Мама махнула Алоне и поспешила за мужем. На перроне стояла зареванная сестра, провожая глазами поезд, пока он не скрылся из виду. 2 Реветь было стыдно. Алона села поудобнее и достала книжку. О чем говорить с этой странной девицей? Неужели она и есть будущая актриса уникального дарования? Чудеса, да и только. Через пару часов Алона проголодалась, но есть одной ей было неловко. Рыжая соседка спала и даже похрапывала. Алоне стало смешно. Достав сумку с провизией, она разложила на столике куски жареной курицы в сладкой красной паприке, копченый овечий сыр, банку с любимым картофельным салатом и коробочку с ореховыми рогаликами, которые назывались «Братиславские». В фольге лежал хлеб с тмином. Мама не забыла положить и квадратную льняную салфетку с бабулиной вышивкой. Глядя на салфетку, Алона всхлипнула. Достала вилку, нож, пластиковые стаканчики и бутылку томатного сока, который очень любила. В отдельном пакете лежали два розовых яблока и две золотисто-янтарные груши, все из бабулиного сада, из любимой Смоленицы. И тут Алона не сдержалась и разревелась, закрыв рот рукой, – ах, как же стыдно… Несмотря на все ухищрения, соседка проснулась и села на койке: смешная, с всклокоченными волосами, размазанной тушью и помадой, похожая на потрепанного клоуна. – Ух ты! – хриплым от сна голосом вскрикнула она. – Столько жратвы! Она громко сглотнула слюну и потерла руки. – Ну что, приступим? – И, схватив куриную ножку, тут же откусила большой кусок. – Не возражаешь? Алона не возражала. Обглодав ножку, Луция хлопнула себя по лбу: вот же дура! И полезла в рюкзак. – Забыла, – сказала она, стащив рюкзак с верхней полки. – У меня тоже жратва! Правда, не такая, как у тебя, не домашняя… Зато самая вкусная! И, бросив на столик палку копченой колбасы, уселась по-турецки. Колбаса была острой, об этом говорил ее насыщенный красный цвет. – Не любишь? – спросила Луция. Алона пожала плечами: – Не знаю, мы дома колбасу не едим. Мама говорит, вредно. Луция во весь голос расхохоталась. – Жить вообще вредно, не слышала? Да и чего там вредного? Острота? Острое полезно, убивает микробы. А как вкусно, м-м-м! Попробуй, мамы сейчас рядом нет! И вот интересно, – Луция сдвинула брови, – а чем вас кормили? Кашками и супчиками, да? Могу себе представить! «Хамка. Ест приготовленное мамой и еще ржет как кобыла. Ладно, ссориться не буду, дорога длинная. Но какая невоспитанная девица! Фу, противно. И ест руками, и пальцы облизывает. Посмотришь на нее – и есть расхочется». И Алона отвернулась к окну. – Знаю я таких правильных девочек! – усмехнулась Луция. – С виду паиньки, а в душе чистый ад! Только и думают о том, чтобы… Алона не дала ей договорить. – Чтобы что? – выкрикнула она. – По себе судишь? Луция покачала головой: – Нет, просто видела таких, как ты. При первой возможности бросались во все тяжкие, пили как лошади, трахались налево и направо… В один миг, вырвавшись на свободу, творили такое! И не остановить, не удержать. В общем, готовься. Скоро свобода, никаких предков рядом и никакого контроля! Ух, полетишь с самой высокой горки! Только смотри, не разбейся! Без опыта сложно. – Ты ничего про меня не знаешь, – спокойно ответила Алона. – Тем более – что у меня внутри. Судишь всех по себе, а люди разные. И вообще, – она усмехнулась, – ешь мою еду, а говоришь гадости! – Еду пожалела? – удивилась Луция. – Так все равно все бы назавтра стухло. А чего сама не ела, из-за меня? Я тебе настроение испортила? «Дура к тому же, – подумала Алона. – Что с ней говорить». Она аккуратно завернула остатки еды, убрала их в сумку, расстелила постель, переоделась в пижаму, заплела волосы в косу и легла. Соседка еще долго чем-то шуршала, пару раз выходила в коридор, в купе запахло косметикой, лосьоном и кремом, – и вот наконец улеглась и она. – Спокойной ночи, – сказала Алона. – И тебе сладких снов, – буркнула та. Через пару минут Луция уже сопела. А вот Алоне совсем не спалось. «Хамка и грубиянка, раскрашенная развязная кукла, – не могла успокоиться Алона. – И как она поступит в театральное училище? Говорят, там конкурс пятьсот человек на место! А уж в России красивых девушек море! А здесь – ну никакой красоты! Рот до ушей, глаза уползли к вискам, нос курносый. Да и как там что разглядишь за тонной косметики! В цирк ей надо, рыжим клоуном, а не в театр! Наверняка и талантами Советская страна не обеднела. Очень странно, очень. Ну и бог с ней, завтра распрощаемся и больше никогда не увидимся. А жаль, я думала, что моя соседка окажется нормальной девушкой и у меня в незнакомой Москве будет подруга…» Алона вспоминала дом в Смоленицах и квартиру в Братиславе. Уютную кухню со шторами в незабудках, большой цветной телевизор в гостиной и удобный диван, где они помещались втроем – мама, Данка и она. Папа сидел в глубоком кресле и цыкал на девочек, что они мешают слушать. Девочки прыскали, но замолкали. Мама вязала свитер или платье, папа шуршал газетами, пахло кофе, ванильными булочками и теплом. Пахло домом, а что может быть слаще запаха дома? Алона повздыхала, всплакнула и повернулась к стене. Поезд шел ровно, подрагивая на стыках, то притормаживая, то набирая скорость, яркие фонари придорожных станций на мгновение освещали купе, но тут же все гасло, и поезд вновь погружался в темноту. Что ждет ее там, за всеми этими километрами, полустанками, городами и городками, полями и лесами, мимо которых они проносятся? Вскоре Алона уснула. Проснулась она рано, потому что поезд резко затормозил. Алона поняла, что это остановка. Может, граница? Алона посмотрела в окно. Ничего не понятно: длинное желтое здание без опознавательных знаков, по перрону пробежали несколько мужчин в военной форме – не разглядеть, еще свои или уже чужие. – Граница! – объявила проводница. – Приготовили паспорта! Граница, проверка! Потом доспите! На часах было шесть утра. – Эй, – сказала Алона соседке. – Эй, просыпайся! Граница! Луция заворочалась и что-то заворчала. В коридоре послышались громкие шаги. В дверь постучали и тут же открыли. На пороге стояли чехословацкие пограничники – два молодых парня. Увидев сонных девушек, они разулыбались. Было видно, что они с удовольствием поболтали бы с девчонками. Алона, натянув одеяло до подбородка, протянула паспорт, мечтая об одном: чтобы эти симпатичные и милые ребята поскорее ушли. А сонная Луцка, протирая глаза, села на койку, спустила ноги, ничуть не стесняясь своей «полуголой», на тонких бретельках, майчонки и голубых шелковых трусиков. Смутились и Алона, и ребята, а Луция долго копалась в рюкзаке, чертыхаясь, и наконец выудила свой паспорт. – Поспать не дают, – бурчала она, абсолютно не робея перед представителями власти. Паспорта проверили, и Алона поймала взгляд одного из пограничников: покрасневший как рак, тот пялился на длиннющие стройные и красивые Луцкины ноги, на ее крепкую круглую маленькую грудь, на ее живот с ровным темноватым пупком, в котором торчало маленькое серебряное колечко. – Все в порядке, – смущенно буркнул он, положив паспорта на столик. – Но укладываться не советую: сейчас придут советские пограничники! Луция выругалась, легла и закуталась в одеяло. Ей, кажется, было плевать на советских пограничников. А Алона, как только закрылась дверь, тут же вскочила, протерла лицо влажной салфеткой, причесала волосы и надела спортивные брюки, лифчик и майку. Аккуратно застелила постель и села у окна. Почему-то дрожали руки. И снова в коридоре раздались шаги и послышались разговоры. Теперь это был не чешский и не словацкий язык. «Русский, – поняла Алона. – Мы въезжаем на территорию СССР». Стало так тревожно, что она крепко сжала дрожащие руки. По спине потекла струйка пота. «Вот и все, я в СССР. И почему мне так страшно? Это же самая лучшая в мире страна! Страна, первой построившая социализм, страна, спасшая мир от фашистов, страна, где все равны и царит всеобщая справедливость! Чего я боюсь? Да ничего! Просто я страшная трусиха, трясусь по любому поводу. А пример надо брать с этой, – она глянула на уютно спящую Луцию. – Вот это нервы и самообладание! На все плевать, даже на пограничников!» Дверь открылась, и возникли два молодца, очень похожие на предыдущих. Один из них – высокий, светлоглазый, с белесым чубом, падающим на глаз, – широко улыбнулся и громко сказал: – Хорош ночевать! Алона не поняла, но инстинктивно вздрогнула. От его окрика проснулась и Луция. Неохотно повернулась, широко зевнула и протянула: – Опя-я-ять? С недовольным видом она села, взяла со стола паспорт и с кривоватой улыбкой протянула чубатому. Тот листал документ, долго сверял фотографию с оригиналом, хмурил брови, снова листал, а потом улыбнулся и протянул паспорт владелице. – Чего в Москву-то? – спросил он на русском. На русском же услышал ответ. Луция скорчила гримаску и выученно, по слогам, отчеканила: – На о-бу-че-ни-е! – Хорошее дело, – усмехнулся чубатый. – На кого учиться-то? Луция не поняла и пожала плечами. Чубатый небрежно открыл паспорт Алоны, тут же хлопнул печать, козырнул и буркнул: – Удачи! И молодцы вышли из купе. Алона громко выдохнула. Оказалось, что ничего страшного: парни как парни, улыбаются, шутят. Луция зевнула и спросила: – Чего он болтал? – Спрашивал, на кого едешь учиться, – ответила Алона. – А ты русский знаешь? – удивилась соседка. – В школе учили, – ответила Алона. – А вы разве нет? Кажется, во всех школах был русский. – Может, и был, – равнодушно ответила та. – Только я не ходила. Думала, зачем мне русский? Сейчас бы вот пригодился… Я вообще много пропускала. Болела много. Алона кивнула, но уточнять ничего не стала. Не очень-то интересно. Поезд стоял несколько часов. Пограничники ходили вдоль поезда, бродили по вагонам, курили на перроне, куда-то бегали, возвращались, – но и это закончилось. По коридору прошла проводница. – Все, скоро двинемся! – повторяла она, стучась в закрытые купе. – Кто хочет чаю и кофе? Ох, как хотелось горячего кофе! Большущую чашку, а туда четыре ложки сахара! Да с мамиными ореховыми рогаликами! Алона достала любимую чашку – синюю, в желтых звездах, и пошла к проводнице. – И мне прихвати! – крикнула вслед Луция. «Ага, ни “спасибо”, ни “пожалуйста”! Интересно, где ее воспитывали? Пусть поднимается и сама идет за кофе! А то нашла прислугу! Невоспитанная нахалка». Но по доброте душевной кофе соседке взяла. Они сидели друг напротив друга и во все глаза смотрели в окно. За ним другая страна – интересно же! Но пока ничего интересного не было. Мимо проплывали поля и речушки, серебрившиеся на только взошедшем, еще беловатом солнце. Сверкали зеркальной гладью озерца, темнел густой еловый лес. Все так же, как и у них, на родине. Пока все так же. Но после Польши и Чехословакии деревни оказались другими. Домики низкие, темные, а заборы во многих местах высокие, но покосившиеся и некрашеные. Палисадники заросшие, неухоженные. Да, деревня очень отличалась от той, которую они видели на родине. Алона вспомнила Смоленицы, и ей стало грустно. Теперь она хорошо разглядела свою соседку, благо та наконец предстала без боевого раскраса. «А она красивая, – подумала Алона. – Лицо тонкое, нежное. Кожа фарфоровая, прозрачная, глаза с бирюзовым отливом, высокий чистый лоб… Словно девушка с полотен девятнадцатого века». Ох, если бы не красно-рыжая грива! Но сейчас волосы были забраны – и взору открылось прелестное, нежное и грустное лицо. – А кто тебя провожал? – спросила Алона. – Прости, я просто не видела. Луция грустно усмехнулась: – Да никто. Я сирота, детдомовка. С года в детдоме. И где мои так называемые родители, не знаю и знать не хочу! Пьянь деревенская, бутылка дороже ребенка, зачем мне они? – Прости, – пролепетала Алона. – Прости, я не знала. Луция небрежно махнула рукой. Но в глазах блеснули слезы. Вот оно как… А Алона думала, что она просто девочка-оторва: интернат, ранее взросление, выпивка, сигареты, мальчики. Свобода, о которой так мечтали все юные люди. Без претензий, долгих и нудных лекций, дурацких разговоров о девичей чести, страшилок и пугалок. Свобода – не только от вечного занудства, называемого воспитанием, а от всего. Во всем! В одежде, музыкальных пристрастиях, прическе, выборе друзей… Во времени, наконец! Никаких ограничений, вроде «домой ровно в девять, и ни минутой позже». Или: «С кем ты идешь, из какой она семьи?», «А мальчики, там будут мальчики?». Этот контроль и недоверие вызывали только одно – стойкую злость. Хотелось закричать: «Вы что, меня не знаете? Не знаете, как я учусь, не знаете о моих победах? Не в курсе, что я в городской команде по волейболу? Не знаете моих подруг наперечет?» Впрочем, какие там подруги, настоящих подруг у Алоны не было. Да и чем с верной подругой делиться? Делиться было нечем, только обидами на родителей. Кому это интересно? Была сестра – она же, наверное, и подруга. Но и сестра посмеивалась над Алоной: говорила, что ее сломали, а вот она, Дана, хотя бы сопротивляется. Только сопротивление заключалось в том, что короткую юбку она запихивала в сумку, а переодевалась в подъезде. Там же и красилась. И так же боялась отца. – Интересно, какая она, эта Москва? – тихо спросила Луция. – Говорят, огромная – с одного конца до другого пару часов, представляешь? А я, кроме Крумлова и Братиславы, нигде не была. В самом детстве нас возили в Прагу, на экскурсию, но я тогда заболела и мне было не до красот. Спала все время, даже из автобуса не выходила. Потом еще на какой-то курорт возили: озеро, деревянный дом, неудобные кровати, куча москитов. Мы ходили покусанные и расчесанные до крови, то еще удовольствие… А нескольким нашим повезло, их отправили в «Артек»! Знаешь, что такое «Артек»? Алона мотнула головой: – Кажется, слышала, но не помню. Луция небрежно махнула рукой, типа, эх ты. – «Артек» – это лагерь на берегу моря! Огромный лагерь на тысячи человек! В основном, конечно, советские, но много и иностранцев. Отбирают по успехам и немножко из сирот, но тоже отличников. Как понимаешь, я не попала, – засмеялась она. – Но ребята рассказывали такое! И Луция сделала большие глаза. – Какое? – заинтересовалась Алона. – Что-то страшное? – Дурочка ты, – вздохнула соседка. – При чем тут страшное? Прекрасное, а не страшное! Песни под гитару, концерты, народные танцы в костюмах… Костер по ночам, а вокруг костра – огромного, до неба! – все собираются и разговаривают, поют, танцуют… Но самое главное – море! Прикинь, они купались в море! И ракушек набрали, потом нам раздавали. Я в своей ракушке иглой сделала маленькую дырочку и носила на веревочке, представляешь? Алона кивнула. Ракушка на веревке, бедная Луцка. А ей на четырнадцатилетние родители подарили золотые сережки и тоненькую цепочку с буковкой «А» – первой буквой ее имени. А в пятнадцать – настоящие взрослые японские часы. А в шестнадцать… В шестнадцать они поехали на неделю в Париж – вот такой был подарок. Но об этом она, разумеется, умолчала. – Перед моим отъездом братец явился. Старший, Вроцик. Всем же сообщили, что я еду в Москву! Вот он и сообразил, что мне денег дадут. И тут же явился, гад. Идет, шатается, вот-вот рухнет. Морда синяя, под глазом фингал. Брюки драные, на ногах резиновые шлепанцы… Короче, стыдоба. Стоит и ноет: есть, типа, нечего, голодаем, пожалей. Пить – есть на что, а есть – нет! А у него, между прочим, двое детей. Канючит, ноет, противно… А я понимаю, что деньги-то мои не на детей пойдут, а на пьянку! Ну и послала его подальше. А перед этим сказала: отдай детей в интернат, придурок. Там они голодать не будут. А он – нет, никогда, я не сволочь какая-то! Ну и поковылял обратно. Все они, эти родственнички, позор мой и страх… Алона молчала. – А знаешь, какая у меня мечта? – вдруг оживилась Луция. – Выучиться и остаться в Москве! Найти там хорошего парня, например режиссера, выйти за него замуж и остаться! На черта мне возвращаться? Ничего у меня там нет, даже угла своего, да и подальше от этих родственничков, правильно? Алона кивнула: – Конечно, правильно. И дай бог, чтобы все сложилось! – Но еще надо поступить, сдать два экзамена. У нас, иностранцев, другая программа. Потом получить комнату в общежитии – и обязательно заработать стипендию! Ну здесь уж я постараюсь, не сомневайся! Без стипендии мне не выжить… Алоне, между прочим, тоже нужна стипендия: папа сказал, что без стипендии никакой помощи, мол, пойдешь побираться, в России нищих любят, всегда подадут. Мама тогда глянула на него и покачала головой, типа, думай, что говоришь! А дурочка Данка расхохоталась: «Алонка просит милостыню! Вот это картина!» Да нет, за стипендию она не волновалась, стипендия у нее будет, должна быть. Недаром она, Алона Ковачова, лучшая по химии и физике во всей округе. Ведь не зря именно ей предложили поехать в серьезный вуз в Москве. Хотя брали ее и в Прагу, и в Братиславу – да в любой институт, где профилирующими были физика и химия. Только, к несчастью, папе пришла в голову мысль отправить ее в Москву. И кто его надоумил? – Химия и физика? – скорчилась Луция. – Ой, хуже и страшнее нет ничего! Я в них вообще ни гу-гу! Хоть сто раз мне объясняй, все равно мимо! Да и математика тоже, – призналась она. – Ну ты же гуманитарий, – утешила ее Алона. – У тебя другой склад ума. – Да нет у меня никакого ума! – засмеялась Луцка. – И нет никакого склада! Просто кривляться умею, притворяться: жизнь научила. Ну и пою неплохо. На конкурсе один раз первое место взяла, – смутилась она. – И два – второе. И через минуту добавила: – И четыре раза третье! Луция закатилась от смеха, но тут же посерьезнела. – Хочешь, спою тебе свою песню? Или не свою, какую-нибудь известную. Ты кого любишь? Алона смущенно пожала плечами. Кого она любит? Да тех, кто выступает по радио и телевидению: Карела Готта, Ивету Бартошову, Гану Загорову, Гелену Вондрачкову, Петера Надя с его группой. Она несмело принялась перечислять. – С тобой все ясно, – вздохнула Луция. – А группу «Фламинго» слышала? А Алеша Брихту? А Далибора Янду? Алона покачала головой. Ей стало стыдно. – Ну тогда слушай! – обрадовалась Луция и достала из чехла гитару. Минут пять она настраивала ее, припадала ухом, кривилась, мотала головой, потом лицо ее посветлело, разгладилось, она кашлянула и провела пальцами по струнам. А дальше она запела. Такого хрустального – негромкого, но при этом звонкого – голоса Алоне слышать не доводилось. Луция пела о несчастной девушке, оставленной парнем. Слова песни были несложными, если не сказать примитивными, высокой поэзией там и не пахло, но это было трогательно и, главное, достоверно. Перед глазами на морском утесе стояла брошенная девушка – с длинными темными волосами, серыми, как у косули, глазами, глядящая вперед. Перед ней расстилалось серое Балтийское море, на которое было холодно и страшно смотреть. Неожиданно песня оборвалась. Алона вздрогнула и хрипло спросила: – Она… Бросилась с утеса, прыгнула? Луция пожала плечом: – Не знаю. Каждый додумает сам. Может, дойдет до нее, что парень этот козел и топиться из-за него большая глупость? – рассмеялась она. Улыбнулась и Алона, хотя губы слушались плохо. После минутного перерыва Луция запела следующую песню. Это была совсем другая песня: не жалостливая, а резкая, отчаянная, призывающая к свободе. Песня о Яне Палахе и Рышарде Сивеце, которые совершили самосожжение. Алона испуганно вздрогнула и посмотрела на дверь. «Сейчас нас услышат и… Прощай, Москва, прощай, институт». Слава богу, песня закончилась, и Алона выдохнула. Луция с интересом смотрела на соседку. – Понравилось? – Да, – замялась Алона, – но все-таки я больше люблю что-то лирическое, ну ты поняла… Луция усмехнулась и запела Yesterday группы «Битлз». Эту песню Алона знала и принялась подпевать. В дверь постучали, и Алона вздрогнула. На пороге стояла немолодая проводница с нахмуренными бровями. – Девочки! Время послеобеденное, люди отдыхают. А вы тут концерт устроили! Пойте после пяти вечера, когда буду разносить чай, договорились? – И она улыбнулась. – А поете вы хорошо, душевно! И закрыла дверь. Луция пела не просто «хорошо, душевно». Луция пела… божественно. Алона, не понимающая в музыке, прекрасно это почувствовала. Ее случайно-неслучайная соседка, смешная детдомовская Луцка, была настоящим талантом. «Хорошо бы ей повезло, – подумала Алона. – Хватит с нее горя и неприятностей. И хорошо бы, если бы исполнились ее мечты, хотя бы некоторые…» Спать легли притихшие, встревоженные. Назавтра была Москва. Что она принесет таким разным девочкам, какие сюрпризы приготовит? Примет ли их этот большой, незнакомый и пока непонятный город? Чужой город, с другими правилами, привычками, запахами… Как ни странно, Алона уснула тут же. А у Луции со сном всегда был полный порядок: только валилась на узкую интернатскую койку – и моментально уплывала в неизвестные дали. А иногда эти самые дали были такими прекрасными, что просыпаться не хотелось… И главное – они разительно отличались от привычной жизни. 3 Утром выпили кофе, съели пачку печенья, принесенную проводницей, оделись, причесались и замерли у окна. За окном проплыли какие-то склады промзоны, потом начался пригород. Обычные малоприглядные пяти- и девятиэтажные дома, магазинчики. Работала техника, копошился рабочий люд: торопящиеся в детсады мамы с малышами, спешащие к автобусным остановкам мужчины и женщины. Обычная городская жизнь. Поезд шел медленно, как будто устал. По вагону прошлась проводница. Теперь и она была тщательно причесана и накрашена: синие ресницы, перламутрово-розовые губы. Проводница заглядывала в открытые двери купе и кивала, мол, готовы – молодцы! Затем барабанила в последнее купе, в котором, видимо, никак не могли прийти в себя после бурно проведенного вечера. – Как русские – всегда пьянка! – негромко возмущалась проводница. – Никогда не добудишься! – Ага, – усмехнулась Луция. – А как чехи – так сплошное общество трезвости! И девочки рассмеялись. Уж пить-то чехи умели, что говорить. И вот давно тормозивший состав наконец дернулся, вздрогнул и остановился на перроне. – Тебя встречают? – тревожно спросила Луция и быстро добавила: – Меня нет. – И меня нет, – вздохнула Алона. – Но у меня есть адрес папиных знакомых. Придется ехать туда… А неохота, я их не знаю. – Так езжай сразу в институт! Вернее, в общежитие! Места для нас приготовлены, мы почти приняты, зачем тебе к каким-то незнакомым людям? Алона задумалась. А ведь Луцка права! Что городить, терять время, беспокоить людей? Место в общежитии есть, даже номер комнаты сообщили. Надо приехать, принять душ, разложить вещи, обустроиться, перекусить, сходить в деканат, а к вечеру она позвонит этим самым знакомым и скажет, что у нее все нормально. Молодец Луцка, спасибо, что подсказала! Это все папины выдумки, а надо привыкать жить без опеки сразу, с первого дня. А ведь она бы поехала! И в голову бы не пришло сделать то, что предложила Луция! Послушная девочка, смиренная дочь… Даже здесь, в другой стране, за тысячи километров, родители продолжали ее контролировать. Москва огорошила. Алона и Луция стояли на вокзальной площади растерянные и потерянные, как жители деревенской глубинки, впервые попавшие в крупный город. Нет, не крупный – огромный! Широченные улицы, по которым неслись разноцветные машины и торопливые люди, не замечавшие, казалось, ничего вокруг… Высокие, солидные, монументальные дома с глубокими арками, и – вывески, вывески, вывески… «Гастроном», «Почта», «Булочная-кондитерская», «Рыбный», «Кулинария», «Детская одежда», «Спортивный инвентарь», «Ресторан», «Кафе», «Кинотеатр». На первом этаже почти каждого дома – кафе, магазин, банк или кинотеатр. – Ничего себе, – повторяла обалдевшая Луция. – И как нам во всем разобраться? Мы же тут потеряемся, Алонка! А как тут не потеряться? Где метро, и как там, в этом метро? Оказывается, и она, бойкая Луцка, бывает растерянной. – А поехали на такси! – с деланым задором сказала Алона. – Деньги у меня есть, не волнуйся. Адреса есть – сначала тебя завезем, а потом меня. Заодно и Москву посмотрим, мы же с тобой немного туристы? За свободным такси отстояли минут сорок. Протянули таксисту бумажки с адресами. Он громко вздохнул: – Ох, девочки! Это ж в разных концах! Одно на Ленинском, на Бутлерова, – это юго-запад, а второе около ВДНХ – север, понимаете? И он обернулся назад, где застыли окончательно раздавленные «туристки». – Ну, что сникли? – снова вздохнул он. – Впервые в столице? Девочки дружно кивнули. – А денег-то хватит? Алона открыла сумку и достала кошелек с пачкой обменянных в банке купюр: красных десятирублевых, сиреневых двадцатирублевых и нескольких зеленых – номиналом в пятьдесят рублей. – Понял, хватит, – испуганно оглядевшись, быстро кивнул шофер и добавил: – Ехать будем долго, зато Москву посмотрите. Вы откуда? Из Прибалтики? Вильнюс, Таллин? В Таллине я был, служил там. Классный город! А какие товары! – Мы из Чехословакии, – тихо сказала Алона. – Приехали в Москву учиться. Я – в институт Губкина, а она, – кивнула на Луцку Алона, – в институт театра. – А-а-а! – удивленно протянул водитель. – Молодцы, девчонки! А моя балда учиться не захотела. Замуж захотела. Вот и вышла сразу после школы. И через год родила. А муженька в армию загребли, а из армии он не вернулся. Алона ахнула: – Как не вернулся? С ним что-то случилось? Шофер молча кивнул: – Случилось. То, что в армии случается. В гробу его привезли, в цинковом. А эта осталась вдовой в девятнадцать. Да еще с малым на руках. Шофер от отчаяния крякнул и нажал на газ. – И как она? – спросила Алона. – Извините, я задаю бестактные вопросы… – Как? Да нормально. Внука на нас повесила. Жена с работы ушла, ро́стит его. Я вкалываю. А дочка жизнь молодую устраивает. Пока что-то не устроила. А слушала бы родителей – окончила бы техникум или какое училище, получила профессию, погуляла бы, а уж потом, лет в двадцать, можно и замуж… Правильно? Алона задумалась. – Да рано в двадцать. Это почти то же самое. Вступила Луция, до того молчавшая и неотрывно смотревшая в окно: – Зачем вообще замуж, что там хорошего? Одной точно лучше. – Эх, девонька… – вздохнул шофер. – Это как сказать. Вот я со своей… Ой, вон, глядите! Направо, направо! Знаете, что это? Поэт наш великий, Александр Сергеевич Пушкин, слыхали? То-то! Ну, молодежь, как вам столица? Девочки с восторгом загомонили. – То-то же! – довольно сказал шофер. – Лучший город земли! А вы не пугайтесь: привыкнете! Привыкнете и полюбите, это я вам обещаю! В этот город нельзя не влюбиться. Я сам из приезжих. Правда, приехал давно, в пятидесятые, после смерти усатого. Другая она тогда была, Москва. Свободная, просторная, люди лбами не сталкивались, плечами друг друга не задевали. Машин было мало, наперечет. Воздух был чистый. Нет, ей-богу! Липы везде, ясени, тополя… А сирени сколько! Море сирени. Акация, черемуха! Ну и потянулись людишки. Заводов понастроили, фабрик. Моя на парфюмерной работала, духами пахла. Не знаете, что такое парфюмерная? А где пудру разную делают, ну, поняли? А по-русски вы хорошо говорите, в школе учили? И правильно, великий язык! И, вишь, пригодился! Шофер засмеялся и вздохнул: – Одно плохо: далеко вы друг от друга, в разных концах. Ну, ничего, в центре встречаться будете, посередине, чтоб никому не обидно, правильно? А центр у нас… – Он на секунду зажмурил глаза. – Центр вселенной! Не верите? Потом убедитесь! Красная площадь, Царь-колокол, Царь-пушка! А Оружейная палата? А Алмазный фонд, а Грановитая? Дух замирает – какие богатства в нашей стране! А музеев сколько, а театров? – Он покачал головой. – Да где еще такое есть? Говорю вам: влюбитесь – и уезжать откажетесь, вот увидите! Вспомните еще дядю Мишу! – А в магазинах как? – с ехидцей спросила Алона. Детдомовку Луцию это не очень интересовало. – В магазинах? – переспросил дядя Миша. – Как, как… Хреновато! Он рассмеялся. – По-чесноку говорю: хреновато. С колбасой плохо, с мясом. С сыром не лучше. За всем очереди, это да. Но голодных нет, да и участки дачные для чего даны? А чтоб ро́стить, правильно? Мы со своей ростим, а потом закатываем. Огурцы, помидоры, ягоды всякие… Все, что растет! Так и живем, на природных, так сказать, богатствах родных просторов! Дядя Миша бросил взгляд в зеркало и примолк: девчонки дремали. Вернее, дремала тощенькая рыжуха, смешная и пестрая. А высокая, дородная и красивая, держалась, но и ее глаза тоже были полузакрыты. «Воспитанная, – подумал дядя Миша. – Силится, чтоб не уснуть: у нас же диалог…» Он замолчал, приглушил радио и стал ехать плавнее. Пусть, мол, девчонки поспят, с поезда ведь. «Хорошие девки, – думал дядя Миша. – Неглупые. За сто верст едут, чтоб образование получить. А моя – дура, тьфу! Все под боком, мамка, папка, а она…Тьфу, непутевая!» Стало обидно. Девчонки еще спали, когда дядя Миша затормозил у общаги на Бориса Галушкина возле ВДНХ. «На выставку сходят, увидят, что да как в Стране Советов, – мелькнуло у него. – Эх, молодость! Пролетает, как…» Слова не подобрал, ну и черт с ним. Просто любил он этот город и эту страну. Любил и гордился. «Не за колбасу ж любят отечество, правильно? А за…» – Приехали? – сбил его с мысли сонный голос смешной рыжухи. – Станция Березай, кому надо – вылезай! – пошутил дядя Миша. – Какая станция? – нахмурилась рыжая. – Мне такую не надо! – Эх, иностраночки… Не понимаете нашего народного творчества! – вздохнул дядя Миша и подбодрил: – Твоя улица, не робей! Читай, – кивнул он на угол дома. – Вишь, что написано? Улица Бориса Галушкина! Ну, разглядела? Читала по-русски Луция не очень, да и говорила куда хуже Алоны. «Ну, ничего, подтянется, куда денется…» – Алонка, – Луция потрясла подругу за плечо. – А я приехала… Голос дрожал. Смелая-смелая, а страшно… С Алоной было спокойнее. Да и привыкла она к ней. Детдомовские привыкают быстро, а прикипают, глупенькие, еще быстрее. Алона проснулась, огляделась, охнула и выбралась из машины. – Я тебя провожу, – твердо сказала она. – Провожу и устрою, а потом спокойно уеду. Да, и самое главное – телефон! Мне надо знать твой телефон! Ну не твой, общежития! Луция кивнула. Губы ее дрожали, хотелось расплакаться. А это бывало нечасто… «А она, эта избалованная домашняя девочка, – подумала Луцка, – сильнее меня». И они вошли в здание. 4 Общежитие Керосинки, как называли институт нефти, оказалось старым и довольно обшарпанным, хотя сам дом солидным – с высокими потолками, большими окнами и приличными комнатами. Алоне дали ключи от комнаты улучшенной, для иностранцев. Правда, иностранного студента селили со студентом местным, то есть советским, – так сказать, для укрепления дружбы братских народов и быстрого проникновения в суть и особенности русского языка, – то есть с носителем этого самого языка. Улучшенная комната располагалась в конце коридора: вблизи туалета, душевых и подальше от кухни, с которой разносились разнообразные запахи. К тому же комната была угловой, а значит, соседи – одни, через стенку. В комнате стояли две кровати – с одеялами в крупную красную клетку и стопками белья. Справа от двери был одежный шкаф. У окна – облезлый стол, шаткий стул и настольная лампа. На окне криво висели давно не стиранные, кое-где прожженные шторы. Свежеокрашенный подоконник пыталась украсить стеклянная ваза с грязно-желтым ободком засохшей воды. На левой стене висело мутное, без рамы, зеркало, под ним – деревянная табуретка с забытой расческой. На полу елочкой лежал паркет: крупный, настоящего дерева, но неухоженный и потертый. – Выбирай! – кивнув на кровати, сказала суровая комендантша. – По мне так лучше левую, угловую: не будешь слушать соседей. Алона покорно кивнула и шагнула к левой кровати. – Вещи разберешь – чемодан приноси мне, уберу в кладовую. Хотя… – Тетка с сомнением покачала головой. – Сопрут, больно хороший! Лучше засунь под кровать! «Что такое “сопрут”?» – не все поняла Алона, но снова кивнула. – А холодильник? Он у вас есть? – спросила она. – Есть, как не быть, – тяжело вздохнула комендантша. – На кухне. Но засранный, предупреждаю! Что они, моют его? Засирают только, а помыть некому! И тетка махнула рукой. – А ты что, продукты привезла? – И тут же, настороженно: – Как у вас там с продуктами? – Нормально, – ответила Алона. – Нет, продукты все съели в дороге. Так, конфеты, печенье… По мелочи мама положила. Но им холодильник не нужен. – Не нужен, – задумчиво повторила комендантша и оглядела новую абитуриентку с головы до ног. – Да и вряд ли ты будешь готовить. В столовку будешь ходить. Да и в очередях стоять не станешь, верно? Зачем тебе холодильник? Алона растерянно кивнула. – Душ неплохой, чиненный, – продолжала комендантша. – Туалет так себе, но привыкнешь, куда деваться. – А кто у меня в соседках, вы знаете? – спросила Алона. Комендантша кивнула. – Тоже мне секрет. Маринка Антипова со второго курса, заедет сегодня. Шустрая девка, ловкая, тебе поможет. Но проходимка! Без мыла залезет! Последние предложения Алона не поняла. Куда залезет? В душ? А почему без мыла? Грязнуля, что ли? И что такое «проходимка» Алона не знала, но это можно было посмотреть в словаре. – Устраивайся и отдыхай! – сказала комендантша. – Чего надо – обращайся, Таисия Гавриловна я. Слушай… И, понизив голос до шепота, как будто их мог кто-то услышать, Таисия Гавриловна наклонилась: – У меня дочка – твоя ровесница, Нинка. На повара учится. Ну, в общем, если чего там… Ну, поняла? Алона растерянно хлопала глазами: что поняла и при чем тут дочка, если она учится на повара? Таисия Гавриловна оглянулась на дверь. – Если чего… не нужно … Джинсы там, или кофта, или белье – ну и все остальное , поняла? Или деньги нужны – дуй ко мне! Только по-тихому, поняла? Чтоб никто! Я все возьму! И не обману! У нас же со шмотками плохо, – грустно вздохнула она, – а девке одеться-то надо! Ну, чтоб выглядеть поприличнее, врубилась? Алона не врубилась . Ни про джинсы, ни про все остальное , ни про по-тихому . Сразу не поняла. Потом-то дошло, сообразила – вспомнила, что легкая промышленность в СССР так себе, тяжелая – да: военная, нефтяная, газовая, и золотодобыча на уровне, и меховая отрасль… А вот легкая – нет, это им говорили в школе. И намекала комендантша на ее, Алонины, вещи. Ничего себе! Если чего не нужно или деньги нужны … Когда поняла, кинуло в жар. Ничего себе, – прямо так, с порога! Еще не хватало торговать своими вещами! Да и нечем ей торговать: все нужное, ничего лишнего. Но стало как-то… противно. Или так: неприятно. Потом-то узнала, как фарцуют в общагах иностранцы – все поставлено на поток. Возят и джинсы, самый ходкий товар, и кофты, и косметику. И сигареты возят, и даже спиртное, ликеры необычные, советскому человеку незнакомые. Возят все, потому что все в дефиците. Да и выгодно обеим сторонам: иностранные студенты зарабатывают неплохие деньги, а покупатели, профессиональные фарцовщики-перекупщики и обычный люд, покупающий вещи для себя, тоже не внакладе. Иногда иностранцы снимали вещи с себя: ношеное, но импортное, заграничное, – поэтому все равно ценное. Знали наперечет и тех, кто занимался этим профессионально, с размахом. Знали и покупатели, и органы . Договаривались с последними, но были и показательные дела: то есть иностранных фарцовщиков выгоняли из вузов и страны, но было это крайне редко, так как невыгодно. Алона почувствовала, что очень устала. Вроде и подремала в такси, и устать было не с чего, а силы покинули – и она, не раздеваясь, упала на незастеленную кровать и тут же уснула. Проснулась Алона от громкого стука двери и громкого же смеха: – Ну ничего себе! Дрыхнет среди бела дня, без всякого зазрения совести! Алона испуганно подскочила, села на кровати, потерла глаза и увидела перед собой высокую худую девицу с длинными волосами – гладкими, блестящими, белыми – и яркими зелеными глазами. – Ну, привет! – рассмеялась девица. – Проснулась, спящая красавица? Я – Марина, твоя соседка. Алона старательно улыбнулась и протянула руку. – Очень приятно, Алона Ковачова! Марина изумленно приподняла брови и почему-то вздохнула. – У нас, Алона Ковачова, женщина женщине руку не пожимает, поняла? Руки пожимают мужчины. А женщины называют свое имя – заметь, имя! – без всякой фамилии… Алона смущенно кивнула и быстро убрала протянутую руку. – В общем, учить тебя и учить, – усмехнулась Марина. – Ну ничего, справимся! Ты вроде из понятливых. У ног соседки стоял старый потрепанный чемодан, и Алона поняла, что имела в виду комендантша. – Ну что? – спросила Марина, оглядев комнату. – Вполне прилично! Ага? Алона не очень поняла, но на всякий случай кивнула. – Так, моем пол и все остальное. Срываем, – Марина кивнула на окно, – эти сраные занавески, выбрасываем весь хлам, а потом разбираем чемоданы! Согласна? Алона закивала: – Да-да! – Кстати, а ты жрать хочешь? Ну, в смысле, есть? – Марина поняла, что слово «жрать» иностранке может быть незнакомо. – Да, – растерянно проговорила Алона. – Можно кофе и какой-нибудь сэндвич. – Сэндвич! – передразнила ее Марина. – Забудь! Бу-тер-брод, поняла? А то будешь смешить народ, сказала тоже… Сэндвич – он же бутер – не обещаю, но сыр в холодильнике, кажется, есть. Если его, конечно, не сперли. А вот кофе – увы, закончился. Растворимый у нас дефицит, да и молотый тоже… А в столовке не кофе, а кошачья моча. Сообразив, что такое «кошачья моча», Алона поморщилась и рассмеялась. А эта Марина шутница! Что ж, неплохо, сама она точно не из шутниц. Через десять минут Марина притащила ведро, огромный металлический таз (Алона таких и не видела) и кучу тряпок. Набрали воду и начали. Самым трудным было большое, высокое – под потолок – окно и его старые деревянные двойные рамы: с трудом открывающиеся, рассохшиеся, скрипучие. – Хорошо, что мы с тобой не дюймовочки, – смеялась Марина, – а две коломенские версты! – А что это? – по ходу дела спрашивала Алона. – Дылды, вот что. Разумеется, последовал вопрос о дылдах. Окно, подоконник, шкаф, зеркало, пол… Выкинули старые грязные занавески, отмыли вазу. – Пригодится, – сказала Марина. – Вдруг подарят цветы? «Кто?» – подумала Алона, но вслух не сказала. Вдруг Марина догадается, что у соседки еще не было парня. У самой наверняка ухажеров – как перьев в подушке! Так говорила бабуля, и Алона грустно вздохнула. После уборки (во время которой раз пять заглянула Гавриловна – как ее, явно по-дружески, называла Марина) плюхнулись на кровать. Красные, потные, уставшие, но очень довольные. Марина улыбнулась: – Не грусти. Купим шторы, поставим в вазу цветы, скатерть купим, – а что, слабо? И покрывала, обязательно покрывала! Застелем кровати – и будет у нас красота! Вот увидишь! Хотя… – она вздохнула. – Я понимаю, ты-то жила в других условиях… Но, мать, привыкай! Такая вот социалистическая реальность! Сплошной дефицит… Зато – Москва, институт! Театры, концерты! Ты любишь театры? Алона радостно закивала. – Ну вот, – почему-то грустно протянула Марина, – и я люблю. Достать бы билеты… Сходили в душ. Да уж, еще одно сильное впечатление… Алона вспомнила их с Данкой ванную – в розовой плитке, с зеркалом в золотистом ободе, с ковриком возле унитаза – и снова захотелось заплакать. Переодевшись, решили перекусить. Марина обрадовалась половине банки растворимого кофе, оставшейся у Алоны, а еще больше – печенью и конфетам от заботливой мамы. По коробке печенья и конфет Марина отложила в сторону – Гавриловне. – Она так в руки и смотрит. Но и без нее мы никак, – объяснила Марина. – Гавриловна тут царь, бог и воинский начальник, с ней надо дружить и потихоньку подкармливать, поняла? Алона поняла не очень, но на всякий случай закивала: – Да-да, конечно! Она еще… – Алона замялась. – Про какие-то вещи говорила – для дочки, ну, продать… Но у меня лишнего нет, только все самое необходимое! – Для ее дочки? – расхохоталась Марина. – Ты б ее видела! Маленькая и жирная, чистая бочка! Нет, дорогая, никаких дочек! И, если уж тебе что-то не очень, – то вот она я! Худая и длинная, мне-то с тебя в самый раз! Хотя ты, Алена, меня покрупнее. «Алена». Именно Марина впервые назвала ее Аленой. А потом уже все остальные. Даже свои, чехи. Так и повелось. На кофе позвали и Гавриловну. – Нам холодильник нужен, – намекнула Марина. Алона кивнула, уловив связь между Гавриловной и холодильником… Гавриловна пила кофе с «прихлебом» («А потому что вкусно!»). Хрупала печеньем и конфетами. И все удивлялась чистоте и порядку, наведенному девушками. А уж когда вручили сладости – захлебнулась от счастья. – Господи, обычные печенье и конфеты, – удивилась Алона. – Ничего особенного. – Да, наши не хуже, а может, и лучше, – согласилась Марина. – Только поди их достань! И у этих упаковка красивая, заграничная, а на яркое наши – как сороки… За эти скромные дары к вечеру у них появился маленький холодильник – пусть без морозилки, да и зачем она им! И еще коврик, потертый и страшноватый. Даже не чистили, сразу убрали, зачем эта гадость? – Держись Маринки! – на прощанье шепнула Гавриловна. – С ней не пропадешь! Это Алона уже поняла. И еще, всего за один день узнала много новых слов. Да уж, носители языка, не поспоришь… 5 Ну и зажили дружно. Конечно, верховодила Марина – оно и понятно, местная. Ловкая и практичная. Да и Алону-Алену это устраивало: лидером она не была. Марина приехала из Сибири, маленького городка Алзамай. – Медвежий угол, – вздыхала Марина. – Делать там нечего. Что такое «медвежий угол», Алена не очень поняла. Неужто по улицам ходят медведи? – Ага, – рассмеялась Марина, – и по Москве ходят, не видела? А потом добавила: – Вообще-то могут забрести, было такое… В Алзамае у Марины оставалась семья – мать, бабушка и две младших сестры. – А папа? – спросила Алена. – Отродясь не было! – усмехнулась Марина. – Я, Аленка, от проезжего молодца! Ну, врубилась? На всякий случай Алена кивнула. Не врубилась, но догадалась: от случайного мужчины, значит. Про сестер не спросила, неловко. Раз нет у девочек отца – значит, тоже от случайной истории. А может, и историй… Марина показала блеклые черно-белые фотографии. Мать – маленькая, кургузая, с широким скуластым лицом: ничего общего с красавицей-дочкой. И сестры в мать, на Марину непохожие. – Кто мой папаша – точно не знаю, но бабка как-то проговорилась, что мать познакомилась с ним в Нижнеудинске. Вроде как командированный. Связь была короткой, и вскоре красавец-литовец из Сибири уехал… Повезло мне, да? Видно, в папашу пошла… – И больше ничего про него не знаешь? – осторожно спросила Алена. – Откуда? – мотнула головой Марина. – Мать молчит как рыба. Бабка тоже… Да и мать, думаю, сама про него ничего не знает. Она тогда в Нижнеудинске в гостинице уборщицей работала – ну, видимо, и переспали. Может, раз, а может, пару, она и залетела… Марина помолчала, размышляя. – Почему решила рожать? Время пришло, двадцать пять ей было, по-нашему – перестарок. А этот литовец наверняка ничего и не знает, давно забыл девушку из Нижнеудинска… Вот такие дела. Алена слушала затаив дыхание. – Мать даже имени его не помнит, у нее память плохая. А бабка, возможно, что-то путает: может, он латыш, а не литовец, – да и какая разница? Мамке спасибо, что родила, не вытравила. А прибалту – за гены спасибо, к нему точно никаких претензий! У Марины была мечта – остаться в Москве. Доучиться, устроиться на хорошую работу, в институт или даже в министерство… И выйти замуж за москвича: солидного, не сопливого, при должности, с квартирой и машиной. Она была уверена, что все получится. Во всяком случае, возвращаться в «медвежий угол» Марина точно не собиралась. Алена сдала единственный экзамен, даже не экзамен, а собеседование. Преподаватели были дружелюбны и улыбчивы, девушка произвела на них прекрасное впечатление. Да и аттестат ее, и грамоты с олимпиад внушали уважение. Новоявленной студентке Ковачовой пожелали успешной учебы и обретения новых друзей. Теперь Алона вполне официально числилась студенткой первого курса Института нефти и газа имени Губкина. До начала занятий оставались считаные дни: последние свободные деньки, полные счастливых впечатлений. По вечерам девушки гуляли по Москве, и Марина, словно завзятая москвичка, щедро делилась с подругой знаниями о городе. Иногда заходили в кафе, ели мороженое и пили кофе, ловя на себе мужские взгляды. Конечно, больше смотрели на красотку Марину, да и слава богу: от повышенного внимания Алена смущалась. Но кавалеров Марина решительно отвергала: – Зачем нам нищие студенты, какой от них прок? Падать – так с высокого коня! Ни с какого коня – ни с высокого, ни с низкого – Алена падать не собиралась: она собиралась учиться. Да и Марина не спешила заводить знакомства. Успеется. Познакомилась Алена и с земляками – вошла в чешское землячество. Раз в месяц ребята из Чехословакии собирались в свободной аудитории и болтали, делились новостями, девочки приносили национальную выпечку. Пили чай и украдкой – вино. Все скучали по дому. Звонила Алена и Луции, но застать ее было сложно. «Интересно, где она прохлаждается, все ли у нее в порядке?» – беспокоилась Алена. Решила, что съездит на ВДНХ и оставит на вахте письмо. Но все откладывала… Да так и не собралась. * * * Родителям Алена звонила раз в неделю. Рассказывала, что все хорошо: город прекрасный, народ замечательный, учеба интересная. И язык улучшается, и комната – большая, светлая, с удобной кроватью, а уж как повезло с соседкой, нечего и говорить! На вопрос, где питается, Алена отвечала, что в столовке , при общежитии. Мама почему-то вздыхала. В столовку и правда иногда ходили, Алена не врала. Но все-таки предпочитала питаться дома, у себя в комнате, всухомятку, – страстно полюбив плавленые сырки «Дружба» и бородинский хлеб. Еще ей нравилась докторская колбаса, но за ней надо было отстоять приличную очередь. Запахи в столовке были не ахти: всегда пахло вареной капустой и горелым молоком. – Что морщишься? – злилась Марина. – Подумаешь, цаца! Все очень даже неплохо. Уж лучше, чем твои плавленые сырки! Возьми вот перловый суп и голубцы, ей-богу, вкусно! Алена брала, пробовала, но не ела. Марина подвигала Аленину порцию к себе. – Какие мы нежные и избалованные! – фыркала она. – Как же, мы ж – иностранцы! И презрительно хмыкала. – Иностранцы-засранцы. Привыкай, иностранка, к нашей суровой действительности! А то заработаешь гастрит от своей сухомятки, помяни мое слово! Марина была права, но… Есть перловый суп!.. Нет, спасибо. Зато недалеко от института была замечательная шашлычная – стекляшка , как называли ее студенты. И, кроме шашлыка, который Алене очень нравился, там были замечательные чебуреки: большущие, сочные – съешь такой чебурек, и полдня сыт. И цены там были нормальные, не кусачие . Правда, тем, кто жил на стипуху (так называли стипендию), шашлык был не по карману. Стипуха была небольшая. – Слезы, – говорила Марина, – не выживешь. Да и как выжить? Молодым многого хочется и многое нужно, особенно есть: растущие организмы. А белье, а косметика, а колготки? В магазинах было не достать, приходилось переплачивать спекулянтам. Те терлись на улице и стреляли перепуганными глазами. Товар свой показывали осторожно, из-под полы, или на минуту открывая большую хозяйственную сумку. И если клиент, он же покупатель, готов был «нарушить закон СССР и вступить в заговор с перекупщиком», гуськом уходили в подъезд или в соседний двор, а то и просто в арку, коих на Ленинском в каждом доме было полно. Пару раз Алена и Марина сходили на спектакль. Правда, непопулярный, как сказала Марина, – в Театр Гоголя, да один раз в Театр Пушкина. Обеим понравилось, хотя пьесы были так себе, скучноваты, если по правде… Но на самые клевые спектакли в самые клевые театры – такие, как «Ленком» или «Таганка», «Современник» или Большой, – билетов было не достать. Так что довольствовались тем, что давали в билетном киоске. – Эх, попасть бы в «Таганку» или в «Современник», – вздыхала Марина. – Там бы ты поняла, что такое настоящий русский театр и настоящие русские актеры! Зато в Третьяковскую галерею и в Пушкинский музей надо было просто отстоять очередь. Были билеты и в зал Чайковского, и в консерваторию. Правда, Марина ходить на классические концерты отказывалась. – Не, эта тягомотина не для меня, – говорила она. – Я тут же засыпаю. И на концерты Алена ходила одна. Очень хотелось в Большой театр, но билеты достать не удавалось. «Ничего, все впереди, – утешала себя Алена. – В конце концов, я здесь пробуду целых пять лет!» Конечно, очень скучала по дому, по своим, по родной Братиславе. Но и к Москве привыкала: постепенно, шаг за шагом. – И правда, необыкновенно прекрасный город! И правда, не влюбиться невозможно! Где еще столько архитектурных памятников, столько бульваров и парков, столько музеев, театров, концертных залов? Через полгода уже казалось, что все тут родное, понятное, – ну или почти родное и почти понятное, – уже хорошо. Мечтали съездить в Ленинград – Марина предлагала в начале летних каникул. Но на каникулы Алена собиралась домой. Все (или почти все) студенты-иностранцы проводили лето дома. Правда, до этого надо было еще доползти: отучиться, сдать сессии, – словом, впереди длинный учебный год. Но мечтать не возбраняется, правда? Марина говорила, что ехать на родину, в родной Азалкай, она не собирается – еще чего! Во-первых, дорого, а во-вторых… Во-вторых – неохота. И ни по кому она не скучает: ни по матери, ни по бабке, ни по сестрам. Алена удивлялась и не понимала. Но ничего не говорила, видя, как Марина мрачнеет, вспоминая свою малую родину. Учиться было нетрудно, жить было прекрасно. И правду говорят: студенческие годы – самые лучшие. Что может быть лучше свободы? Только теперь Алена поняла, о чем ей говорили: свобода от родителей – это тоже отлично. И чего, дурочка, переживала? Чего сопротивлялась? Она живет в лучшем городе на земле – и она свободна! 6 – Я не поеду! – дрожащим голосом выкрикнула она. – И не вздумай меня уговаривать! Хочешь – лети один, без меня! Я не обижусь. Муж покачал головой: – Какие глупости, если ты о… Он испуганно замолчал, увидев, как побледнела Алена. – И это решать только мне, – ответила она и вышла из комнаты. «Сколько лет прошло, а еще болит, – горько вздыхая, подумал муж. – Наверное, нам, мужикам, не понять. И все-таки надо пробовать, уговаривать. Такая возможность, жаль, если сорвется… Но и один не поеду. Очень хочется, но нет: не поеду. Аленка этого не одобрит, что бы она ни говорила. Уж кто-кто, а я ее знаю». Алена ненавидела этот город. Она его ненавидела – зачем ей туда возвращаться? «Не ври! – приказала она себе. – Ты себя ненавидишь. И его . А город тут вообще ни при чем. Говорят, он стал еще красивее, еще ярче, еще прекраснее. Хотя, куда же еще?» Ну да, может быть, может быть… Все можно украсить и преобразить – даже то, что, казалось бы, в приукрашивании не нуждается. Алена украдкой смотрела в интернете фоторепортажи и видео. Читала, что москвичи, коренные, – те самые, которых осталось немного, – недовольно ворчат. Их можно понять. Они любили другой город. Город в цветущих липах и ясенях, город, украшенный старыми мощными тополями. Алена помнила, как летал, кружил тополиный пух. Попадал в нос и в глаза, люди чихали и снова ворчали: надоел. И вот тополя срубили, а люди снова ворчат… Так устроен человек – всегда найдет повод для расстройства и недовольств. Тополиный пух залетал и в их с Маринкой комнату. Стелился по полу, прятался в углах. И желтая липовая пыльца оседала на мебели… На их чахлой старенькой мебели общежитской комнаты… Маринка ругалась, стирала желтые от пыльцы тряпки, два раза в день мыла полы и вытирала поверхности. Маринка была уникальной чистюлей. Алена совсем не такая. Марина сердито покрикивала на ленивую соседку, обзывала ее неряхой и тут же бралась за тряпки: мол, я – пыль, ты – пол, усекла, иностранка? Сегодняшняя Москва была неузнаваема. Она сияла, сверкала, переливалась огнями, словно бесконечное Рождество, вечный праздник. Но это в центре, а на окраинах все было по-прежнему, как и раньше. Те же пяти- и девятиэтажки, детские площадки – правда, теперь яркие, разноцветные, преображенные. Появилось и множество новых высотных домов: современных, красивых (не то что раньше – сплошные типовые застройки). Застройщики демонстрировали огромные светлые кухни, окна во всю стену, роскошные санузлы с джакузи и мини-бассейнами. Интересно, откуда у людей деньги? Ах, да! Москва – город миллионеров! В ней столько богатых и успешных людей, стоит только посмотреть на машины, пролетавшие по московским улицам. А Алена помнила крохотную кухоньку в его квартире… «И как они тут помещаются? – думала она тогда. – Как ужинают за этим крохотным полустоликом на двух табуретках?» А прихожая? Узкая, с низко нависающим потолком, мутным немытым зеркалом и вешалкой, кособокой от тяжести курток, плащей и пальто. С небрежно разбросанной обувью: разлапистой, разношенной, потертой – мужской, его и брата, и – скромной, маленькой, женской, тоже потертой и разношенной. – Мамкина. У нее нога – тридцать третий. Попробуй достань! – смущенно бросил он и буркнул: – Вот, размещаемся… Мы – советские люди, не иностранцы. К хорошему не привыкли, уж извини. Сначала жили в бараке, потом комнату в общаге получили… И, представь, были счастливы: тепло, не надо печку топить, да еще и вода из крана! Вздохнув, он махнул рукой. – В общем, когда дали эту хату, – он мотнул подбородком, – счастью не было предела. Вряд ли ты это поймешь… И плевать на маленькую кухню, на смежные комнаты. И на сортир плевать, что туда только боком. Советский человек должен довольствоваться малым, слышала? Вот мы и довольствуемся… И вдруг, глянув на Алену, с раздражением бросил: – Ладно, закончили. И верни на лицо нормальное выражение! – Какое? – испуганно спросила она. – Нормальное, – ответил он еще более раздраженно. – А не это, испуганно-обалдевшее… Так все живут, понимаешь? И даже в сто раз хуже! Ты вот была в коммуналке? Нет? Хочешь экскурсию? Алена замотала головой. – Ну, тогда… – он выдавил из себя кривую улыбку. – Тогда пошли в мою комнату. Если, конечно, не страшно. Ей было страшно. Очень страшно. Она понимала, что сегодня, сейчас, это произойдет . Странно было другое: почему она так сильно этого хочет? * * * Алена сидела на краю большой семейной кровати в их с мужем спальне. Недавно, два года назад, они сделали ремонт и купили новую мебель. Красивую, цвета вишневого дерева. Широченная кровать – такая огромная, что можно потеряться, как шутил муж. Большой шкаф для одежды – мощный, просторный, под самый потолок. Комод для белья, на котором стояли фарфоровые фигурки барышень с зонтиками: у блондинки – ярко-голубой, у брюнетки – малиновый. Шкатулка с Алениными украшениями – в основном подаренными к различным памятным датам заботливым и внимательным мужем. Внутри несколько колечек с небольшими камешками: Алена, несмотря на высокий рост и красивые крупные руки, кольца любила мелкие, неброские, скромные. Еще браслет белого золота, преподнесенный в роскошно-синем бархатном футляре, – нежный, изящный, легкого кружевного плетения. Правда, красивый браслет Алене не полюбился: надевала лишь изредка, дабы не обидеть старательного мужа. Странно, но легкий, почти невесомый браслет ей мешал, хотя даже крупные часы, похожие на мужские, она вовсе не замечала. Ну, и несколько пар сережек – тоже довольно скромных, некрупных. В общем, все милое сердцу, памятное, но точно не дорогое. Алена и одевалась неброско: серое, бежевое, черное, темно-зеленое. Ни розового, ни голубого, ни сиреневого, ни уж тем более красного, в ее гардеробе не было. Юбки-карандаши и узкие, по фигуре, брюки. Простые водолазки, блузки безо всяких рюшей и жабо (максимум – планка с пуговицами). И скромная с виду, но совсем не дешевая обувь. На этом Алена не экономила, обувь – удобство и комфорт. С годами она почти не поправилась, набрала лишь мягкой, приятной глазу, женской округлости, прибавила размер в бедрах и размер в груди, прекрасно сохранив талию и длинные стройные ноги. Это в молодости она стеснялась высокого роста: не много в то время было высоких девиц, они выделялись. А сейчас рост сто семьдесят пять считался не высоким, а первым, начальным среди нормального . И откуда взялось это высокое, длинноногое, словно специально выведенное поколение? Эх, родиться бы попозже, тогда б никаких комплексов и никакой зависти… Тогда повезло с Мариной – тоже коломенской верстой . Вместе они смотрелись прекрасно. – Девчонки, вы баскетболистки? – Сколько раз задавали им этот вопрос! – Хоккеистки! – бросала находчивая Марина, оставляя в недоумении чересчур любопытных. Он был невысоким. Если точнее – ростом с нее. Они были вровень, глаза в глаза. Ее это совсем не смущало, а вот его, кажется, да. Но и это он тщательно скрывал. Господи, сколько же он скрывал! Человек – тайная комната. Или подвал, подземелье, склеп, пещера… Однажды она надела туфли на небольшом каблуке. И стала выше его. Как же он разозлился! В тот день поругались они почти сразу же. Конечно же, ссору спровоцировал он. А до нее дошло только к ночи! Как до жирафа, как и положено… Туфли она продала – тогда уже научилась выходить из положения. И больше никаких каблуков. Только обувь на плоской подошве. С мужем было комфортно: его метр восемьдесят семь позволял каблук любого размера. Здорово, правда? Они прекрасно смотрелись, Алена и Матей, – высокие, спортивные, моложавые, стройные. Все говорили: какая красивая пара! Чудесная пара! Как смотрятся! Какие красивые, успешные, – словом, кому, как не им! Все правильно, они прекрасно смотрелись. И были чудесной красивой парой. И были успешными, тоже чистая правда. Прекрасные должности, отличная карьера. Ну, соответственно должностям и зарплата. Они хорошо зарабатывали. Два раза в год поездки по миру, красивая квартира, загородный дом, дача, небольшой коттедж. В Смоленицах, на бабулином участке. Бабулин домик не снесли, сохранили, а себе построили новый. Пожилые родители в Смоленицу уже не приезжали – тяжеловато, а сестра жила в Праге, но за стареньким домом Алена ухаживала, следила. Там прошло все ее детство. Там жила бабушка… Были и две новые немецкие машины. Алена водила не так давно и вообще-то водить не любила: побаивалась. Если б была возможность, с удовольствием пренебрегла бы этим занятием. Но надо было привезти родителям продукты, свозить их к врачам, да мало ли что! В современном мире женщина за рулем – дело привычное, рядовое, обыкновенное, не то что в Алениной молодости. И дочка росла спокойным послушным ребенком, почти беспроблемным, почти… Но… Вглядываясь в дочь, Алена боялась увидеть, поймать, уловить его черты… Это и было ее самым страшным кошмаром. Не дай бог! «Господи, обереги! Помоги, Матерь Божья! Разве я не заплатила? Разве не рассчиталась?» Кстати, внешне дочка была копией Алениной матери. Бывает, что внук или внучка похожи на бабушек или дедушек. Так вот, Элишка была точной копией бабушки: зеленоглазая, русоволосая, с легкими конопушками на вздернутом носике. Пожалуй, излишне худая, но, как говорится, жирок нарастет. И росту не очень высокого, среднего – всего метр семьдесят. И слава богу, что не такая верста, как Алена. Как бы ужасно смотрелась девушка (а потом и женщина) с ростом под метр восемьдесят и крошечным – тридцать пятым – размером ноги! Тридцать пятый, ага. В ту, другую, родную по крови бабушку. Но незнакомую, да и слава богу, что незнакомую: мелкую, сгорбленную, не смотрящую на собеседника. Алена помнила ее ботинки, ботиночки, тридцать третьего размера. Поди, достань такую обувь… Как звали эту маленькую, молчаливую, странную женщину? Надежда Васильевна? Или Наталья Васильевна? Точно Алена не помнила. 7 Было бы интересно посмотреть на новую Москву. Да что там: не просто интересно, Алена думала о ней очень часто. Хотелось войти в здание родного института, который, кстати, теперь назывался по-другому… Многое переименовали. Новая жизнь, новые названия. Хотелось прогуляться по любимому Ленинскому проспекту, заглянуть в общежитие. Наверняка там теперь все совсем иначе – эта отрасль стала необыкновенно популярной, не то что в их времена. Нефть! Добыча, переработка, черное золото. Газ – тоже золото, еще какое золото… А как хотелось в московские театры! Любимые «Современник», «Ленком»… А зал Чайковского и консерватория? А Пушкинский, где Алена исходила все залы и ее узнавали старушки-дежурные! Любимые залы – там, где импрессионисты: Моне и Мане, Ренуар и Пикассо, Сислей и Гоген… Любимого общепита в те времена особо и не было. Так, несколько кафе-мороженых на улице Горького (и ее теперь нет: есть Тверская) да пара недорогих шашлычных, где студенты могли скромно и с удовольствием до отвала наесться. Кофеен не было, но кофе подавали везде, в любом заведении… Зато теперь и пекарен, и кондитерских хватает. Полно всего, на любой вкус и кошелек: заведения французские, японские, итальянские… Ну и русские, разумеется. И все новое, роскошное, модное – словом, как в лучших домах. Та новая Москва, которую Алена видела с экрана компьютера или телевизора, была ей незнакома. Это был другой город. Чужой и богатый, сверкающий витринами мировых брендов, поражающий огромными ценами, люксовыми машинами, и как следствие, другой, богатой и модной публикой. Но разве дело в кафе и ресторанах? В сверкающих, почти беззвучных машинах с девицами-инопланетянками и их важными, напыщенными, прекрасно одетыми спутниками? Не в них дело – они и их жизнь Алену не интересовали. Дело было в памяти. Во влюбленности в город, воспоминании о лучшем времени жизни: самом лучшем, самом кошмарном. Все это – память и молодость, вера и доверие, ложь и предательство, и ее побег, и многолетняя, почти привычная, боль (с болью тоже сживаются), – вот все это составляло ее жизнь. Ту – и нынешнюю, сегодняшнюю. И ничего – ничего! – сколько бы Алена ни старалась (опустим многолетние занятия с опытным психологом и прочитанные книги), вычеркнуть было нельзя, невозможно. Потом она поняла почему. Потому что без прошлого не было бы сегодняшнего. И вообще не было бы той, нынешней жизни, в которой Алена очень счастлива. И все-таки странно… «Какое-то непрошедшее время, – думала Алена. – Прошло почти двадцать лет… Двадцать! Скоро четверть века! И все живо, свежо, так сказать, явственно… Как ни затирай, ни замазывай, ни сжигай…» Образно, разумеется: такая кучка бумажек в медном тазу – и она, Алена, ее поджигает. Сладострастно. Уверенно. В том, что именно это поможет. Черта с два! И этот продвинутый психолог, придумавший этот костер, оказался не прав. Ничего не прошло. – Тогда носите с собой, – вздохнул психолог. – В конце концов, вы привыкли и давно с этим срослись. Просто живите. Да она и жила! Просто – и непросто, как все. Жила, радовалась, грустила. Стояла у плиты, заплетала дочке косы, водила машину, путешествовала, спала с мужем, в конце концов, любила его! Была счастлива и свободна. Но до поры, до той минуты, когда… накатывало – и не хотелось жить. – Послушайте! – не выдержала однажды Алена. – Как же так? Полно людей пережили любовные драмы, отплакали, отстрадали и продолжают жить! Жить счастливо и свободно! А я… Она замолчала. «Не поймет, – подумала Алена. – Слишком молода докторица, чтобы понять». Но та, молодая, красивая, с милыми ямочками на щеках и жемчужными ровными зубами, все поняла. – Ну, во-первых, – нежно вздохнула докторица, – у всех разный болевой порог и разная психика. У вас очень тонкая настройка. Во-вторых – это обида. Вы человек гордый, и вами пренебрегли. Извините. Вы хотели помочь, быть рядом, а вас, снова простите, грубо послали. И навсегда вычеркнули из жизни. Не только вас, но и ваше дитя. А женщина не прощает такие обиды. В-третьих… Докторица выразительно глянула на Алену. – Ваша вина. Чувство вины, которое идет рядом с вами по жизни. Вас бросили, но вы, как вам часто кажется, должны были настоять . Не послушаться, а сделать так, как велело сердце. То есть быть рядом с ним в тяжелые минуты. Но вы испугались, сбежали и всю жизнь стараетесь это забыть. И тут опять же натура: забыть вы не можете, потому что вы человек исключительно совестливый, честный и верный. Алена молчала и смотрела куда-то вбок, напряженно вслушиваясь. – Вы счастливы, но мешаете себе быть счастливой. Как бы не позволяете, потому что чувствуете вину, – продолжала докторица. – Такой вот сложный и противоречивый клубок. Вины, сомнений, обид, унижения. Тогда уже появились новые термины: проработка, закрытие гештальта. Алена должна была закрыть гештальт. То есть – окончательно разобраться и наконец поставить точку. И вот тогда случится освобождение. * * * Алена боялась Москвы, но все отчетливее стала понимать, что тему пора закрывать. Гештальт пора закрывать. А это означало только одно: туда надо поехать. И, скорее всего, увидеться с ним . Боялась ли она этого? Еще как. Но кажется, без этого было не обойтись… Только случая не было. Да нет, можно было просто взять билет и полететь! Но Алена все откладывала. Трусиха… И вот случай представился. И первое, что она ответила, – «нет». – Я никуда не поеду. Без меня, слышите? Без меня. Зачем мне себя специально травмировать? А про себя уже честно: «Для того, что все – через боль . Лечение через боль. В моем случае точно…» Но – если последствия? Они могли быть. А если она его не найдет? Если его вообще уже нет ?.. С его-то историей жизни… Вполне. Тогда она просто пройдется по их местам, просто побудет в Москве, просто попрощается с ней и со своим прошлым, просто проведет время и… И поставит жирную черную точку. У нее получится, она это чувствует. А вообще – имеет ли человек право избавляться от воспоминаний? Замарывать прошлую жизнь? Кем – и с чем? – мы останемся, если из нашей жизни убрать воспоминания? Пусть самые горькие, самые болезненные, самые разрушающие… И все-таки надо попробовать. Люди пишут, что помогает. Просто надо найти в себе силы и… Потому что надоели походы по психологам, таблетки, бессонница, обеспокоенные глаза мужа, непонимающие глаза мамы и дочери. Ей самой надоело. Устала. 8 С Луцией, Луцкой-попутчицей, они встретились спустя пять месяцев: Луцка сама добралась до Алениного общежития. Была зима. Разыгралась метель. Алена шла, опустив голову – не дай бог потекут подкрашенные ресницы. Низко надвинутый капюшон, шарф, закрывающий пол-лица… Хорошо, что идти всего ничего, но в такую погодку даже пятнадцать минут – большое испытание. Скорее бы домой, в теплую комнату… Согреть чайник, выпить кружку горячего сладкого чая и съесть припасенную из столовки булочку с повидлом, – а больше из еды у них ничего и не было. Алена подняла голову, и метель тут же швырнула в лицо горсть мокрого снега. Странно, но их окно было темным – выходит, Маринки нет дома? А может, легла спать: она обожала поспать при любом удобном и неудобном случае. Алена не заметила тоненькую фигурку у входа в общежитие, но ее окликнули – на родном языке. – Луцка! Наконец-то! Ну ты, подруга, и погодку выбрала! – обрадовалась Алена и обняла ее. Марины и вправду не было дома. Луция оглядывала комнату и потирала озябшие красные ладони. «Смешная, – думала Алена, поглядывая на красный от мороза нос и повисшие, намокшие от снега, рыжие волосы. – Кажется, стала еще худее…» Алена вскипятила чаю, достала подсохший мармелад, ополовиненную, принесенную Гавриловной в качестве угощения, банку вишневого варенья, ну и, конечно, затвердевшие, замерзшие на улице булочки. Луцка была голодной. Она жадно зачерпывала варенье, закусывая его мармеладом и булочкой. Алене стало стыдно: есть было нечего, булочка и варенье не в счет. Пойти на поклон к Гавриловне? У нее всегда что-то есть. Или постучаться к соседям, одолжить банку консервов и хлеб? По соседству, напротив, жила очень хозяйственная девица из Ставрополья, Жанна Чубчик, и полька Маргося по кличке Карлсон. На Карлсона Маргося и вправду была похожа: толстенькая, с короткими пухлыми ручками и толстым, «картошкой», носом. Ну а южанка Жанна славилась на всю общагу здоровенными, с ладонь, пышными свиными котлетами. Она варила в огромной кастрюле борщ, отгоняя от общей плиты вечно голодных соседей. – А ну, брысь! – замахиваясь половником, кричала Жанна. – Брысь, не то огрею! Маргося-Карлсон поесть обожала и была счастлива, что ей досталась такая соседка. Но и сама платила сторицей, привозя Жанне из Польши тряпки и знаменитую польскую косметику. Словом, все были довольны. Маринка злилась: – Опять эта Жаннетт смущает всех запахами! Просто не пройти мимо кухни – иду и глотаю слюну! На весь корпус пахнет! Ну что, напросимся? Иногда и правда напрашивались. Но идти и просить без Марины Алена стеснялась. Но тут дверь распахнулась и на пороге возникла Марина. – Ого! У нас гости! – удивленно сказала она. – Голодные гости, – кивнула Алена. – А покормить нечем… Скинув пальто, Марина кивнула. – Понятно. И вышла из комнаты. – Куда она? – удивилась Луцка. – В магазин? – К соседкам, – со вздохом ответила Алена. – Побираться… Луцка не поняла слова «побираться», но уточнять не стала. Скоро на пороге возникла Марина, торжественно неся перед собой приличную миску с какой-то едой. – Та-дам! – пропела она, со стуком опустив миску на стол. В миске дымилась тушеная капуста с сосисками. И как она пахла! – Ничего себе! – пробормотала обалдевшая Луцка. – Вон у вас как! И тут же, не стесняясь, схватила ложку и начала уплетать прямо из миски. Марина с удивлением посмотрела на Алену. Та показала глазами: потом. Качнув головой, Марина достала из сумки бутылку. – Ром, – сказала со вздохом она. – Крепкий, зараза! Попробуем, девки? «Девки» кивнули. Напились в тот вечер они быстро, за час крепкий и незнакомый напиток сделал свое дело. Алену клонило в сон, и она мечтала об одном: не раздеваясь, рухнуть на кровать. Наевшаяся пьяненькая Луцка объяснялась подружкам в любви и, рыдая и размазывая по личику слезы, перемешанные с тушью, поведала девочкам о свалившимся на нее несчастье – большой неразделенной любви. – Быстро ты, – хмыкнула самая крепкая из девчонок Марина. – И полгода не прошло! И кто этот герой? Небось сказочный талант и писаный красавец, будущая звезда Голливуда? Луцка все подтвердила: и красавец, и точно будущая звезда, и вообще принц! А какой талант! И с горечью добавила: – Все девицы за ним увиваются, а он никого не замечает, ни на кого не смотрит, а уж на меня тем более! – Ну и правильно! – опрокинув рюмочку с ромом, кивнула Марина. – Ты себя в зеркало видела? Луцка замерла, не понимая вопроса: – Видела, а что? – А то, – отрезала Марина, – что ты похожа на чучело! Рыжий клоун, а не женщина, вот что. Приведи себя в порядок, а потом… Жди любви. Луцка икнула. Марина махнула рукой. – Тогда и посмотрим. Приведешь – получишь полный и бесплатный, – Марина подняла кверху указательный палец, – инструктаж по соблазнению. Ясно? Словно ища одобрения и поддержки, Луцка посмотрела на сонно кивнувшую Алену. – Ясно, – сказала Луцка, с сомнением протянув: – Наверное… Утром всем было плохо. Занятия, разумеется, прогуляли. В комнате пахло вчерашней тушеной капустой, крепким алкоголем и мокрым мехом воротников. Метель закончилась, и на улице светило яркое зимнее солнце. Алена открыла окно, впустив вместе с морозцем свежий здоровый воздух. Что-то недовольно буркнула Марина, повернувшись к стене и накрывшись с головой одеялом. Всхлипнула, свернувшись клубочком и поджав под себя острые коленки, Луцка. Сердце Алены сжалось от жалости: «Бедная одинокая Луцка! А ведь она одна на всем белом свете… Чистая и светлая душа… Дай бог, чтоб у нее все получилось! Дай бог». * * * Встретились они в стенах родной общаги. Почему у Алены сразу застучало в висках? Непонятно. Магия любви, пресловутые феромоны, что-то дьявольское? Ну уж точно не божья милость. Это была та самая любовь – роковая, убивающая душу, разбивающая сердце на мелкие осколки, вдребезги: не собрать, не склеить. Любовь-наказание, любовь-испытание, любовь-убийца. А ведь на первый взгляд ничего особенного, совсем ничего! Ростом с Алену, а ей всегда нравились высокие парни. Русоволос, сероглаз. Крупный прямой нос, красивые, но тонкие губы, широкий, с прорезью, подбородок. Широкоплечий, коренастый, с кривоватыми крепкими ногами. И руки – на них она сразу обратила внимание. Крупные сильные руки с красивыми ровными пальцами. Пожалуй, и все, ничего примечательного. Да, еще взгляд: пронзающий, острый, внимательный, проникающий вглубь, в самую душу. Или ей показалось? Алена заскочила на кухню поставить чайник. Он стоял, прислонившись к подоконнику, скрестив ноги. Небрежно курил, хотя курить на кухне не разрешалось. Она заметила пачку «Мальборо», лежащую на подоконнике. Он смотрел пристально, заинтересованно, с интересом. – Ого, незнакомая девушка! – улыбнулся он. Алена вздрогнула и слегка улыбнулась. Почему-то сделалось беспокойно, тревожно, и она, поставив чайник, поторопилась уйти с кухни. Не уйти – сбежать. Влетела в комнату, плотно закрыла дверь и плюхнулась на кровать. Сидя у окна, Марина красила ресницы. – Ты чего? – спросила, не оборачиваясь. – Чего чайник не дождалась? – Там… – Алена смутилась. – Там… – Крокодил? – иронично уточнила Марина. – Или серый волк? И наконец обернулась: – Тебя кто-то обидел? Ты на себя не похожа. Мотнув головой, Алена попросила: – Сходишь за чайником? Маринины брови взлетели вверх: – А ты чего? Обезножела? Алена не ответила. Марина вздохнула, одернула халат и пошла на кухню. Вернувшись с вскипевшим чайником, коротко бросила: – Забудь! И через минуту повторила: – Забудь, поняла? Не для тебя этот черт, уж ты мне поверь. Не для тебя. Марина налила чай, порезала хлеб и колбасу, села на край кровати и спросила: – Ну и чего? Завтракать будем? Только вечером Марина рассказала подруге о новом знакомце. Герой Алениных грез – Лев Царев по прозвищу Царь – был из простой, бедной семьи: мать то ли почтальонша, то ли уборщица, отца нет и, кажется, не было. В институт поступил по квоте, то есть после армии. Правда, потом пошли слухи, что он быстро дембельнулся, и все его разговоры про афганские горы и реку Пяндж – чистой воды вранье, ни на какой войне он не был. Да и из института довольно быстро вылетел, там было много чего: и хвосты, и фарцовка, и пьяные драки. В общем, сплетни про него ходили разные, но обильные, и определенно не положительные. Бабы Левку любили, почти боготворили, и он с ними был галантен, словно гусар. Но менял быстро, и в этом вопросе был жёсток и даже жесто́к. Все девки как на подбор, красотки, и не было ни одной, кто дал бы достойный отпор. Мог Левка и крепко выпить, но с виду как будто не пьянел, но это на неопытный взгляд, потому что становился агрессивен, и даже парни, его дружки, в те минуты Левку сторонились. – Деньги водятся, но он их быстро спускает: кабаки, гулянки, подарки девицам. Щедр, этого не отнять, а больше ничего положительного! Ни-че-го! – громко и четко проговорила Марина. – Короче, в целом опасен. Ты меня поняла? Алена промямлила: – Да… – Уверенности в голосе не слышу, – вздохнула Марина. – Знаешь, я и сама на него западала… Встретились пару раз, сходили в кабак. А потом я внезапно поняла: бежать от него надо! Как поняла – не знаю, нутром почуяла. И не жалею, что нашла в себе силы. Но и он особенно не настаивал, усмехнулся, типа «насильно мил не будешь», и тут же утешился. Тут же, на следующий день! – рассмеялась Марина. – Скрутился с Виолеткой-вуалеткой из пятой группы. Ты ее знаешь, модная такая – папаша дипломат, шмотки, цацки, все дела. – И что? – тихо спросила Алена. – В смысле? – не поняла Марина. – В смысле Виолетты с дипломатом. Марина махнула рукой: – Да ничего. Виолетка тупая, это все знают, все быстро закончилось. А дальше я не в курсе, неинтересно. Дальше его приключения мне были по барабану. Но фрукт еще тот. Сюда приходит фарцевать, ну и делать дела. Точнее – делишки. – Какие делишки? – испугалась Алена. – Да черт его знает, – пожала плечами Марина. – Уж точно не светлые. Темный он, понимаешь? У нас про таких говорят «темная лошадка»: когда известно немного, да и то – не очень хорошее. Ну, поняла? Алена молчала. – Ох, господи, – снова вздохнула Марина. – Ну, короче! Не вздумай идти на сближение, ясно? Заканчивай думать о нем. Потому что ничего хорошего от этой связи не будет! Алена вяло кивнула. 9 – Никого не слушай, – шептал он ей. – Никого, поняла? Нам хорошо, и это главное! – Разве это главное? – удивилась Алена. Левка даже не понял: – А что же еще? Она ждала от него другого. Самого обычного, что говорят в таких случаях, но самого главного. «Я люблю тебя». «Мы будем вместе». «Я хочу прожить с тобой жизнь». «Я хочу, чтобы ты родила мне ребенка. Сына хочу, а ты?» Но разве об этом скажешь, разве произнесешь вслух? Оказывается, главное – что им хорошо, и все! Алене захотелось плакать, и она отвернулась. Он что-то почувствовал, отстранился: – Что с тобой? Что-то не так? Нельзя спрашивать мужчину, любит ли он. Нельзя просить его говорить о любви. Нельзя, нельзя, нельзя! Они по-другому устроены, они другие. Алена читала про это, и Марина так говорила. Не ныть, не скулить, не унижаться. Не требовать, не просить, и точно не жалобить… Их это только раздражает. Но женщина все равно ждет этих слов, потому что любит. Потому что это ее первый мужчина. Потому что она хочет прожить с ним жизнь, родить от него детей, и ей все равно, дочь или сына, она готова на все… Алена понимала: ради него она готова на все. Левка спал, а она, не отрываясь, разглядывала его. Ничего особенного, но ей все нравилось. И гладкий лоб, и прямой крупный нос, и тяжелые веки. И рот, ее любимый рот – твердые упрямые губы, жесткий квадратный подбородок с прорезью посередине. Русая мягкая челка, вечно падающая на глаза. Ее первый мужчина. Ее любимый. Ее единственный. Навсегда, на всю жизнь. По-другому не будет. Да нет, она не ныла и не портила ему настроение. Она старалась быть умной. Изо всех сил старалась не плакать и не задавать глупых вопросов. И, самое главное, не спрашивать «ты меня любишь?» или «мы поженимся?». Пыталась не раздражать его. Левка был взрывной, резкий, чуть что не по нему – все, ссора. – Не нравится – не держу, – бросал он и умолкал: попробуй, разговори! У него было сложное детство, считала Алена, и оттого тяжелый, непримиримый характер. Левка был не из болтунов, но все же однажды рассказал. Отец сильно пил, терзал мать, влетало и сыновьям. Трезвый – нормальный мужик, рукастый, смекалистый. А пьяный – зверье. Так и сказал: зверье. Рассказал, как боялись отца. Как ждали, затаив дыхание: вот-вот откроется дверь, раздастся глухой мат, шум воды и звон – напившись, отец швырял стаканом о раковину. Вот-вот потянет папиросами, а после – снова шум воды, и снова звон… И, наконец, отец войдет в комнату, зажжет свет. Мальчишки съежатся, спрячутся под одеяло, накроются с головами: так, что станет трудно дышать. А он сорвет с них одеяло. «Подъем! – заорет. – Подъем!» От этого крика зайдутся маленькие сердца, заплачут мальчишки, и выскочит мать из своей комнаты, запричитает: «Сашенька, хватит! Сашенька, перестань! Сашенька, пожалей!» А Сашеньку, зверье Сашеньку, это только распаляет сильнее… – Он бил вас? – тихо спросила Алена. Левка затушил сигарету и резко бросил: – Все, хватит. Чего меня понесло! Для тебя, избалованной девочки, иностранки , – скривил он рот, – из вашей спокойной и сладенькой заграницы , это же дичь. Правильно? Он презрительно хмыкнул. – Интеллигентные папа с мамой, хорошая квартира с красивой мебелью, холодильник, набитый жратвой. А тут мы со своими… Отвернувшись, она тихо плакала. Левка чертыхнулся. – Прости, Аленушка. Зря я вообще про это. Только не вздумай меня жалеть, поняла? Меня это только закалило. Папаше я врезал в четырнадцать. Так врезал, что он упал. – Помогло? – спросила Алена. Левка пожал плечом: – А черт его знает! Проверить мы не успели. Через два дня он утонул. В Москве-реке утонул, напился и… Все, слава богу. Мать плакала, а мы с братом веселились. Все, кончились наши мучения и страхи, мы свободны! Алена зажмурилась и передернула плечами. – Похоронили папашу и зажили счастливо, – продолжал Левка. – Правда, мать тосковала, будто забыла, как он нас мучил. Черную ленту на голове носила – год не снимала! Плакала, причитала… Пока я кулаком по столу не стукнул и не прикрикнул: все, мол, баста. Она и замолчала. А после восьмого класса я в училище пошел, на автомеханика… Потом в армию. Алена слышала рассказы про советскую армию и знала слово «дедовщина» – когда сильные издеваются над слабыми. Но вряд ли над ним издевались, разве он позволил бы? После армии Левка поступил в институт – мать настояла. Но с третьего курса вылетел, не доучился. Пошел по первой специальности, автомехаником. – Зарабатывал хорошо, да плюс дела-делишки, – засмеялся он. – Матери говорю: давай купим нормальную квартиру, вступим в кооператив, хватит жить как нищие. А она – ни в какую, представляешь? Типа, как это – купим? А эту куда? Как это – отдадим государству? Прямо так и отдадим? А ты знаешь, сколько мы ее ждали? Как мечтали о ней, как зарабатывали? Хочешь – себе покупай, а я отсюда никуда не уеду! Вот такая, представь, дура. Буду жить в говне, но свое не отдам… Левка покачал головой: – В общем, я строю кооператив, Аленушка. Однокомнатную квартиру у метро «Калужская». Хочешь, поедем посмотрим? Еще бы! Она и не хочет! Через пару дней поехали. Дом только строился, вокруг площадки стояли подъемные краны. – Через год, – сказал Левка. – Через год обещают ключи. Она улыбнулась: – Год пролетит – не заметишь. В ответ он кивнул: – Ну да… Не замечу. Он не сказал ей, что в новой квартире они будут жить вместе. Она обиделась, но виду не подала: глупо. Пару раз Левка водил ее в ресторан. Гремела музыка, в воздухе висел плотный сигаретный дым, и на пятачке у ансамбля толкалась пьяная нарядная публика. Алене хотелось на воздух. Левка видел, что буйное веселье, громкая музыка и пьяные выкрики ее раздражают. Громко вздохнув, он рассчитался и коротко бросил: – Пошли. Она продышалась, улыбнулась и взяла его за руку. Он по-прежнему молчал. – Пойдем на Ленинские горы? – спросила Алена, заглядывая ему в глаза. Левка мотнул головой и остановился. Поднял руку, чтобы поймать такси. Подъехала машина. Левка открыл дверь: – Садись. – А ты? – дрожащим голосом спросила Алена. – Ты не поедешь? Левка протянул таксисту деньги и назвал адрес общаги. – Дела, – бросил он и закрыл дверь. Машина отъехала, и Алена горько заплакала. С Маринкой они тогда отдалились. Та ничего не спрашивала, но, кажется, все понимала. – Где шаталась? – сухо спросила Марина. – У Луцки была, – покраснев, соврала Алена. Марина кивнула: – Ага. А чего ревела? Луцка обидела? – Никто меня не обидел, – укладываясь в кровать, ответила Алена. – И с чего ты взяла, что я ревела? – А ты на себя посмотри! – усмехнулась Марина. – Морда опухшая, глаза красные! Подойди к зеркалу! – У меня аллергия, – ответила Алена, отворачиваясь к стене. Марина только вздохнула. Левка пропадал. На три дня, на неделю, на две. Не приходил и не отвечал на звонки. Алена бегала в телефонный автомат и слушала пустые гудки или голос его матери: «Але, вам кого? Вас не слышно!» Потом он появлялся. Ни одного объяснения. Спрашивать она перестала – зачем раздражать? 10 После летней сессии и практики иногородние и иностранные студенты разъезжались по домам. Алена купила билет на второе августа. Маринка собиралась на Черное море. С большим удовольствием Алена поехала бы с подругой, но родители не поняли бы. Да и сестра скучала. Ах, как не хотелось уезжать из Москвы! Алена обожала летнюю полупустую столицу. И как она почти целый месяц будет без Левки, как? Что-то придумать, сочинить какую-нибудь историю, соврать – так, чтобы поверили? Вот Луцка оставалась в Москве. Счастливая! Луцка здорово изменилась. Перестала красить волосы в оранжевый, перестала рисовать на глазах дикие стрелы. Теперь она выглядела как пай-девочка: скромный хвостик, чуть подкрашенные ресницы. – Девочка-одуванчик, – смеялась Марина. Маленькая худенькая Луцка была похожа на подростка четырнадцати, не больше, лет. Влюбленность ее не прошла, но стала какой-то неотъемлемой частью, как рука или нога со старой хронической травмой: иногда боль утихала, а иногда становилась навязчивой, но со временем уже не такой острой. – С этим можно жить, – горько вздыхала Луцка. – Господи, какие же вы, девки, дуры! – стонала Марина. – Что одна, что другая – два сапога пара! Луцка жалобно всхлипывала и соглашалась, а Алена фыркала и делала вид, что к ней это не имеет никакого отношения: при чем тут она? Однажды Луцка примчалась внезапно, поздно. Девочки были уже в кроватях, как в дверь раздался нетерпеливый настойчивый стук. За дверью стояла запыхавшаяся, красная Луцка с горящими глазами. – Меня взяли! – с порога закричала она. – Меня взяли , вы слышите? Ничего не понимая, сонные девицы растерянно хлопали глазами. – На роль! – вопила Луцка. – Меня утвердили ! Сон как рукой сняло. Девочки вскочили с постелей и бросились к Луцке. Луцка ревела, а вслед за ней заревели и Алена, и Марина. – Как, что, куда? Что за фильм, у тебя были пробы? И ты молчала? Вот же зараза! Нет, нет, правильно, мы не в обиде! Конечно, чтобы не сглазить, мы понимаем! Поплакав и наобнимавшись, наконец успокоились и плюхнулись на кровать. Луцка принялась за рассказ. Смотреть студентов приходили полгода назад. Отобрали несколько девочек, разговаривали с ними, делали фотографии, а потом сказали, что надо ждать. И честно признались, что шансов немного. Пробуются и известные актрисы, и неизвестные, и студентки, и старшеклассницы из обычных московских школ, и даже случайные девочки, остановленные на улицах. Сценарий был написан по роману известного русского классика, и счастливице предстояло играть юную воспитанницу графини – бедную сироту, взятую на воспитание в богатый дом. Разумеется, судьба сироты была сложной и даже трагичной, но в итоге заканчивалось все хорошо: юная дева, пройдя тяжелый путь, выходила замуж. Ее судьба обещала быть счастливой. – Точно! – вопила Маринка. – Это же прямо твоя личная, собственная история! Ты – сирота, у тебя безответная любовь, а потом… – осеклась Марина. – А что потом – пока неизвестно! – рассмеялась Луцка. – Но, девочки! Я уже счастлива! Через три месяца Луцку пригласили на пробы на «Мосфильм». А еще через пару недель подтвердили: мол, вы одобрены, ждем тогда-то и тогда-то. Конечно, роль не первого плана, но точно второго. А это уже – ой, какое счастье! Главного героя, в которого влюблена сирота, играл известный советский актер, и, держа паузу и интригу, Луцка шепотом назвала фамилию актера. Марина присвистнула. Алена актера не знала, но, видя лицо русской подруги, тихо ойкнула. – Это точно, обратного хода не будет? – теребила вопросами бедную растерянную и счастливую Луцку Марина. – Ты подписала что надо? Ну, договор или что у вас там? Луцка кивала и твердила как заведенная: – Я должна справиться. Я должна справиться. Я не могу их подвести! Марина махнула рукой: – Справишься, деваться-то некуда! А роль сложная? Луцка замотала головой и улыбнулась: – В том-то и дело, что нет! Я там без конца плачу, а если не плачу, то брожу по саду с несчастным лицом! – Что, роль без слов? – расстроилась Марина. – Ну, конечно, есть сцены, где я говорю! – затараторила Луцка. – Даже сложные! Где, например, я объясняюсь герою в любви. Есть сцены, где я ругаюсь со своей попечительницей. Она-то мечтает выдать замуж за красавца свою собственную дочь, а тут какая-то неблагодарная сирота! – Это она делает тебе гадости и строит козни? – нахмурилась Марина. – Эта твоя благодетельница? – А что это – благоде… детельница? – растерялась Луцка. – И что значит «строит козни»?.. Летом начинались съемки, и умная Марина тут же сообразила, что жить Луцке лучше у них: до «Мосфильма» рукой подать. – Девочки разъедутся, а уж с Гавриловной мы договоримся, не сомневайся! Гавриловна у нас вот где, – и Марина сжала кулак. Луцка испуганно кивнула. Ночью Луцка спала плохо, тревожно, вертелась и всхлипывала. Алене уснуть не удавалось. Она трогала Луцкин лоб – не заболела ли, – но нет, лоб был холодным, а руки и ноги вообще ледяными. Поняв, что не уснет, Алена притулилась к стене. «Остаться бы здесь, в Москве, с Луцкой», – думала Алена. И что? Караулить телефон, прислушиваться к шагам в коридоре, каждые три часа бегать к автомату? Снова натыкаться на тонкий, уставший, недовольный и явно осуждающий голос его матери? Да уж, лучше не придумать… Нет, надо ехать. Купить подарки и ехать. В конце концов, надо иметь гордость и достоинство , как говорит Марина, а не превращаться в половую тряпку Гавриловны. Алена поморщилась. Образ был сильным: огромная, неподъемная личная тряпка Гавриловны была сделана из старого мешка из-под картофеля. Может, мыла она и прекрасно (в чем девочки сильно сомневались), но и воняла знатно – после так называемого мытья полов дух в коридоре стоял кошмарный. В ведро с водой Гавриловна добавляла хлорку, которой обильно посыпала и туалеты, и душевые. – А душевые зачем? – вопили студенты. – Зайти же нельзя, с ног сшибает! – Зато холерой не заболеете, – с достоинством отвечала Гавриловна, – и брюшным тифом. Какой тиф, какая холера в Москве конца двадцатого века? Оставалось только смиряться и смеяться… «Так что же делать? Найти в себе силы и уйти от Левки, закончить эту историю? Закончить решительно, переболеть, пережить – и попробовать быть счастливой…» Алена понимала, что с ним ничего не выйдет. Ничего хорошего не получится – ни крепких отношений, ни уж тем более семьи и верного брака. Левка не готов, у него и в мыслях этого нет, и его, наверное, можно понять: им еще рано жениться и становиться родителями. Но через два года она уедет, окончит институт и уедет домой, – и все тут же кончится. Для него тем же днем. А Алена еще долго будет страдать. Но если бы он действительно любил ее и не мыслил без нее жизни? Если бы он любил ее так, как любит его она? Ну да, все девицы хотят замуж. А все парни мечтают о свободе. Да если бы даже… Ну, представить, нафантазировать, придумать, – что бы из этого вышло, что получилось бы? Например, у него скоро будет отдельная однокомнатная квартира. Он купил машину – пусть старую, потертую… – Но это только начало, – видя ее разочарованный взгляд, рассмеялся Левка. Не обиделся, не разозлился, а рассмеялся. Потому что был уверен, что именно так и будет. – И «Мерседес» будет, и «Кадиллак». Что, не веришь? – усмехнулся он. Алена пожала плечом: – Разве это главное… В ответ только напряглись скулы и сжались в полоску губы. – Тебе не понять, – наконец зло бросил Левка. – Ты же у нас иностранка ! С презрением бросил, с пренебрежением. Ему хотелось быть обеспеченным. Левка как мальчишка мечтал о богатстве, о квартире с высокими потолками и огромными окнами… – Думаешь, жалкая однушка – это предел мечтаний? Вид из окна, понимаешь!.. Не помойка, не раздолбанные качельки, где по ночам пацанва пьет портвейн. Вид из окна! На зеленый парк или реку, по которой медленно плывут прогулочные пароходики… Деньги для него – главное? Или он просто хотел вылезти из «того дерьма, где прожил детство и юность»? – И соседи, понимаешь, со-се-ди! Не пьянь дядя Вася, лупящий сковородкой тетю Дашу, от криков которой мы просыпаемся. Не многодетные Васильковы – ободранные, оборванные, с зелеными соплями и обязательно вшивые, вечно голодные и клянчащие хлебушко , – которые потом еще и не уходят, ждут, пока им положишь «что-то на хлебушко». Левка мечтал о модных вещах, хорошей обуви, красивой машине. О дорогих ресторанах, а не о тех, которые мог себе позволить. Он уважительно говорил о богатых – и с пренебрежением о бедных. У них были совершенно разные ценности, и это Алену коробило, расстраивало и пугало. Ее многое коробило, на то они и разные люди… Но она любила его. А он? – Я привык к тебе, Аленка, – смеялся Левка. – Привык больше, чем нужно. А это плохо. – Почему? – удивлялась она. Он внимательно, с нежностью, смотрел на нее и, вздыхая, говорил: – Потому что ты дурочка, Аленький. Маленькая глупая девочка. Хоть и пытаешься выглядеть умной и взрослой… Ты что, хочешь остаться в Москве? Алена неуверенно кивнула: – А почему бы и нет? Я люблю Москву, мне здесь нравится… – Она растерялась и замолчала: кажется, аргументы кончились. Ну не вопить же сейчас о своей безумной любви, ради которой она готова на все! Ради него , Левки Царева – человека не очень хорошей, если честно, репутации, – она готова на все… Это было бы правдивей. Но он ненавидел признаки истеричной натуры, его коробили женские слезы и сопли. С ним было сложно. У него часто менялось настроение, никогда нельзя было знать, на что среагирует. За секунду он мог взбеситься и заорать, и тут же попросить прощения. На ровном – уж Алене казалось, что совершенно точно на ровном, – месте он мог сузить губы и надолго замолчать: на час, на три, на день, на неделю. Мог просто сухо сказать: – Не трогай меня. И вообще, оставь меня в покое. Вот это, кстати, было самым обидным. Будто она бегала за ним, караулила, устраивала засады! Алена научилась принимать его странные отъезды. Свыклась с отсутствием объяснений. Она ему не жена, все так. Но… в глубине души вполне допускала, что даже если бы она была его женой (она или другая женщина), вряд ли он делился бы с ней чем-то, открывал свои тайны. – Любимая поговорка: меньше знаешь – крепче спишь, – шутил Левка. Кстати, с этим она была согласна! Алена и не требовала подробностей, зачем ей подробности? Мучило другое: раз он что-то скрывает, внезапно и неожиданно куда-то срывается, – значит, занимается чем-то запрещенным, криминальным… Тем, что карается. * * * – Ты удивишься, – вдруг сообщил ей Левка, – я восстановился в институте! Сообщил небрежно, со смешком, будто над самим собой насмехаясь. Алена обомлела, обрадовалась. Охала и ахала, прыгала вокруг, танцевала, смеялась. Светилась от счастья. Он смотрел на нее с удивлением и легким пренебрежением, а потом сказал: – Не понимаю, чего ты так радуешься? Это вообще для дела . И не придумывай себе всякие сказочки и глупости, все останется как было. И в институт ходить за ручку мы не будем, ты меня поняла? Ну и пусть не за ручку. Зато теперь она могла видеть его каждый день! Пусть через день, ее это тоже устраивало. Видеть, говорить – вот что было главным! Он – снова студент, а это значит, забудет про свои дела-делишки , получит профессию и будет жить как все люди! В голове мелькало: «А в этом есть и моя заслуга! Сколько я ему говорила, что нужно восстановиться, вернуться – ради будущего, ради нормальной жизни!» Душа ликовала, Алена была счастлива. Но… ничего не изменилось. Почти ничего. Нет, он иногда забегал, заскакивал в институт. Пил кофе в буфете, иногда играл в настольный теннис в рекреации, болтал со старшекурсниками, с преподавателями, и… Исчезал. Ни на каких лекциях и коллоквиумах замечен не был. Да и на экзаменах тоже. Но в его зачетке стояли вполне осязаемые четверки и тройки. Хвостов у студента Льва (в отличие от других, даже более прилежных) не было. Однажды, сильно на что-то обидевшись, Алена резко высказалась. Левка угрюмо посмотрел на нее. – Со мной так не надо, – тихо, но твердо сказал он. – Никогда, поняла? Алена испуганно кивнула. Она и вправду поняла. С ним так нельзя. С другими можно, но не с ним. В их семье папа был бесспорным авторитетом. Ссоры случались, в какой семье не бывает ссор? Мама не кричала, но сухо и чеканно, ледяным тоном выставляла отцу претензии. Отец на это – так же тихо, чтобы не слышали дети, – оправдывался. Извиняться он не любил. Вскоре наступал мир, но несколько дней мама держала лицо и отвечала односложно. После серьезных ссор отец приходил домой с букетом цветов, коробкой пирожных, а то и приглашал маму в ресторан. И неизменно получал прощение. Алена подумала, что с ее Левкой такое не пройдет. Он не умел признавать вину. В общем, никаких перемен не случилось. Если они пересекались, он максимум махал рукой: типа, привет! После таких приветов очень хотелось плакать. «Он не такой, как все, – убеждала она себя. – Но ты полюбила именно его – такого непростого, колючего, странного, непонятного, неласкового». Впрочем, последнее точно неправда: ласковым он был. Даже очень ласковым, только в других обстоятельствах. В тех обстоятельствах он не был ни сухим, ни колючим, ни непонятным. Он был самым нежным, самым терпеливым, самым трепетным. Он шептал ей такие слова, что она почти теряла сознание. Впрочем, какой у нее был опыт? Но она, как женщина, чувствовала, даже была уверена (и откуда такая уверенность?): в тех обстоятельствах он был самым лучшим. 11 Луцка проснулась такой же бледной, с синяками под глазами, и села перепуганно сжавшимся воробушком. – Ну? – со вздохом спросила Марина. – А что теперь? Что нынче вас мучает и терзает, принцесса? Луцка пожала плечами: – Не знаю. Нервничаю. Марина с осуждением покачала головой и снова вздохнула: – Какие же вы… Соплежуйки! Ну все вам плохо, все не так! Даже когда все отлично – вам плохо! Даже когда сказочно волшебно – вам все равно плохо! Девочки испуганно молчали. Маринка права. Марина села напротив, глотнула кофе и оглядела подруг с нескрываемым презрением. – Дуры вы, вот что я скажу. Дуры и идиотки! Ладно ты, Алена. Ты хоть росла в нормальной семье, могла избаловаться. Но ты, Луция! Ты! Откуда такая трепетность, такая… У тебя, девчонки из детского дома! Уж там-то вас закалили, должны были закалить. Сделать непробиваемыми, с бегемотьей шкурой. Там-то быстро учат дать отпор, урвать лучший кусок, занять лучшее место! А ты? Ты ведешь себя хуже, чем наша тихая домашняя Аленушка! – Я просто нервничаю, – повторила Луцка. – А вдруг сорвется? – Да ничего не сорвется! – заорала Марина. – Все будет отлично! Тебя снимут, ты станешь звездой, и твой этот, как его, сразу же обратит на тебя внимание! И вообще… Марина презрительно оглядела бедную Луцку. – Ты из одной крайности в другую! То рыжий наглый клоун, девочка-нахалка, то тихая неприметная серая мышь! – Но это же вы посоветовали убрать все, что было, – жалостно пролепетала Луция. – Ага, – усмехнулась Марина, – так и сказали: сними, Луцка, всю косметику, затяни на затылке хвостик и надень на себя онучи! Так, чтобы тебе у метро подавали! Ты в нищенки готовилась или в актрисы? Луцка обвела себя взглядом с головы до ног. – А что такое онучи? – Примерно то, что на тебе! – фыркнула Марина. К вечеру того же дня Луцка сказочно преобразилась. В основном ее преобразили Маринина ловкость, знакомства и умение контактировать с людьми. Пока Алена зубной щеткой красила тусклые Луцкины волосы в золотистый блонд, Марина бегала по этажам общежития. На кровати лежало чудесное сиреневое платье – шелковое, с девичьими воланами. И две нежные кофточки, синяя и розовая, с кружевом по воротнику. И короткая джинсовая юбка (сильно поношенная, но для джинсы это только в плюс). Высушили волосы, мягкой волной опадающие на острые Луцкины плечи. Подкрасили ресницы, добавили немного румян и светло-розовую помаду. А в сиреневом платье Луцка стала похожа на сказочную героиню. – Подождите! – закричала Марина и открыла шкаф. Через минуту она достала широкую ленту фиолетового шелка и повязала ее на Луцкины волосы. Девочки молчали. – Кукла, фарфоровая старинная кукла, – тихо сказала Марина. – Теперь бы еще босоножки или туфельки, а старые кеды – на помойку! Алена тоже любовалась подругой – скромной и милой, нежной и трогательной. Юная хрупкая девочка с золотистыми локонами и тоненькими ручками. Луцка хлопала огромными глазами, облизывала розовые блестящие губы, поправляла волосы и крутилась возле узкого зеркала. – А деньги? – испуганно ахнула она. – Сколько ты заплатила? Марина небрежно махнула рукой: – Ерунда! За платье трешку: Верке оно мало, видела, как она разжирела? За кофты пятерку, а юбка вообще бесплатно! Косырева мне так отдала, должок за ней, вот и списали. Не переживай, Кукла! Луцка улыбнулась. – И не делай умного лица, – продолжала Марина, – тебе не пойдет! Ты сменила образ. Была заморенная серая мышь, а стала Кукла! Кукла-красавица: хорошенькая, стройненькая, чуть глуповатая, но загадочная, а самое главное – холодная и равнодушная, как все куклы. Попробуем? Мне кажется, сработает! – И тут же посерьезнела: – Девки, я, наверное, не ту профессию выбрала. Мне бы в стилисты или модельеры, как думаете? Девочки еще долго любовались преображенной Луцкой. Изящная, хрупкая, нежная… Фарфоровая кукла с горячим пылким сердцем. С того дня и пошло: Кукла. Не Луцка, не Луция, а Кукла. Луцка быстро вошла в новый образ, и надо сказать, он ей пришелся впору, по душе. Скоро не только подружки из «керосинки» ее так называли – так ее звали теперь все. Луцка преувеличенно часто хлопала большими, кверху загнутыми ресницами, а в глазах всегда стояло недоумение и удивление. И еще она перестала улыбаться: зачем кукле улыбаться, ею и так все восхищаются. * * * Накануне отъезда землячество собралось в аудитории – на прощальное сборище. Обсуждали, какие подарки приготовили своим, что нужно привезти с родины. Перебивая друг друга, рассказывали, как соскучились по дому. Пили чай с тортом, галдели, спорили, но настроение у всех было прекрасным: впереди каникулы, семья и родной город! Алена видела, что кое-кто на нее смотрит. Ловила взгляд и смущалась. Странный парень… Внешне красавец: высокий, стройный, со спортивной фигурой, еще и капитан в институтской баскетбольной команде. Одет всегда аккуратно, с иголочки, пострижен модно, густая челка падает на лоб. Красивые глаза, пухлые губы. Не наглый и не приставала, потому что все бабники были известны наперечет. И сплетен о нем не ходило, и с девицами она его не встречала. Чтоб у такого парня не было девушки? Хотя здесь возможны варианты: либо она – студентка другого вуза, либо есть невеста на родине. Алена коротко глянула на него, снова поймала взгляд и увидела, как парень покраснел. «Смешной, – вздохнула она. – И, видимо, очень хороший… Как же его зовут? Матей, кажется…» Но тут же отвлеклась, забыла о нем, и принялась обсуждать, что везут ребята в подарки. Оказалось, что везут икру: ее можно достать в магазине «Океан», иногда выкидывают , но надо, чтоб повезло… Везут воблу – деликатес, полюбившийся всем иностранцам. Воблу можно было купить на Черемушкинском рынке, у входа, где ее продавали поддатые мужички. Везут конфеты, но и их достать непросто. «Грильяж», «Мишку косолапого», «Трюфель», шоколад «Вдохновение». Везут и кремы – это поведала шустрая Анка. – Да-да, русские кремы – это что-то! – шептала она Алене в ухо. Алена спросила, какие, и Анка снова жарко зашептала: – Здесь все кремы на натуральных маслах, а стоят копейки! Возьми маме и еще кому-то – бабушке, теткам. «Бабушки нет, – подумала Алена. – Сестра мала… Разве что тетка, мамина сестра?» Алена записала названия кремов и поблагодарила Анку. – И сушки не забудь, с маком! – заверещала Анка. – Мои просто в восторге! Всегда везу килограмма три, представляешь? И назавтра их нет! Как мыши, – Анка рассмеялась, показав ряд мелких и ровных зубиков. – Хрумкают и хрумкают, пока все не съедят! – А отцу? – шепотом спросила Алена. – Отцу ты что-то везешь? – Отчиму, – скривилась Анка. – Везу, куда деваться… Коньяк армянский – он классный, пила? Армянский коньяк Алена пила, точнее пробовала. Пить она не умела и не любила, но вкус, растворившийся на языке, ей понравился: горьковато, мягко, ароматно. Хотелось закрыть глаза и… И ни о чем не думать. Допила маленькую рюмочку и тут же уснула. Как Левка смеялся над ней! – Ты как чукча, – хохотал он. – У тебя нет фермента, расщепляющего алкоголь! Короче, хороший продукт не переводи, нюхай пробку! Да, папе коньяк, замечательно. Алена не любила собраний землячества – обычно они наводили грусть, но этот поход был явно на пользу. Алена вышла на улицу с твердым намерением отправиться за подарками. В булочную за сушками (заодно и себе пару бубликов: любимых, коричневых, тверденьких, усыпанных зернышками поджаренного мака). Потом в гастроном за конфетами и коньяком для папы, а напоследок – в универмаг «Москва», огромный, четырехэтажный, там она купит кремы. И тут кто-то смущенно кашлянул у нее за спиной: – Алона! Привет! Она обернулась и увидел Матея. Немного натужно улыбнулась: – Вроде уже здоровались. Матей слегка покраснел: – Ты по делам или на прогулку? – По делам, – кивнула Алена. – За подарками. Инструкции от Анки получены, осталось только исполнить. Он поднял голову и посмотрел на небо. – Погода какая, правда? Погода и вправду была прекрасная: двадцать два градуса – для города то, что надо. Чистое голубое небо, легкий ветерок и запах зелени: посреди проспекта были высажены цветы, и порывы ветра доносили их нежный аромат. – Дела, – со вздохом повторила Алена. – Два дня до отъезда, а я не готова. – А можно я тебя провожу? Алена растерялась. В принципе, а что такого? Приятель, земляк, хороший скромный парень. Да и на Левку она была здорово зла: опять пропал, ни ответа, ни привета, а ведь обещал предупреждать об отъездах! Да и ни о чем таком она не думает, еще чего, просто приятель. Просто хорошая погода, просто каникулы, и просто грустно одной. И, кстати, неизвестно, чем и где занимается наш царь зверей? Алена старалась об этом не думать, но сейчас это было даже выгодно. – Куда проводить, в магазин? Дела у меня прозаические: булочная, гастроном, универмаг. Мужчины не любят ходить по магазинам, или ты исключение? Алена склонила голову набок и заглянула ему в глаза. Матей улыбнулся и развел руками: – Я тоже… не очень. Но, во-первых, мне тоже надо купить сувениры. А во-вторых… – на секунду он замолчал. – Мне приятно провести с тобой время. Алена хмыкнула и решительно взяла его под руку. – Зеленый! – сказала она, кивнув на светофор. – Нам на ту сторону! Матей в первый раз ел бублик. – Впервые? – удивилась Алена. – Ты серьезно? И тебе никто не сказал? Он рассеянно повел плечом: – Да я и не спрашивал… Бублики закусили мороженым, самым любимым – пломбиром в вафельном стаканчике, украшенным кремовой розочкой. Розочка и была самым вкусным. – Ну, – спросила Алена, – а мороженое хотя бы ты пробовал? Или тоже не спрашивал? Он улыбнулся: – Вот здесь я большой специалист! Перепробовал все сорта, и это оказалось самым любимым! «Надо же, совпали, – подумала Алена. – А вообще он все же немного чудной. Воспитанный, симпатичный, но странноватый». И еще было очень приятно поговорить на родном языке. Он был родом из Брно, чех по отцу и словак по матери. Отец ушел, когда Матею было два года. А еще два года спустя мать встретила человека, который и стал для Матея настоящим отцом. Родились еще двое детей – двойняшки Берта и Весна, и вскоре отчима перевели в Братиславу. – Я их обожаю, – признался Матей и тут же смутился. Алена всплеснула руками: – А им, двойняшкам, ты подарки купил? Матей медленно покачал головой. – Ну вот, какой я болван! – с горечью сказал он. – Никому ничего не купил. Ни маме, ни папе, ни сестрам… Нет мне прощения! – Прощения нет, зато есть время! – сказала Алена и решительно поднялась со скамейки. – Ну, вперед? У нас уйма дел! И, между прочим, «Детский мир»! Это главное! Он странно посмотрел на нее, как будто впервые увидев. С каким-то удивлением, что ли… С уважением и благодарностью. Лицо его порозовело, а глаза засветились. Алена хмыкнула и взяла его за руку. – Троллейбус! Побежали? Он кивнул, и они побежали. 12 Алена безнадежно бегала в телефонный автомат. Левки по-прежнему не было. Иногда трубку брал брат и сонным зевающим голосом лениво цедил: – Нет его дома. Но брат хотя бы спрашивал, что передать. Если трубку брала мать, Алена тотчас нажимала отбой. «Как же так, – думала она, – он же знает, что я уезжаю? Неужели нельзя позвонить и передать на вахту два слова?» И страдала, и злилась, и без конца ревела, окончательно превратившись в заядлую плаксу, – вот уж не думала, что станет такой нюней и истеричкой! И что истерики бывают и такие: без крика, топанья ногами, битья посуды и угроз покончить с собой. Скорее бы домой! Уехать из этого города, забыть про него, забыть про все и всех, как будто ничего и не было. Но понимала: не-воз-мож-но. Не получится. Да и как забыть эти три года, как вымарать институт, Маринку, Луцку, общагу, Ленинский проспект, Красную площадь, переулочки любимого Арбата, любимое Замоскворечье, Пушкинский, зал Чайковского, «Современник»? Марина хмуро, исподлобья разглядывала ее. Жалости во взгляде не было, одно осуждение и брезгливость. Марина презирала ее – разбитую, заплаканную, униженную. – Сломать бы все автоматы в радиусе двух километров, – усмехаясь, буркнула она и тут же вздохнула. – Хотя это тебя, к сожалению, не спасет! Ты поползешь по-пластунски, но доберешься до желанной цели. И никто тебя не остановит! Потому что остановить тебя может только здравый смысл. А у тебя его, к сожалению, нет. Алена молча лежала, отвернувшись к стене. – Про гордость я не говорю, – хмыкнула Марина. – Потому что ненавижу речевки про девичью гордость. Но уважение, Алена! Уважение к себе! Из-за кого, милая? Да нет, я понимаю… Первый мужчина. Но чтобы позволить настолько себя втоптать? Так бегать за ним, такое терпеть? И, главное – не видеть! – повысила голос Марина, – не видеть, что он из себя представляет! Ладно бы был, ну не знаю… Какой-нибудь красавец, умница, богач. Вот правда, Аленка! Киноактер, например. Спортсмен, писатель! Что-то яркое и значимое, а не это не пойми что ! Та по-прежнему молчала, уткнувшись в стенку. – Нет, правда! Ни кожи ни рожи. Мелкий фарцовщик, копеечный деляга. Ага, восстановился в институте – подумайте, какой подвиг! Небось денег дал. А дальше? Ну, закончит он институт, и? Пойдет в НИИ «Гипротрубопровод», работать с девяти до шести на зарплату в сто двадцать рублей? Может, поедет в Сибирь, на разработки? Там деньги, не спорю. Но и пахота тоже. И, прямо скажем, условия… Климат и прочее. А наш Левчик привык к другому. Во-первых, не работать, а во-вторых – ходить в кабаки, ездить на тачках, модно одеваться. Какие уж тут разработки! Сказать тебе, что будет дальше, когда он закончит? Если, конечно, закончит. А ничего! Ни-че-го! Левчик по-прежнему будет фарцевать, красиво жить и прожигать эту жизнь! До поры – потому что, как у нас говорят, сколь веревочке ни виться, а конец виден! Засудят твоего Левочку, и поедет он на Колыму. Короче, Аленка, светлого будущего я не вижу, прости. Марина достала лак для ногтей, хлопнув шкафчиком, села и внимательно посмотрела на Алену. – Хотя… Попробуем пофантазировать… Допустим, вы поженитесь. Допустим. Ну, если ты, подруга, окажешься окончательной дурой и согласишься жить здесь, понимая, чем кончится дело. Что все равно его когда-нибудь возьмут, а ты будешь за тридевять земель возить ему передачи. Посылать посылки, писать письма, хлопотать. Быть одной – возможно, с ребенком, если у тебя хватит мозгов еще и родить от него… Хотя у тебя хватит, не сомневаюсь! Марина, ноготок за ноготком, наносила лак. Алена слушала, не поворачивая головы. – Ну да, все плохое когда-то кончается, и однажды он выйдет. Беззубый, больной, разбитый, полный обиды и ненависти уголовник. И вот тогда…. Наступит светлое будущее! Вы вместе прошли этот путь, ты не предала его и не бросила, – и он, наконец оценив силу твоей любви и преданности, возьмется за ум. Да? – Марина с сожалением покачала головой. – Нет. Не возьмется, не обольщайся. Ты что, думаешь, он побреется, отмокнет, наденет костюм и пойдет устраиваться на работу? Ха-ха. Во-первых, не устроится: его никуда не возьмут. Ну, может, грузчиком в магазин, и то вряд ли. Хорошо, допустим, грузчиком взяли. Работа тяжелая, а он давно развалина. Деньги крошечные, кругом пьянь – все грузчики пьянь, и он не откажется. Но спиться – не сопьется. Потому что максимум через месяц работу бросит: тяжело, да и не привык он к такому. В тюрьме небось варежки шил, а это не ящики таскать. «Странно, – думала Алена. – Вроде бы просто маникюр человек делает. А как будто гвозди в крышку гроба вколачивает». – Ну и заляжет Левчик дома, на диване, – невозмутимо продолжала Марина. – Прокурит всю квартиру – ему же плевать на тебя и ребенка. Будет пить пиво и смотреть телевизор. Ты вернешься с работы – прочесав перед этим все магазины, отстояв очередь, взвалив авоськи, втиснувшись в полный автобус, где тебе обязательно оторвут пуговицу, сбегав в садик за ребенком, – ну, и домой, домой, готовить ужин. Левочка же хочет кушать! Откроешь дверь и… нате вам, чудо в перьях! Точнее, в трениках и майке-алкоголичке. Лежит на диване, а вокруг плавает дым… Ночь в Крыму, все в дыму. Еще бы – смолить день напролет! – хмыкнула Марина. – Ты к тому времени точно научишься скандалить и откроешь такой рот, что чертям станет тошно! При этом – раковина, полная посуды, на полу пивные бутылки, а из пепельницы вываливаются чинарики! Класс? Ты орешь и разгребаешь завалы, да и он не молчит, отвечает. Ну, и дитятко ваше пугается и тоже орет. Кстати, от ваших скандалов он заикается и мочится по ночам, потому как уже неврастеник. А ты, милая, готовишь ужин и обливаешься слезами. Марина дула на ногти, бросая в сторону Алены яростные взгляды. – А потом вы садитесь за стол. Левка жрет жареную картошку и оживляется. Треплет дитятко за волосы, типа нежный отец. Перед тобой виноватится, даже просит прощения. Дескать, жизнь моя, Аленка, поломанная, судьба ко мне несправедливая, прости, детка, ты у меня золото! Потом ты купаешь ребенка и просишь папашу почитать книжку. Он соглашается, чувствуя себя виноватым, но дитятко не хочет папашу, не любит, а главное, боится его, и читать приходится тебе. Ты читаешь, потом, конечно, за посуду, и вот – кровать, сон… Но это чудовище хочет ласки! А что? Он не устал и вполне себе выспался! Гладит тебя, уже почти недовольный, и ты уступаешь. Не потому, что хочешь. А потому, что так проще: скорее отстанет – скорее уснешь. И в эти краткие минуты блаженства, – закатила глаза Маринка, – ты его ненавидишь. Так ненавидишь, что искры в глазах. И думаешь: хорошо бы, чтобы он снова сел. Потому что идти ему некуда, даже бабам он уже не нужен, работать не станет… И тебе от него иначе никак не избавиться. Ну, как тебе картинка? Алена молчала. – А я помню, какой ты приехала, – грустно вздохнула Марина. – Красивая, яркая, модная. Тряпки какие! Осанка, стрижка… Сразу видно – иностранка! Гордая, знающая себе цену! И во что ты превратилась? Во что он тебя превратил? Алена резко обернулась. – Все не так, слышишь! Мы уедем! Уедем в Братиславу, и все будет прекрасно! – В Братиславу? – переспросила Марина – Ага, поняла! Тогда мой рассказ про Братиславу. Слушай… рассмеялась Марина: – А здорово у меня получается, правда? Эх, надо было идти на журфак! Она закрутила лак, поставила на полочку и невозмутимо продолжила: – Итак. Допустим, тебе удастся его уговорить. Уговорить, поняла? Потому что ни в какую Братиславу, Варшаву или Бухарест он не стремится. Почему? А потому что курица не птица, Болгария не заграница, – слышала такую пословицу? Ну да, жизнь у вас попроще и покрасивее, что говорить. Тряпки есть, те же пресловутые джинсы, например. Кроссовки! Предмет мечтаний советского человека, правильно? Продукты в магазинах, пожалуйста: сыр, колбаса, – и никаких очередей, точно? Только вот в чем проблема, Ален… – напустила Марина расстроенный вид. – Ему это все… До фонаря. Она небрежно махнула рукой. – Джинсы у него есть, да не одни, берет у фарцы. Копченая колбаса? Вообще смешно! С заднего крыльца, как у нас говорят! Через знакомых, обычный блат, без которого советскому человеку не выжить. Точнее, выжить, но только с макаронами, картошкой и серой вареной колбасой, отвоеванной в местном гастрономе. Так и живут обычные люди. А кто может переплатить – те бумажную колбасу не едят. Они идут к знакомому продавцу, завсекцией, мяснику. Дают сверху трешку, а то и пятерку, – и все, полный порядок. В авоське и тщательно обернутая ароматная колбаска, и швейцарский остро пахнущий сырок, – а не плавленый или колбасный за два тридцать. Кстати, мы с тобой его любим, правда? Алена вяло кивнула. – И еще в пакете – вырезка, м-м-м! Не мороженая, парная! Кинешь на сковородку, пять минут – и готово. Или свиные отбивные на косточке… Самое вкусное – обгладывать косточку… Так можно достать все что угодно, от мяса до настоящего кофе. А, забыла! Еще есть валютная «Березка»! Ну, тут не мне тебе рассказывать, ты в ней была… Плюс кабаки, где твой Левчик открывает дверь ногой и никогда не стоит в очереди! Марина задумалась, то ли вспоминая косточку отбивной, то ли размечтавшись о кабаке. По крайней мере, так это выглядело со стороны. – Продолжу, чтобы до тебя дошло окончательно. Наша советская система построена на знакомствах, блате и взятках. Поэтому у нас много пословиц, типа «хочешь жить – умей вертеться» или «красиво жить не запретишь». Или вот: «от работы кони дохнут». Или: «нужда – мать изобретательности». Достать путем взятки, услуги, подарка (в виде коробки конфет или французских духов) можно что угодно! Не веришь? А зря. От ковра до мебели, от машины до места в институте, от должности до места в детском саду, от билетов в театр – до билетов на поезд. От и до! Было бы кому дать , понимаешь? Дать на лапу . – Почему на лапу? – монотонно, как автомат, спросила Алена. Марина махнула рукой: – Что-то из Франции, точно не помню. Кажется, из-за высоких налогов на свинину, сборщику давали взятку в виде куска сала, и это называлось «смазать лапу». Да какая разница! Главное, что здесь все – все, понимаешь? – построено на этом! Никакой бюрократии: занес – получил! Быстро и четко, без проволочек. Потому что дефицит порождает систему взяток. А дефицита у нас… Марина вздохнула. – Безусловно, есть люди принципиальные, которым эта система противна. Дед у меня такой был… Коммунист, прошел всю Отечественную… За что, говорил, я кровь проливал? За то, чтоб толстожопой Марьиванне в жилконторе подносить и кланяться?.. Делов там было – с гулькин нос, но нет, не пошел, куда там… Так о чем я? О том, что нашего Левчика эта система не просто устраивает – он в ней как рыба в воде. Все схвачено, за все уплачено… – Тоже поговорка? – усмехнулась Алена. – Кажется, из какого-то фильма. Не помню. – Марина снова вздохнула и устало добавила: – Не поедет он в твою Чехословакию. Так, на недельку-другую, и заторопится обратно. Здесь его страна, понимаешь? Здесь он ориентируется, умеет устраиваться и даже неплохо жить. А кто он будет там? И кем он будет там? Языка он не знает, о’кей, выучит. Но работать в том же НИИ, только с видом на Дунай, а не Москву-реку? Эх, Аленка… Какая же ты у нас дурочка… Наконец Алена разревелась. Плакала она горько, уронив лицо в ладони. Слезы текли сквозь пальцы, ручьем стекая по шее, груди и падая в вырез рубашки. Марина обняла ее и принялась утешать. – Ну прости! Я же из лучших побуждений… Не реви, умоляю! У нас каникулы, послезавтра я провожу тебя на вокзал, ты сядешь в поезд и успокоишься! Стук колес всегда успокаивает! Посмотришь в окно, почитаешь, подрыхнешь – и к Братиславе придешь в себя! Причешешься, подкрасишься, и с гордо вскинутой головой – на перрон! А там упадешь в объятия своих, вокруг лето и твой родной город. А дома накрыт стол с твоими любимыми блюдами… Ну, что ты любишь? Что мама тебе приготовит? Марина потрясла подругу за плечо. – Эй, хватит! Морду раздует – и явишься к своим отекшая, с заплывшими глазами. Все, иди умываться, и будем пить чай! А может, винца? Забыла, у нас есть в заначке! Алена умылась и посмотрела на свое лицо. А ведь Маринка права! Не лицо, а заплывшая харя . Значение этого слова Алена знала: так называли синие лица алкашей. Да уж, явиться с таким личиком к маме… Ее тут же заберут из института, и московская история закончится сама собой. А может, и хорошо? Может, это и есть выход? В Москву она больше не вернется, переведется в какой-нибудь технический вуз, а еще лучше – уедет в Прагу, к Данке! Там и доучится. Родители привыкли жить без нее, наверняка разрешат. И рассказывать ужасы про Москву: продуктов нет, в столовке только травиться, общежитие без ремонта, стены клочьями, а на улицах полно хулиганов… Как терпела она, терпела, не желая расстраивать родителей, но терпенье кончилось. Да, правильно, решено. Документы ей вышлют, а вещи пусть остаются Маринке. Потом она ей напишет и все объяснит. И сделает приглашение – пусть Маринка приедет! 13 Вечером пошла звонить Луцке, но той, как всегда, в общежитии не было. Попросила оставить записку: «Я уезжаю, напишу, обязательно ответь. Скучаю и люблю. Твоя Алона». Почему именно Алона, от которой и сама давно отвыкла? Потому что Алена останется в Москве. Уедет Алона. Повесила трубку и на минуту задержалась в телефонной будке. Набрать? А вдруг повезет? Минут пять боролась с собой – и набрала. Четыре долгих гудка. И его голос! Усталый, тусклый, чужой. – Ты? – спросил он. – Молодец, что позвонила. Я только приехал. Откуда?.. Отсюда не видать! Левка коротко хохотнул, и у Алены сжалось сердце. – Завтра вечером? – удивился он. – Уже завтра вечером? Что ж, хорошей дороги. Прости, приехать сейчас не могу, просто мертвый. Не обижайся, малыш. Встретимся через месяц. Отдохнувшие, с новыми силами. Почему совсем не соскучился? Да брось, не обижайся! Видела бы ты меня. В гроб краше кладут. Мне двое суток надо, чтобы прийти в себя. Ну что ты ревешь? Испугалась? Да это поговорка такая, глупая! Глупая моя иностранка. Все, малыш, все. Счастливого пути! И хорошо отдыхай, слышишь? В полный рост отдыхай! Она медленно повесила трубку и вышла из телефонной будки. Вот и все. Теперь точно все. Они не виделись почти три недели – и он не может приехать обнять ее? Ведь впереди еще месяц разлуки! Да она бы, если бы только услышала… Рванула б на край света, в лес, лишь бы увидеть, обнять, прижаться щекой! А он просто устал. Ну хорошо, ужасно устал. Отдыхай, милый. Приходи в себя, отсыпайся. Когда-нибудь ты поймешь, что любовь – это… другое . Алена пыталась уговорить себя. Намеренно вспоминала все самое плохое и обидное. Его откровенное вранье. Его короткие и невнятные оправдания, явно состряпанные наспех, небрежно – для кого стараться? После этих объяснений становилось еще противнее и унизительнее. Любит ли ее Левка? Пусть он холодный, резкий, неэмоциональный, жесткий (наверняка жестокий – в этом она почти не сомневалась). Пусть вырос в скупой на эмоции равнодушной семье без всяких традиций. Да-да, она все понимает: алкоголик отец, несчастная забитая мать, брат с явными отклонениями… И все же. Хоть неосознанно, подсознательно, но любой человек хочет, чтобы его любили. Несчастливый и душевно травмированный – особенно. Любой человек хочет преданного друга, ласковой верной женщины, в этом Алена была уверена. Да, любовью Левка был обделен. Да, травмы остались, но ведь теперь он – взрослый, самостоятельный человек, мужчина. Может, он просто не способен ценить? Или все проще: не любит. Когда любят, так себя не ведут. Потому что жалеют. Кажется, сочувствие было не свойственно Левке от природы. Он, конечно, в этом не виноват. Но разве виновата она? «Итак, подведем итоги, – скрепя сердце, размышляла Алена. – В мужья Лев не годится. Законопослушного гражданина из него не получится. Хорошим отцом будет вряд ли: другие приоритеты. К тому же наверняка он всегда будет не прочь гульнуть…» Однажды со смехом сказал: – Мужская измена? Да брось, ерунда! Мы в эти истории ничего не вкладываем, да это вообще не история! Просто мимо прошел, понимаешь? Мужик забывает об этом тут же, через час, как не было. Как ей стало плохо тогда… Разболелась голова. Началась рвота. Левка испугался, вымыл Алену под душем, отнес в кровать и напоил чаем с лимоном. Голова начала проходить, но легче на душе не становилось. Как будто он готовил ее к этой самой – по его мужскому мнению – ерунде . Заранее предлагал не расстраиваться, если такое случится. Он не звал ее замуж, но говорил, что такое у него впервые. – Какое такое? – кокетничала она. – Такое, – хмурился Левка. – Чтобы я был так привязан к женщине. – Ты любишь меня? Эти слова она не произнесла: выдохнула. Выдохнула ему в ухо. И испугалась – вдруг не расслышал? Повторить будет сложно. Он расслышал. Усмехнулся. Встал у окна, закурил. Смотрел в окно и молчал. Потом сказал: – Иди сюда. Такая метель! Красиво. Когда подошла, обнял ее и кивнул на улицу: – Здорово, правда? Алена молча кивнула, боясь расплакаться. Выходит, ответа на свой вопрос она не услышит. Не заслужила. – Февраль… – задумчиво произнес он. – Не люблю февраль. – Почему? – удивилась она. – Чем он хуже января или марта? – Тем, – отрезал он. – Тебе знать ни к чему. Его любимые ответы: «тебе знать ни к чему», «ты не поймешь», «меньше знаешь – крепче спишь»… Ее тихий вопрос был просто забыт. В душе Алены всколыхнулась незнакомая злость. Через полчаса они снова любили друг друга. Левка стонал, крепко сжав зубы, и Алена знала, чувствовала, как он напряжен и собран, как весь, без остатка, отдается тому, что сейчас происходит… И вот тогда она приподнялась, обвив его шею, и прошептала: – Ты меня любишь? Жарко, настойчиво, требовательно. И он ответил. – Я люблю тебя, Аленький, – выдохнул он и повторил: – Я очень тебя люблю. Она в блаженстве откинулась на подушке, чувствуя, как удовлетворенная улыбка расплывается на мокром – от обоюдного пота, от его поцелуев, от ее слез – лице. Она была счастлива. Левка сел, закурил, с усмешкой посмотрел на Алену, качнул головой и сказал: – Ну ты и зануда! Потушив сигарету, он обнял Алену, поцеловал – и она снова застонала в его объятиях. Все кончилось быстро. Судорога мускулистого тела, стон, выдох – и Алена положила голову на влажное плечо. Левка обнял ее одной рукой. – Мне с тобой хорошо, – хрипло сказал он и повторил: – Мне с тобой очень, Аленький, хорошо. А это бывает нечасто. Она подумала, что этой фразой он хотел перечеркнуть предыдущую, вырванную в минуту, когда мужчина себя не контролирует, когда властвует женщина, господствуя по-королевски. – Но это лишь пара коротких минут, слышишь, Алена! А потом, милая, твоя власть кончается. Так, детка, устроена жизнь. И тебе стоит это принять. Конечно, его неохотное признание было вырвано, выдрано, выцарапано. «Выцыганила», – съязвила бы Маринка. Вопреки его сущности ее эго было все же удовлетворено. Но Алена понимала цену словам, сказанным в порыве. В порыве злости, отчаяния, слабости… Или яркой любовной вспышки. Она знала, что объяснение в любви должно выглядеть по-другому. Оно, объяснение, должно быть торжественным и запоминающимся, с непременной атрибутикой: белыми розами, преклоненным коленом, протянутым кольцом… Итак, попрощаться он не приехал. «Подумаешь, месяц! Ерунда, никто не умрет и не сойдет с ума, – вспоминала позже Алена. – Ты едешь домой, к своим, развлекаться и отдыхать. А то, что мы на прощание не обнялись… Аленка, не будь эгоисткой! Я мертвый, честное слово. Трубку и ту взял случайно. Я не просто устал: шатает, в глазах черно, ноги не держат. Даже в душ не пойду, рухну как есть с поезда… А ты во сколько ту-ту? Вечером? Ну, хорошей дороги, девочка моя! Хорошей дороги, любимая». Услышала. Наконец-то услышала. Что дороже: если бы он приехал – пусть на полчаса, на пятнадцать минут, даже просто обняться, – или то, что она впервые услышала? Девочка моя, любимая … «Да хватит, Алена! – одергивала она себя. – Ты и вправду зануда, редкостная зануда, как говорит Маринка. Все считаешь-подсчитываешь: плюс – сюда, минус – туда! Взвешиваешь: что больше весит, что ценнее? Анализируешь, препарируешь, раскладываешь по ящичкам… Хватит, ей-богу! Оставь. У тебя дел по горло: собрать чемодан, вымыть голову… Вечерами душ, как правило, свободен. Привести в порядок ногти, подщипать брови (Маринка, кстати, обещала помочь)… Простирнуть белье, лифчик, трусики, а главное – выспаться. Потому что в поезде ты, Алена, не спишь. Тебе пожелали хорошей дороги и назвали любимой , что еще тебе надо, зануда?» – Ну что, дозвонилась? – с усмешкой спросила Марина. – Да, – улыбнулась Алена. – Сама удивилась: был дома! Марина молча смотрела на подругу. В ее взгляде читались разочарование и брезгливость. – Я про Луцку, – вздохнула она. – А ты, оказывается, опять… А ведь кажется, не собиралась. Или я что-то напутала? Алена беспечно махнула рукой: – Да Луцки, как всегда, не было, ну я его и набрала. На всякий случай, попрощаться. – Попрощались? – сузив глаза, уточнила Марина. Алена кивнула. – Ага. И тут же, без паузы, оживленно спросила: – Ужинать будем? У нас есть ватрушки, колбаса, два огурца и сметана. Можно сделать салат. С осуждением покачав головой, Марина промолчала и уткнулась в книгу. Прикидываясь легкой, довольной и веселой, Алена открыла шкаф и стала доставать вещи. Не поднимая головы от книги, Марина пробурчала: – Нет у тебя гордости, вот он себе и позволяет. Уехала бы без звонков и записок, может, занервничал бы. Дура ты, Алена. Не в коня корм. – Почему не в коня? – Алена с удивлением посмотрела на Марину. – При чем тут вообще конь? – Пословица, – сквозь зубы процедила Марина. – Типа, корми – не корми, толку ноль. Так же и ты. Учишь тебя, учишь. Уговариваешь, объясняешь. Но ты как ослица, как танк! Вперед и напролом! И плевать, что он о тебе подумает! – Я попрощаться, – сев на кровать, тихо сказала Алена. – Просто попрощаться. Из вежливости. От неловкости и унижения Алена чуть не заплакала. – Вежливая ты наша! – усмехнулась Марина. – Ну, попрощалась, довольна? И, видя, что у подруги дрожит подбородок, примирительно вздохнула. – Ватрушки – раз. Колбаса – два. Салат не хочу, а чайник поставь, если не трудно. Алена кивнула: – Конечно. В коридоре она столкнулась с Матеем. Он направлялся к их комнате. – Ты к нам? – удивилась Алена. – Вроде уже прощались… Он растерялся. – Ну, извини, просто хотел… Вздохнув, Алена кивнула на торт, который Матей неловко прятал за спину. – Торт нам предназначался? Краснея, он молча кивнул и протянул ей коробку. – Иди в комнату, – махнула рукой Алена, – там открыто. А я на кухню. Поставлю чайник. – Нет-нет! – испугался Матей. – Я тороплюсь! Времени совсем мало, прости! Просто купил торт, чтобы вы попили чаю, ты же любишь трюфельный, да? Трюфельный! Нежный, пропитанный чем-то вкуснейшим, – говорили, что коньяком, – щедро посыпанный мелкой, как пыль, шоколадной крошкой… Как он узнал? Может, заметил на чаепитии в землячестве?.. Ну да, откуда же еще? Алена не помнила, был ли там трюфельный торт, но если был – как Матей мог обратить внимание, запомнить? – Как знаешь, – пожала она плечами. – Передумаешь – оставайся. И, размахивая пустым чайником, с гордо вскинутой головой, Алена пошла на кухню. Когда она вернулась, Матея в комнате не было. Зато был нарезан торт, и Маринка, глядя в окно, черпала куски столовой ложкой. Маринка подняла на Алену глаза. – Присаживайся. Очень вкусно. В голосе сквозила задумчивость, во взгляде размышление. Алена разлила чай, села на табуретку и взяла кусок торта. Прожевала восхитительную мякоть и промычала: – М-м-м!.. Марина уставилась на нее. – Вкусно тебе? Алена кивнула. – Ага. – Вот тогда задумайся, милая. С кем будет сладко , а с кем горько . Это, как понимаешь, про жизнь – не про тортик. Прожевала, облизнулась и прибавила: – Хороший парень этот Матей. Воспитанный, симпатичный. Внимательный. Ты же не дурочка, понимаешь, что нравишься ему. К тому же – твоего роду-племени, как у нас говорят. А это важно, это самое главное… – Племени? – не поняла Алена. Марина кивнула. – Племени, да. Одна культура, одни традиции, одни обычаи. И это – ох, как немало! Алена нервно рассмеялась. – Да перестань! Ты хочешь сказать, что люди одной национальности и культуры никогда не разводятся? Если оба любят щи, смотрят одни и те же фильмы, говорят на одном языке и поют одни и те же песни? Русские не разводятся, чехи, словаки, поляки, грузины, англичане? – Конечно, разводятся, – согласилась Марина. – Но общий язык и понимание им найти гораздо проще. Это же аксиома, Ален! Алена медленно облизнула ложку и положила ее на стол. – Аксиома, Мариша, – это то, что надо жить с тем, кого любишь. А не подсчитывать выгоду от традиций и вкусовых предпочтений. Марина развела руками: – Ну, значит, у нас с тобой разные представления о жизни. Скоро легли, но обе знали, что не спят, ворочаются и вздыхают, думают… Каждая о своем. В который раз Алена подумала о скрытности самой близкой подруги: про нее, Алену, Маринка знает почти все. А про себя ничего не рассказывает… А ведь бегает на свидания – не часто, но бегает. Но всегда говорит одну фразу: «Я по делам». По каким таким делам, если накрасилась, причесалась и приоделась? Может, ищет работу? Марина всегда подрабатывала – то мыла полы в гастрономе и общежитии, то сторожила ночной детский садик, то разносила по утрам телеграммы… Деньги зарабатывала небольшие, но часть всегда отсылала матери. Косметику покупала дешевую, тряпки, как правило, поношенные, общажные, но выглядела при этом шикарно: еще бы, такие внешние данные! Однажды Алена решилась и спросила: – А ты любила когда-нибудь? Марина равнодушно пожала плечом: – Не знаю. – Как – не знаешь? – не поняла Алена. – Придуриваешься? – Не знаю, была ли это любовь. И Марина как-то сникла. Алена поняла, что говорить на эту тему она не намерена. 14 Много лет спустя они с Маринкой встретились в Праге. Стоял теплейший ярко-зеленый май, из кафе неслись ошеломительные запахи кофе, корицы, ванили и выпечки, а они, соскучившись друг по другу, держались за руки и все время смеялись… Только тогда, на тихой зеленой улочке в Малой Стране, неподалеку от Влтавы, где они присели отдышаться и отдохнуть, Марина внезапно посерьезнела и вдруг рассказала историю своей первой любви. Оказалось, что роман у Марины случился с преподавателем – немолодым и, конечно, женатым профессором. Профессору было за сорок, Марине девятнадцать. Они так тщательно скрывали свои отношения, что никто-никто о них не узнал. – Такая была конспирация, господи, – качала головой Марина. – В квартире у черта на рогах, за городом – в Малаховке… То была не квартира: полдома. Две комнаты, кухонька и душ с туалетом. Поздней осенью, зимой и ранней весной поселок был почти пуст, и мы гуляли… Выходили на улицу – и шли по тихим улочкам. Красота была такая, что я плакала от умиления и восторга. А еще тишина, шорох деревьев, и он, мой любимый, рядом со мной… Я была счастлива. А он все время страдал. Страдал, что врет жене, что сделал из меня нелегалку, что не может сходить со мной в театр, посидеть в кафе, погулять по Москве… А мне хватало того, что было. Встречи были редкими, всего-то пару раз в месяц. Алена слушала не дыша. – Встречались мы на Казанском вокзале. Ехали в промерзшей электричке к нашему любимому пристанищу. Дорога – и нескольких часов, проведенных с ним… Иногда он оставался ночевать: врал жене, что едет навещать сестру, живущую в Подмосковье, – рассказывала Маринка. – И… странной мы были парой. Он все время страдал, а я была оглушительно счастлива. Рядом с ним я как дурочка все время улыбалась. А он смотрел на меня и вздыхал: «Маленький мой глупыш»… «Разве правильно прятаться счастливым людям? – недоумевала я. – Их надо водить по улицам и площадям, чтобы все видели: вот как бывает!» – Я не брала у него денег, хотя он предлагал. Не могла, – говорила Маринка. – Знала, что деньги эти небольшие отрываются от семьи, детей… А еще я не спрашивала его о родных и не задавала вопросов, но рассказывала о своем детстве… Представляешь, он плакал! Казалось, Марина и сама сейчас заплачет – даже столько лет спустя. – О будущем не говорили. Понимали, что его нет. Хотя однажды он сам начал этот разговор. «Ты, наверное, ждешь от меня каких-то решений?» – спросил. Я покачала головой, а он утверждал, что так не бывает, это противоречит здравому смыслу, все женщины хотят семью и детей… Я честно ответила, что живу настоящим и в настоящем счастлива… Мне кажется, он не поверил, – но к этой теме больше не возвращался… А ты… Ты совсем не помнишь его, Ален? Ошарашенная рассказом, Алена покачала головой: – Совсем. Он не читал у нас, откуда мне помнить. Марина открыла кошелек и достала фотографию. Она была черно-белой, старой, потертой. – Странный портрет – в овале, как на памятнике, да? Знаешь, откуда? – Марина рассмеялась. – Со стенда свистнула! Наглым образом сорвала – и тикать! А потом подумала: неправильно. Могут что-то заподозрить. Вернулась – и сорвала еще две: какой-то тетки и мужика. Конспираторша… Ну, те-то, ненужные, сожгла, а эту… Подклеила сзади, обернула в целлофан и спрятала. Алена разглядывала невнятную фотографию, но профессора так и не вспомнила. Хорошее интеллигентное лицо с бородкой. Волосы, зачесанные назад. Светлая рубашка, галстук, борта пиджака – все, что вошло на официальное фото. – Он был чудесный! – вздохнула Марина. – Лучше я не встречала. Ни тогда, ни потом… – Почему «был»? – осторожно спросила Алена. – Умер, – буднично ответила Марина. Я сдала сессию и уехала к своим. Совесть замучила. Нагрузилась – и вперед. Мы с ним попрощались до сентября. В августе он собирался на море, разумеется, с семьей. И там, в поселке, я поняла, что беременна… Я была растеряна и счастлива одновременно. Как он отреагирует? Какое примет решение? Но рожать собиралась в любом случае: ребенок от любимого – счастье. Да и казалось почему-то, что он тоже будет рад… А когда вернулась… Марина замолчала, отвела взгляд, но скоро взяла себя в руки и продолжила: – Когда вернулась, зашла по каким-то делам в деканат. За справкой какой-то, не помню. Захожу, и первое, что вижу – его портрет, перетянутый черной креповой лентой. Возле портрета цветы, еще свежие, не увядшие. Значит, недавно… Да и не висят некрологи подолгу, сама знаешь: неделю-две, в зависимости от статуса… И я застыла. Из глотки крик рвется, я горло сжала, чуть сама себя не удушила: синяки остались. Стою и стою, ни туда ни сюда. Как статуя. А тут Верочка, секретарша, меня засекла – чего, мол, Антипова? Я и спросила… «От сердца, кажись, – сказала Верочка. – Заплыл далеко, а там вода холодная, ну и… Домой в цинке доставляли… Жена просила помочь с деньгами…» В тот день я просто напилась. Весь следующий – проспала. Хотелось одного: прийти на его могилу и поговорить с ним. Рассказать, как я скучала… И как люблю его. Марина надолго замолчала. – Пришла? – тихо спросила Алена. Марина кивнула. – Только легче не стало… Выкидыш случился на третьем месяце. Странно, да? Молодая здоровая баба – и нате вам. Не пила, не курила, ходила осторожно… Я очень, очень хотела этого ребеночка! Наверное, выкинула на нервной почве, из-за жуткого стресса. От страшного горя, которое жило во мне. Я его чувствовала, представляешь? Такой огромный, черный, овальный каменный шар, который шевелился, давил изнутри. Видимо, моему ребеночку не понравилось такое соседство… Плохо Марине стало на улице. Она потеряла сознание – подобрала скорая помощь. Через день все закончилось, а через два она вернулась в общагу. – Тебя тогда не было, – продолжала рассказывать Марина. – Ты была в Братиславе. Никого не было: ни его, ни тебя. Ни ребенка… Была только я, я одна. Но ничего, мы, бабы, живучи как кошки. Отвалялась и… Принялась за уборку – ты должна была скоро приехать… Марина снова замолчала. Алена не торопила подругу. – Только потом я поняла: он меня спас. Останься он жив, я бы никогда его не разлюбила. Никогда. Так бы все и тянулось – пять лет, десять… А мне надо было жить дальше, учиться, устраиваться на работу, жить! Или начинать пить, что было проще. Но ты меня знаешь, – улыбнулась Марина. – Я выбрала жизнь. Отпустило спустя годы, когда я закончила институт, пошла работать, стала делать карьеру, сняла угол, потом комнату, потом квартиру. Купила машину: сначала подержанную, а затем и новую. На Новый год поехала в Вильнюс – и сразу поняла, что корни мои отсюда. Все было родным… и как будто знакомым. В общем, родина. Там я и встретила Йозефа. Через десять лет. Когда поняла, что имею право . Те несколько дней, проведенные с Мариной, были абсолютным праздником. Пять дней солнечной Праги. С погодой им повезло – стояло настоящее бабье лето: золотистые листья устилали брусчатку и кружились от легких коротких порывов ветерка, цепляясь за каблуки и носки сапог. Гуляли допоздна, пока ноги держали, и еле доползали до гостиницы (слава богу, она была в центре, в пяти минутах от Староместской площади), еле ползли на второй этаж. Крошечный лифт, похожий на шкатулку из красного бархата, по ночам отключали. Портье – высокий, худой, галантный, словно из девятнадцатого века, старик – спал прямо в кресле у стойки, на которой стоял пустой стакан из-под чая. Старик громко всхрапывал, и Алена с Мариной, прыская как девчонки, пригибаясь, взбирались по узкой, устланной истертой дорожкой, лестнице. В номере сразу же падали на кровать. Кровать была поистине царской, да и сам номер большим, даже огромным – с высоченными потолками, витиеватой лепниной, огромной хрустальной люстрой, старинным скрипучим шкафом и двумя разномастными креслами. Стоило раздвинуть пыльные, сто лет не стиранные шторы, как взгляд упирался в окна соседнего дома. И возникало ощущение, что ты там же, на уютной кухне с красной мебелью, рядом с двумя стариками в теплых пижамах, пьющими чай с большими глянцевыми пряниками. Все это было до смешного близко – так, что можно было увидеть буквы на прянике, так, что становилось неловко, – и Марина резким движением задергивала штору. Что удивительно, хозяев, кажется, близость туристов ничуть не смущала. Они так же неспешно ходили по квартире, включали телевизор, усаживались на диван, пили чай или кофе, намазывали варенье на булку, – ни разу не повернув головы и не подняв глаза на очередных соседей. – Привыкли? Но почему не зашторить окна? – удивлялась Марина. – Неужели приятно, что твою жизнь видят чужие люди? – Экономия, – смеялась Алена. – Осень, темнеет рано, да и вообще здесь всегда темновато от скученности домов. Зашторишь окна – придется включать свет. А свет – роскошь для пенсионеров!.. Сама все знаешь про европейские пенсии и коммуналку. Марина кивнула. Да, знала, конечно! Но лично ее это пока не касалось – Йозеф отлично зарабатывал, да и она привносила в семью неплохую зарплату. Детей у них не было, в еде они были неприхотливы, дома только завтракали – кофе и булочка, обедали на работе, а вечером встречались и шли в кафе. Красота! На неделе они жили в его квартире в Антакальнисе. Из окон было видно озеро и лес, по утрам звонко пели птицы, и сердце Марины замирало от счастья: и это ее жизнь? После всего, что было? После общежития и бублика, разделенного на две части – одна на ужин, вторая на завтрак. После раздумий в институтской столовке, что взять, винегрет или первое, потому что и то и другое означало отсутствие ужина. После барака в поселке, остывшей печки, стылого пола, пустых щей и жидкого чая, после криков матери, ора сестер, тяжелых вздохов бабки, после неподъемного, перелицованного пальто, разношенных, с заплатами, валенок, колючего коричневого платка, натиравшего нежные Маринкины скулы. После самопальных брюк и юбчонок из копеечного ситца и штапеля, сто раз подбитых единственных туфель, после туши и теней, купленных в переходе у цыганок, ими же сваренных. После сворованных из душевой духов – вернее, их остатка, совсем на донышке, – даже вряд ли забытых кем-то из студенток, скорее просто оставленных на выброс. А она, дурочка, прятала их под подушку и каждый раз вздрагивала, когда стучали в дверь… С приездом Аленки, этой словацко-чехословацкой девчонки, стало полегче. Но и тогда Марина страшно смущалась, когда Алена приносила продукты. Колбасу, сыр, масло, макароны, яблоки, сладкое. Эта девчонка оказалась нормальной и совсем не жадной, ей бы и в голову не пришло есть одной! Хорошей, неглупой и доброй оказалась эта иностранная студентка. А среди них, иностранных студентов, попадались всякие. Но Марине повезло. Кажется, повезло и Алене. Так они стали подругами. Но и понервничать Аленка Марину заставила. Да как, не приведи господи! Вместе такое пережили – врагу не пожелаешь. Сколько было слез, боли… Сколько страха! Марина тогда за подругу боялась, мало ли что придет в голову? Та была в жутком отчаянии, в ужасном, кошмарном… Но ничего, справились, нашли выход, нашли решение. Вернее, нашла его она, Марина… И, кажется, никто-никто – об этом не пожалел! Вильнюс Марина полюбила сразу же, безо всяких там привыканий, сразу поняла, что это ее город. – Значит, и вправду литовка, а не латышка, – смеялся Йозеф. – И вообще, посмотри на себя! Кто скажет, что ты не литовская женщина? После шумной, перенасыщенной всем чем можно и нельзя, Москвы, маленький Вильнюс казался раем. Люди спокойные и вежливые, выдержанные и не болтливые, как и сама Марина. В душу не лезут, любопытства не проявляют, живут обособленно, тщательно оберегая свое и чужое личное пространство. Ее это очень устраивало. Нет, литовцы не были угрюмыми и нелюдимыми, ни в коем случае! И помогут, и посоветуют. Если попросишь. А с друзьями и близкими тут же преображаются, становясь обычными – теплыми, участливыми, готовыми все разделить. У Йозефа были чудесные друзья: молодая интеллектуальная элита – художники, журналисты, актеры, писатели. Собирались по субботам в их с Йозефом загородном жилище, на хуторе, который они купили несколько лет назад. По меркам небольшой Литвы, хутор был дальним, за семьдесят верст от столицы. Зато вокруг – никого! Старый дом был еще крепок, еще бы, строился для нескольких поколений. Но получилось по-другому: старики умерли, дети разъехались, и хутор пришлось продать. Продали со всем, что было, – крепкой деревянной мебелью, посеченной древесным жучком, тяжелой керамической посудой: мисками, тарелками, чашками… Над огромной шестиконфорочной плитой висели потемневшие сковородки, сотейники, ухваты, тазы. На полках жили пузатые чугуны, от маленьких до огромных. Пол из широких, потемневших от времени досок, поскрипывал, широкие двойные рамы прилегали плотно, не пропуская холодный воздух. Потолок был слегка закопченным, но решили его не отмывать и не белить, а сохранить. Сохранить дух старого дома. Они вообще ничего не выкинули, только отмыли, отчистили и с уважением поставили на прежние места. И дом их принял. На втором этаже была спальня прежних хозяев. Низкий потолок с темными деревянными перекладинами, два маленьких оконца, чтобы дольше хранилось тепло. Полотняные занавеси с мережкой, сухие цветы в керамических кувшинах, связки полыни и лаванды. И кровать – огромная, жесткая, с высоким деревянным, темным от времени, изголовьем. Оказалось, что матрас набит сеном, и его заменили: спать на таком городскому жителю, может, и полезно, но не очень комфортно. Хутор и дом они обожали и приезжали, как только появлялась возможность. По ночам выли волки, скулили лисицы, ухали совы. Поначалу Марина не могла заснуть и лежала, затаив дыхание, крепко взяв Йозефа за руку. Потом привыкла и перестала бояться. А сколько грибов было в лесу у хутора! Приносили не корзинами – мешками. Чистили, варили, солили, сушили. И осенью по всему дому расползался чудесный запах сухих грибов. Потом раздавали друзьям, потому что с таким количеством не справлялись. Летом, в хорошую погоду, купались в речке. Купались голышом – вокруг никого не было. У берега цвели розовые и белые кувшинки. С полей приносили охапки ромашек и васильков, и Марина расставляла их по всему дому. Огородом, конечно же, не занимались, а вот сад продолжал плодоносить. Обрывали огромные красные яблоки, мелкие, но сладкие груши, синие и желтые сливы. В августе Марина без устали пекла пироги – яблочные, сливовые, грушевые… Объедались лесной земляникой, ароматной малиной, осенью ходили на болото за клюквой. А уж черники было не просто много – ее было устрашающе много! Весь лес был устлан черничными кустиками, всю не обобрать. Но выручали друзья – приезжали и бросались в лес. Иногда ходили на рыбалку, хотя рыбаки из них были так себе. Но возвращались с уловом: пусть мелочью, но для ухи в самый раз. Уезжать с хутора не хотелось, и в отпуск за границу не хотелось. Где еще такой покой и такая красота? Но главное – им было хорошо вдвоем. Настолько, что было страшно об этом думать. Только ребенка не получалось. Как ни старались, сколько ни посещали врачей, ни-че-го… И вроде оба были здоровы, а не выходило… Такое бывает. Решили уповать на небеса. Даст бог – счастье. Не даст – значит, такая судьба. Они не говорили об этом, боясь ранить друг друга. Но однажды пришлось. В родах умерла их подруга, оставив после себя крепкого славного малыша. Мужа у подруги не было, женщина состоявшаяся и обеспеченная рожала для себя. Кто отец – никто из друзей не спрашивал. Подозревали, что ребенок зачат не естественным путем, а с помощью медицинских технологий. Похоронив подругу, поехали на хутор. В тот ужасный вечер сидели у камина, пили вино и молчали. Догадываясь, что думают об одном и том же. Кто окажется смелее, кто начнет эту тему? Смелее оказалась Марина. – Послушай, – сказала она хриплым от волнения голосом, – а если… Муж сразу кивнул. – Да, – сказал он. – Это будет правильно. Правильно и здорово. Больше в тот вечер они не говорили на эту тему, просто еще крепче держали во сне друг друга за руки. А утром Марине показалось, что скоро начнется новая жизнь. Которая сделает их счастливыми и наполнит их дом новыми, самыми прекрасными звуками – звуками детского голоса. Гедиминас – что значит под защитой Бога – появился в их доме через полтора месяца, когда были пройдены все комиссии и собраны многочисленные бумаги. Марина не отходила от него ни на минуту. Няни были отвергнуты: кому можно доверить такое счастье? И дом, как они мечтали, наполнился звуками. Правда, пока это был только яростный, требовательный младенческий крик. Но они воспринимали его как самую нежную ангельскую музыку. 15 Да, те беспечные пражские каникулы были абсолютным счастьем. Говорили подруги без умолку. Вспоминали смешное из прежней студенческой жизни. Но и грустного было навалом. И еще ждали со съемок Луцку. Луцка появилась накануне отъезда. У них оставался всего один день… Как только она объявилась, схватили такси и поехали к ней. Никаких отговорок вроде «посидим в хорошем ресторане», «зачем тебе лишние хлопоты, ты и так устала», не принимались. – Ко мне – и все, тема закрыта, – сурово обрезала Луцка. – Я пока в душ, а тут и вы подъедете. – Надо же, – удивилась Марина. – Решительная такая: никаких вариантов, кроме ее, никакого плюрализма и обсуждений! Нет, ты подумай, Аленка! Тон важного руководителя! Неужели она так изменилась? – Все мы изменились, – вздохнула Алена, усаживаясь в такси. По дороге вспомнили, что едут с пустыми руками. Остановились у цветочного бутика, судя по оформлению, шикарного и дорогого. Скоро Алена вышла с большим картонным пакетом, украшенным перламутровыми сердечками. В руке у нее был небольшой, но очень изящный букет, обернутый в такую бумагу, что Марина присвистнула. – А что в пакете? – поинтересовалась она. – Конфеты, вино – все как положено, – улыбнулась Алена. – При нынешнем сервисе можно взять все и сразу за десять минут. – Угу, – буркнула Марина. – Десять минут и кучу денег! Представляю, сколько ты заплатила! Половина моя, поняла? На халяву я не привыкла! Алена беспечно махнула рукой: – Брось, Мариш! Это тогда, в Москве, мы все делили пополам. Или платил тот, у кого было. Мы никогда с тобой не считались, давай уж не изменять нашим правилам! И вообще, подруга! Мы теперь все не бедные, как говорится, можем себе позволить. И это такое счастье, Маринка! Такое счастье не считать копейки! Такое счастье – пойти и купить, что понравилось! Ну, скажи! Марина смотрела в окно. – Ничего нет красивее Праги! Ни Париж, ни Вена, ни Лондон, ни Барселона – не лучше, скажи? Алена кивнула. – Согласна. Я и сама ее обожаю. Но, знаешь… – Она призадумалась. – Я тут на досуге поиграла в такую игру. Ну, что ты смеешься? Ты же знаешь, как паршиво я сплю! Вот и лежу до пяти утра и все вспоминаю, вспоминаю… А когда надоедает, начинаю что-то придумывать. Вот придумала ассоциировать города с людьми, поняла? Марина растерянно качнула головой. – Честно – не очень. С известными людьми? – Не обязательно, даже скорее нет! Ну вот, например, Вена – царица. Статная, тонкая, с узкой, туго затянутой талией, в кремовом шелковом, густо расшитом золотистыми кружевами, платье. У нее длинная белая шея, на шее бархотка с огромной жемчужиной, а на прекрасных платиновых волосах, забранных кверху, бриллиантовая диадема. Она изящна, высокомерна, царственно красива. У нее холодный взгляд, – но там, в глазах, плещется огонь, понимаешь? Огонь желания, страсти! – Ох, – покачав головой, усмехнулась Марина, – красиво. И да, очень похоже. Ну а Прага? Кто тогда Прага? Алена загадочно улыбнулась. – А Прага, девочка… Прагу я тоже придумала! Не знаю, согласишься ли, но мне кажется, так… Итак, Прага. Молодая, грудастая и очень красивая прачка. Кровь с молоком, алые губы, жемчужные зубы, черные брови вразлет. Волосы темные, густые, блестящие, непослушные. Она их убирает под капор, а они все равно рвутся наружу и рассыпаются. Росту она небольшого, но не коренастая, нет. Шея белая, мягкая, так и хочется дотронуться. А щеки! На персиковой нежнейшей коже горят румянцем пухлые аппетитные щечки! Глаза серые, внимательные, взгляд острый, осторожный: знает – на каждом шагу ждет подвох. Добрая, но расчетливая, хитроватая, потому что дается ей все тяжелым трудом. А по-другому она не согласна: не хочет легкого пути, не собирается себя продавать. Вот идет она по улочке, сабо цокают по булыжной мостовой, покачивается грубая холщовая коричневая юбка, тонкая талия перевязана красным поясом. Блузка такая белоснежная, что слепит глаза – еще бы, она же прачка! А из этой кипенно-белой, простой ткани блузки видна полная сочная грудь, которая тоже покачивается вместе с бедрами под пышной юбкой. На вид наша девушка строгая, неприступная, осторожная, но в душе веселая, отчаянная, готовая к любви и приключениям. Марина качнула головой: – А что, здорово! Нет, правда, что-то в этом есть! Особенно для тех, у кого хорошее воображение! Слушай, подружка! А может, тебе начать книжки писать? У тебя бы получилось. Она рассмеялась и потребовала продолжения: – Так, ну еще кто? Давай про Москву! Вот интересно, что ты там напридумывала! – Про Москву я ничего не придумала, – сухо ответила Алена. – Еще не успела. Машина притормозила у Луцкиного дома. Резная чугунная калитка была распахнута настежь. Дом стоял в глубине участка, к которому вела извилистая дорожка, усыпанная розовым гравием. Вдоль дорожки цвели пионы: бордовые, белые, бледно-розовые, ярко-малиновые. От запаха кружилась голова. Они шли по розовой дорожке, и пионы касались их рук и коленей. Дом был небольшой, в один этаж, с черепичной крышей и темными балками, украшавшими белые стены. – Шале, – усмехнулась Марина. – Маленькое шале для маленькой куколки. На крыльцо выбежала хозяйка. Тоненькая, длинноногая, с распущенными волосами, в коротких шортах и маечке на бретельках. Бретелька сползла, и стало понятно, что лифчика Луцка по-прежнему не носит. С расстояния пары метров она, казалось, не изменилась: та же девочка-подросток, не накопившая ни грамма жирка. Она бросилась к подругам, обняла обеих и громко, в голос, разревелась. Зашли в дом. Марина прошлась по комнатам. Гостиная с камином, два мягких дивана, на одном из которых спали две кошки. Разномастные, разбросанные по полу, ковры и коврики. Настольные лампы, стоявшие, казалось, повсюду – на полу, на подоконниках, на журнальном столе, на кухонной столешнице, на камине. Лампы не подходили друг другу ни по стилю, ни по цветам, как будто были собраны из разных домов или куплены оптом, на распродаже. Но все эти коврики, неподходящие лампы, да еще занавески на многочисленных окнах (где из легкой тафты, где шелковые, а где и бархатные) создавали не хаос и дурновкусие, а странный, не вполне понятный, но все же уют. В напольной китайской вазе жили засохшие побуревшие розы, а в бело-голубой – традиционно голландской – свежайшие белые гладиолусы. Мебель, казалось, тоже была не совсем совместима: грубый деревянный буфет в стиле кантри, а рядом, в метре от него, изящнейшее порождение ар-деко – низкая горочка для посуды. Видя Маринино удивление, Луцка рассмеялась и махнула рукой: – Кошмар, да? И вздохнула. – Сама знаю… Вкуса у меня никакого, да и откуда? Как появились деньги – хватала все, что нравилось! Ни разу не подумала хоть что-то про стили, эпохи, вообще ни про что! Нравилось – и брала! Дура, да? Марина медленно покачала головой: – Совсем нет, Кукла. У тебя странный, но очень интересный и красивый дом! Сплошная эклектика, а на выходе – оригинальность и притягательность. И стойкое ощущение, что в доме работал дизайнер! Может, с небольшим прибабахом, но явно модный и дорогой! Луцка всплеснула руками и от души расхохоталась. Расположились на диванах. Кошки, громко урча, недовольно сползли и с гордым видом отправились в кресло. – Вот кто здесь хозяйки, – вздохнула Луцка. – Ну что? Голодные? Подруги объяснили, что только от стола. Кажется, Луцка облегченно выдохнула. Призналась: – Хозяйка из меня та еще. Холодильник всегда пустой, приезжаю после спектакля уставшая, не до еды, а уж с гастролей – тем более. А если хочу есть или гости – доставка! Но кофе, вино и конфеты у меня есть всегда! Открыли бутылку вина, коробку конфет – те оказались ручной работы, такие красивые, что жалко есть. И пошел, потек разговор. Разумеется, Марина знала, что Луцка стала известной чешской актрисой, примой. Актрисой театральной, – но иногда, если уж очень хорош был сценарий, могла сняться в кино. Кино она не любила, а вот театр… – Театр – вся моя жизнь. Замуж так и не сходила, ребенка не родила. Несколько лет назад купила этот дом, который полюбила всем сердцем… Стоил дом немало, потому что находился в самом дорогом, богемном районе, где обычных людей просто не было: сплошные актеры, певцы, известные художники и музыканты. Попадались еще медицинские светила, и модные экстрасенсы-целители, и олигархи, но последних было немного, у них были свои ареалы обитания. Участки у всех были небольшими, да и дома строили не из принципа «удивить и переплюнуть». За зеленью старых разросшихся садов виднелись только крыши, никаких дворцов с башнями и бойницами. Соседи были приличные, но Луцка по-прежнему чувствовала себя самозванкой: мол, кто они, а кто я, деревенская девчонка из приюта? Нет, она ни с кем не дружила, не ходила пить чай или смотреть сад. Даже став известной, комплексы свои не изжила, они остались с ней навсегда. Прекрасная актриса – и маленькая, зажатая, вечно напуганная девочка. Узнав, что Марина и Йозеф усыновили ребенка, Луцка порадовалась, но тут же скисла. – Меня никогда нет дома: утром репетиции, вечером спектакли, да гастроли, да съемки. А еще… У тебя, Маришка, есть Йозеф, а я одна. И ничего менять в своей жизни не хочу. Потому что никому не верю и всех боюсь. Точнее, остерегаюсь… Марина и Алена смотрели на нее с такой болью и сочувствием, что боялись расплакаться. Так и осталась их Кукла неприкаянной детдомовской девочкой. Тогда, в Москве, после первого Луцкиного фильма, на юную чешку обратил внимание красавец-плейбой. Начался роман, и Луцка летала. Но, как случается с куклами, через пару месяцев плейбой наигрался и бросил ее, причем бросил жестоко, распустив про наивную девочку грязные слухи. В те страшные дни она хотела покончить с собой, но, слава богу, на помощь пришли верные подруги – и забрали к себе. Утешали ее, под покровом ночи (днем Луцка стеснялась своего вида) выводили на улицу, пытались откормить, но та ела только мороженое. По три раза на дню Алена бегала в киоск и брала по три брикета сливочного за сорок восемь. Брикет Луцка съедала за раз. Объевшись, гладила вспухший живот и с блаженной улыбкой засыпала. Через месяц заявила, что в институт она не вернется, и попросила подруг забрать документы. – Вернусь в Прагу, – как заведенная повторяла она. – Вернусь домой – и начну новую жизнь. И, как ни уговаривали ее оставить эти дурацкие мысли, как ни упрашивали по-плохому и по-хорошему, сколько бы ни приводили разумных доводов – дескать, не стоит этот козел твоих страданий и резких решений, – Луцка была непреклонна. Наконец Алена набралась смелости и сказала: – Домой? А у тебя есть дом, куда можно вернуться? Луцка дрогнула, сжалась, громко выдохнула и с вымученной улыбкой сказала: – На улице не останусь. Первое время поживу в детском доме – не сомневайтесь, меня устроят. Потом найду работу, например продавцом в магазине. Сниму комнату и… буду жить. Что-нибудь придумаю, совру, и уж там никто не узнает про мой позор! – Узнают, – не согласилась Марина. – Из деканата обязательно придет письмо, где они все расскажут. Не сомневайся. Расскажут, что у тебя задалась карьера, тебя все хвалили, а потом ты, дура, влюбилась. А когда тебя бросили, полезла в петлю. Им же надо оправдаться, почему иностранная студентка забрала документы! Луцка опечалилась, но тут же оживилась: – Тогда не вернусь в детский дом! Первые дни буду ночевать на вокзале и искать работу. А как устроюсь – сразу комнату сниму… – Ну и дура! – закричала Марина. – Из-за какого-то дерьма, из-за пустобреха, из-за ничтожества – ты будешь ломать свою жизнь? Ну и катись на свой вокзал, идиотка! А потом стой всю жизнь за прилавком и торгуй колбасой! – Почему колбасой? – растерянно прошептала Луцка. – Я не собираюсь торговать колбасой. Я буду продавать одежду. Или косметику. Или ювелирные украшения… – На продавца тоже надо учиться, – вздохнула Алена. – Ты можешь пожить у моих, в Братиславе. Родителям я все объясню. Сказала – и тут же испугалась: нельзя человеку давать надежду, когда ты сам не уверен. Мама-то согласится, а вот отец… Вряд ли, с его-то характером. – И эта туда же! – разозлилась Марина, спасая тем самым Алену. – Никуда она не поедет! Ни в свою Прагу, ни в твою Братиславу! Еще чего! И никакие документы мы забирать не будем, поняла? Господи, люди мечтают поступить в театральный! По пять-десять лет поступают, но от мечты не отказываются! А эта, гляньте! Бросили ее! Ее одну, вашу мать, на свете бросили! Она одна такая несчастная! Все, Луция, закончили. Собирай вещи – и марш в общагу! Это мое последнее слово. Луцка перевела растерянный взгляд на Алену, но та, кажется, вставать на ее сторону не собиралась и отводила глаза. – Бери себя в руки! – орала Марина. – Подумай о своих перспективах, о своей, наконец, дальнейшей жизни – и возвращайся! И хватит мороженое жрать килограммами. Посмотри на себя! Ножки тоненькие, ручки тоненькие, жопы и сисек нет, а пузо торчит! Как у рахитика торчит, встань в профиль у зеркала! Что смотришь? К зеркалу! Алена покачала головой: дрессировщица, ей-богу. Сколько талантов в нашей Маринке! Но так резко нельзя, это неправильно. Луцка травмирована, ее очень жалко. Нет, так точно нельзя. Кажется, нельзя… Луцка медленно сползла с кровати, подошла к зеркалу, встала боком и обтянула себя свитером. В отражении стоял бледный подросток с руками-веточками и ножками-палочками. Коротко стриженная растрепанная голова одуванчиком покачивалась на тонкой длинной шее. Узкая спина, невидимая попа, крошечные грудки, обтянутые свитерком. Почти безрельефное тельце… – Дитя войны, – заключила Марина. – С рахитичным пузом. На этом хилом ненадежном «каркасе» действительно выделялся круглый, довольно значительный и очень наглый живот. Алена смотрела на Луцку, затаив дыхание: за все это время она впервые подошла к зеркалу. Луцка между тем внимательно разглядывала свой силуэт. Она вертела косматой головой, вытягивая подбородок и свою без того длинную шею. Остановила взгляд на груди. Скорчила гримасу. Посмотрела на живот. Повернулась боком. Сильнее натянула тонкий свитер… И вдруг начала хохотать. Даже на корточки опустилась, так залилась. Истерика? Алена с тревогой глянула на Марину, а та вдруг тоже начала смеяться. Тут расхохоталась и Алена. Смеялись до слез, до колик. Луцка вставала с корточек, поворачивалась боком, натягивала свитер – и раздавался новый взрыв хохота. Потом валялись на кроватях, пытаясь прийти в себя. Успокаивались долго: во-первых, вид у подруги действительно был потешный, а во-вторых – окончательно сдали нервы. Еще бы, столько времени жить в страхе и печали! Отсмеявшись, открыли бутылку вина, и Луцка впервые попросила «хоть чего-нибудь». Из «чего-нибудь» нашлись банка сайры, плавленый сырок, вчерашний бублик и полбанки сметаны. Все было съедено в десять минут. Не съедено – проглочено. – Жуй, – умоляла Алена, – ведь станет плохо! Ради бога, помедленнее, никто не отнимет! Но остановить Луцию было нельзя. – Ты как удав, не жуя, – качала головой Марина. – Вот будет заворот кишок, тогда узнаешь! – Что такое заворот кишок? – с полным ртом поинтересовалась Луцка. – Это когда очень плохо! – вздохнула Марина. – Это когда операция! Луцка беспечно махнула рукой: – Какое там плохо, когда мне так хорошо ! После съеденного и выпитого Луцку срубило: рухнула на кровать, не раздеваясь, в том самом любимом свитере, который, кажется, сыграл свою главную роль… Всю ночь Алена прислушивалась к ее дыханию, но оно было спокойным и размеренным, как у здорового сытого младенца. Наутро Луцка собрала вещи, позавтракала яичницей из двух яиц, выпила кофе с тремя конфетами «Красный мак» и укатила на ВДНХ, к себе в общежитие. А там ее ждал сюрприз в виде приглашения на пробу – на роль второго плана в картине об узниках концлагеря Терезиенштадт. Видок у нее был… И готовиться не надо. Пробу Луцка прошла – и в фильме снялась. Это ее окончательно вылечило. – Там такое горе, – говорила она. – А я? Разве у меня было горе? Так, неприятность. Кстати, того самого плейбоя из института все-таки выгнали. Надоел. Таланта нет, одна фактура и скандалы – в общем, сплошная вонь. Кажется, все облегченно выдохнули. И Луцка в первых рядах. После окончания института Луция Крамблова вернулась на родину – и всю жизнь играла в одном театре. Театре имени Шванды, где была ведущей актрисой. Были ли у нее романы? Наверное. Но она никогда о них не рассказывала. Казалось, так оно и было, что всю жизнь ее занимал только театр, и больше ничего не интересовало. А вблизи, особенно после выпитого, все Луцкины морщинки и замятинки проявились. Никого не щадит время, никого, даже вечно юную девочку-куклу… Такова закономерность. Выпили в тот вечер крепко – две бутылки вина и полбутылки коньяка. Хорошо, что больше спиртного в доме не было. Маринка держалась лучше всех: разливала, подрезала сыр, варила кофе. А две иностранки оказались слабоваты, впрочем, кто ж сравнит сильную сибирячку и чешек-словачек? – Слабый народ, – смеялась Марина. – Быстро ломаетесь! Шутила, понятно, что шутила. Какой уж слабый, сколько обеим пришлось пережить… Нет слабых женщин на этом шарике, нет. Всем достается. И никого судьба не щадит. Так, иногда подкинет поблажку, бросит как милостыню, пожалеет, – когда увидит, что все, загибаешься. Разочарованно вздохнет: ладно уж… Поживи чутка, а там разберемся. Никакой крепкий кофе не взбодрил. Первой вырубилась Алена – там же, на Луцкином бархатном, густо покрытом кошачьей шерстью диване. Свернувшись комочком (ей-богу, в корзинку уместится!), окруженная кошками, уснула и Луцка. Марина оглядела комнату и поняла, что размер бедствия не мал. То есть уборка и все остальное – завтра. А сейчас она тоже отправится спать. По-человечески: приняв душ, смыв косметику, надев пижаму. Какую пижаму, Луцкину? Рассмешила. Кто, кроме десятилетнего ребенка, влезет в ее пижаму? Если только коты. Марина укрыла подруг пледами, выбросила окурки из пепельниц, открыла окно, чтобы шел воздух, поставила за дверь пустые бутылки и, успокоившись, пошла искать спальню. Спальня ее удивила, вернее, удивила кровать. Огромная, безбрежная – от стены до стены, – с высоким бархатным изголовьем, старинной лампой на низкой тумбочке и мягким пушистым ковром на полу. Вздохнула и поняла: Луцка воплотила мечту. После всех общих спален в детском доме, узких кроватей, раскладушек, тюфяков на полу в родном доме, после переездов, гостиниц (не сразу же были шикарные номера для знаменитой артистки!)… Луцка сделала себе норку, волшебную пещеру, сказочный домик, куда никому нет хода. Марина была уверена, что даже редких мужчин Луцка туда не пускала. Марина осторожно села на роскошную, крытую пледом из мягчайшего меха – неужели настоящая норка? – кровать, и замерла. Матрас, ненавязчиво и деликатно, тут же ответил ее телу. Она дотронулась рукой до подушки, и рука ее утонула в лебяжьем пуху. Провела рукой по покрывалу – и замерла от восторга. «Пожалуй, в этой комнате я не останусь, – подумала Марина. – Слишком интимная зона, вторжение невозможно: это будет захват». Марина вышла и заглянула в комнату напротив. Вот здесь было нормально и привычно: полуторная кровать, вязаное покрывало, небольшое креслице, занавески в мелкий цветочек, торшер у кровати, скромная тумбочка. Словом, обычная гостевая комната – зайдешь и не застесняешься. Марина разделась, откинула покрывало и осторожно легла. Уснуть не могла долго, хотя рассчитывала на обратное, но вид Луцкиной спальни и осознание, что у Луцки внутри, ее потрясло. Бедная девочка! Там, в этой спальне, слишком роскошной для крошечной женщины, как тени витали все Луцкины беды и комплексы. Весь ее мирок, где только она, потому что никому верить нельзя. Потому что те, кому она верила, всегда предавали, обижали и уходили первыми. «Как же ты одинока, бедная Кукла! Несмотря на комнату – сказочную шкатулку, созданную шикарным, и все же нездоровым воображением, ты так и осталась нищей брошенной сиротой… Дай бог, чтобы в этом святилище ты хоть на время забывала об этом. А посидели душевно… Повспоминали чудесные молодые годы. Москву, в которой все хотели остаться, да так и не остались – ни одна не осталась. Чудно́… Аленка, самая близкая подружка, – с которой и пуд соли, и ложка меда, словом, все! Как хорошо, что мы теперь близко друг от друга, полтора часа – и можно обняться! И все у нее есть: прекрасная квартира, заботливый муж, чудесная дочь… Но сколько надо было выплакать, сколько отстрадать, сколько раз почувствовать себя ненужной, выброшенной! Через что надо было пройти, чтоб иметь то, что она имеет! Чтобы быть той, кем стала. А Луцка? Какое счастье, что сложилась ее карьера. Что она признана, востребована – в этом вся ее жизнь, другой нет… И ее милый дом, и маленькая, под размер, дорогущая машина, и материальное благополучие, и возможность многое себе позволить… И я… Йозеф – мой мир, моя жизнь. Друг и учитель, брат и отец, которого никогда не было… Лучший муж и любовник в моей жизни…» Ой, как страшно стало Марине даже мысленно произнести эти слова! Она была суеверна, и признание счастья очень ее испугало… «Но ведь это правда! Почему мы не боимся говорить, что несчастны, а когда счастливы, испытываем неловкость? Как будто так быть не должно, как будто это неправильно, чему-то противоречит! А это правильно . Как там у классика? Человек создан для счастья, как птица для полета. И ничего не противоречит, и нечего стесняться. Разве мы не заслужили?» Марина зевнула, повернулась на другой бок и подумала, что завтра поедет домой. К своим, мужу и сыну, к ее любимым, обожаемым и бесценным мальчикам. К семье. Наутро все три бродили как призраки, тихо постанывая. Луцка сетовала, что через два часа репетиция, а она в полной разрухе. – Холодный душ, две чашки крепкого кофе и полчаса сна, – отчеканила Марина. – Проснешься как богиня утренней зари. Алене тоже было не очень, и она молча глотала таблетки от головной боли. – Короче, погуляли, старые дуры! – смеялась Марина, глядя на вялых подруг. – Эх вы, совсем пить не умеете! И что с вами стало? – Ну, мы и раньше не очень-то умели, – вздохнула Алена. – А тут еще этот коньяк… Он точно был лишним. Настала минута прощания. – Как я это ненавижу, – простонала Марина. – Просто не выношу! Все, никаких пылких объятий, причитаний и слез. Господи, девки! Мы же живем в Европе! Полтора часа на самолете или пару часов на машине! Все, утрите сопли – и через полгода у меня в Вильнюсе! У нас в Вильнюсе. И поверьте, наш Вильнюс ничуть не хуже вашей Праги! И со вздохом добавила: – Ну, если чуть-чуть… Они доехали до стоянки, и каждая села в свою машину. Обнялись коротко, чтобы не разреветься. – Действительно, – сказала Алена. – Мы так близко друг от друга, а как начнешь планировать – что-то обязательно не получается. То одно, то другое. И все вроде ерунда, пустяки, а не получается… Дурацкая жизнь, правда? – Обычная, – пожала плечом Марина. – Обычная жизнь, переполненная всякой хренью. Из которой, увы, состоят наши будни. Встречались они и правда нечасто. Но созванивались постоянно, и именно Алена поддержала подругу в таком непростом деле, как усыновление. После их долгого трудного разговора Маринины сомнения и страхи почти исчезли. Через пару минут машины разъехались в разные стороны. Маринина в сторону литовской границы, а Аленина – в сторону ее дома. Ехать было довольно долго, почти четыре часа, и то если повезет и не встанешь в пробке. Но дорогу эту Алена любила и знала наизусть: проехать Влашим, Йиглаву – и уже Словакия, Брно, Бржецлав… Почти дом. На выезде из Брно остановилась у знакомого кафе. Выпила кофе, съела круассан и набрала Марину. Та была бодрой и что-то жевала. Отчиталась, что все нормально. – Будем на связи. Не пропадай! Алена вздохнула: – О чем ты? Кто у меня есть ближе тебя…