Читаем Мортонит онлайн бесплатно

научно-фантастический рассказ Я. С. ПАНА[1]

Иллюстрации Н. М. КОЧЕРГИНА

На огромной территории Чикагского Химического Завода Компании «Кэмикэл энд Колэрэд Индэстри Лимитэд» в это утро царило необычайное оживление. Готовилось к пуску гигантское новое отделение «М». Вагонетки без отдыха мчались по хаотической путанице рельсов, краны усиленно жестикулировали где-то под закопченным небом, в чудовищной котельной свирепо ревело укрощенное пламя, разогревая новую батарею котлов. Новое производство было окутано еще большей тайной, чем старые. К пуску прибыла

орава важных господ. Телефоны дребезжали, по переставая, пневматическая почта выплевывала в кабинет директора депешу за очумелые инженеры носились по заводу, подстегиваемые непонятной силой, взмыленные, как загнанные скакуны.

Джим Грэйв, механик компрессорного отделения нового цеха, переодевался в раздевальне, болтая с товарищами. Из кабинета начальника отделения спустился бой и, припадая на левую ногу-протез, пробежал к рабочим.

— Алло, ребята! Инженер Лэйтон требует всех к себе. Не приступайте пока что к работе, идите прямо к нему.

Рабочие недоуменно пожали плечами и двинулись всей гурьбой наверх. Компрессорное отделение с монументальными газгольдерами, вздымавшимися высоко над домами предместий, с многочисленными массивными баками для высоких давлений, с десятками мощных, на сотни лошадиных сил, новеньких компрессоров, с огромным залом центрального управления, сверкавшим мрамором распределительных досок, залом, где все до мелочей было механизировано и предусмотрено, — все, включая и вспомогательные мастерские, занимало территорию в целый акр. Но обслуживало всю эту громадину так мало рабочих, что в просторном кабинете начальника они разместились без всякого труда.

— Джентльмены! — сказал инженер, отрываясь от телефонной трубки: — производство пущено. Получаемое нами вещество «М» имеет огромное значение для процветания и могущества Соединенных Штатов. Но оно обладает некоторыми своеобразными свойствами, которые заставляют обращаться с ним с осторожностью. Джентльмены! Мы приняли все меры, мы обнюхали и излазили все уголки и мы убеждены, что ни одна частица не просочится наружу. Даже наполнение баллонов у нас будет производиться автоматически и без вашего участия. Однако, случайности могут быть. Особенно первое время. Нам приходится пускать производство в ход сегодня же, несмотря на то, что кое-что еще не доведено до конца. Так, мы еще не присоединили автоматических предохранителей от чрезмерных давлений к бакам и газгольдерам. Конечно, это дело ближайших двух-трех дней. Не приходится сомневаться, что особой надобности в них нет, тем более, когда у нас такой опытный персонал, как вы. Но, как бы то ни было, я должен вас предупредить еще раз, что случайности возможны. При малейшем подозрении от вас потребуется железная дисциплина и убийственное хладнокровие. Вы обязываетесь в этих случаях немедленно одеть противогазы и моментально сообщить о случившемся мне или моим помощникам. Никакой паники! Ничто, тем более смертельное, вам не угрожает. Могут быть временные неприятности. Итак, всякие неожиданности почти исключены, но мой долг… Он развел руками. — Я кончил. Ступайте!

— Кстати! — закричал инженер, когда рабочие уже были в дверях. Он встал из-за стола: — Кстати, наша фирма заинтересована в абсолютном сохранении тайны производства вещества «М». Всякий, замеченный к нескромности, немедленно увольняется с завода… И не только увольняется! — добавил он многозначительно.

Джим Грэйв был очень задумчив, поднимаясь со своим помощником в зал центрального управления.

Зал был торжественно пышен, как храм. Не верилось, что это завод. Сверкающие полы, гигантские окна и мрамор, мрамор без конца. Джим и помощник ходили по этому дворцу как жрецы и своих белых халатах. Администрация не жалела денег на подобные затеи. «Кэмикэл Компани» видимо, делала не плохие дела.

Грэйв был очень задумчив. Помощник бродил у аппаратов, бормоча ругательства на своем цветистом языке.

— Слушайте, Ментони! — сказал механик, приближаясь к нему с таинственным видом: — Слушайте, вы знаете что-нибудь о Мортоне, Мортоне из Эджвуда?[2]

— О Мортоне? — переспросил итальянец, блестя глазами: — конечно, кто же не слыхал о Мортоне? Разве я не читаю по воскресеньям газеты?

— Слушайте, Ментони. — повторил Джим: — Не будь я Джим Грэйв, если наша компания не работает на Эджвуд, если мы не выделываем штучки в роде тех, о которых пишут газеты!

Ментони испуганно посмотрел на механика.

— Слушайте! Два дня назад мне пришлось задержаться здесь на несколько часов. Я звонил к жене, чтобы не ждала к обеду. Телефонистка, видно, зазевалась и сунула, должно быть, не туда штепсель. Как там дело произошло, я точно не знаю, а только вдруг наш коммутатор перестал мне отвечать и я услышал разговор из кабинета директора. Отвечала Нью-Йоркская Центральная Станция. «Нью-Йорк?!» Спросили из кабинета: — дайте «Эджвудский арсенал, мистера Мортона»… Тут меня соединили с домом. Я тогда не обратил внимания. Но у Лэйтона я вспомнил об этом разговоре, и теперь, как вы думаете, Ментони, разве не ясно, что изобретатель, которого ожидали к пуску из Нью-Йорка — Мортон, что этот колдун придумал какое-то безобразие, какое-то вещество «М», которое мы с вами, сами того не зная, загоняем компрессорами из этих адских газгольдеров в баллоны?…

Итальянец был вне себя. Он жестикулировал, поминал Мадонну и в волнении бегал по залу.

— Ка-а-кие мерзавцы! — заорал он, наконец.

— Тише, дьявол! — зашептал Грэйв: — тише, чорт бы вас взял! Вы будете молчать, как могила. Вспомните, что сказал Лэйтон!

— Нет, какие собаки! — продолжал волноваться итальянец, понижая, однако, голос: — вы знаете, Джим, ведь они этим добром будут нас же угощать в войну. О, я отлично помню, как я задыхался во Фландрии в волне фосгена, как я хрипел, как издыхающий пес. — Он схватил механика за пуговицу: — вы не были на войне, Джим? Я был! Это было в 1916 году, немцы меня угостили фосгеном, я чуть было не отправился на тот свет, у меня по сей день больные легкие. Что же это такое, Джим? А? Теперь я сам готовлю эту отраву, может быть еще худшую?!

Оба замолчали. Внизу неустанно гремела музыка машин. Стрелки подрагивали на круглолицых измерителях. Работа шла твоим чередом.

Время текло. Явилась целая толпа джентльменов с тщательными проборами. Инженер Лэйтон таскал их за собой к приборам, к машинам, объяснял, хвалил, лебезил и был сам не свой. Затем джентльмены удалились так же молча, как и пришли, и вновь рабочие остались одни в огромном зале, молчаливые и сосредоточенные, одни с могучими, послушными машинами.

Было далеко за полдень. Давление в баках слегка понизилось.

— Ментони! — сказал Грэйв. — Спуститесь к центральному реостату. Надо увеличить число оборотов в моторах — давление падает!

Ментони сбежал вниз по винтовой лестнице. Грэйв рассеянно ходил взад и вперед, заложив за спину руки. Его навязчиво преследовала мысль об его необыкновенном открытии.

По совести говоря, следовало бы удрать с завода, и чем скорей, тем лучше. Но как тщательно от них все скрывается — ему даже и в голову не приходило… Химия… В ней мудрено что-нибудь понять!

Компрессоры оглушительно, яростнее прежнего, грохотали внизу. Огромное здание сотрясалось. Помощник долго по возвращался.

— Ментони! — закричал недовольно Грэйв. Никто не отвечал. — Вы заснули там, что ли! — заорал Грэйв, свешиваясь с перил.

И замер в изумлении. Неприятный холодок пробежал по его спине — у реостата, вцепившись в рукоятку, скорчился недвижный Ментони. Грэйв скатился с лестницы, размахивая не слушающимися руками. Ему бросился в глаза главный манометр — стрелка неудержимо ползла по циферблату, приближаясь к красной черте. Ментонт согнулся в странной позе у аппаратов, молчаливый и страшный. Глаза были открыты, он смотрел на механика жалким, плачущим взглядом, взглядом побитой собаки. Он не отнимал руки от реостата, как будто был к нему прикован.

— Что с вами, Ментони? — бормотал Грэйв.

Зазвенел тревожный сигнал. Вспыхнула огненная надпись: «Выключай компрессор, предельное давление».

У Грэйва зашумело в голове. Он схватился за рукоятку, его обжигала ледяная, застывшая рука итальянца. Неожиданно он почувствовал во всем теле страшную тяжесть. Он не мог двинуть ни одним членом. Он застыл, застыл, — как мертвец над скорчившимся телом своего помощника. Рукоятка под его тяжестью тихо заскользила по сияющим контактам, шурша трущимся металлом.

Реостат был выключен полностью. Компрессоры бешено зарокотали, поршни в гигантских цилиндрах заскакали и заметались, как безумные, словно вырвавшись на волю. Машины ревели, стены и пол дрожали, рискуя обрушиться, и Грэйв, онемевший и дважды мертвый от странного припадка и ужаса перед надвигающейся катастрофой, Грэйв, увидел, как стрелки в манометрах бессильно ударились о стенки — в баках и газгольдерах было сумасшедшее давление. И он не в силах был шевельнуть даже бровью…

Раздался страшный взрыв. Несколько сот тонн мортонита с чудовищной силой выбросило из газохранилищ и рассеяло над Чикаго и его окрестностями.

Нью-Йоркский экспресс бешено мчался по направлению к Чикаго. Локомотив развивал ту самую «американскую» скорость, от которой леденеет кровь в жилах европейцев и сердце янки бьется трепетной, щекочущей дрожью. Ландшафт сливался в унылую серую полосу, буйная потревоженная пыль целыми облаками гналась за грохочущим поездом и, поэтому, два джентльмена, занимавшие купэ в одном из вагонов, предпочли повернуться к окну спинами. Впрочем, может и не по этому. Они усердно курили свои сигары, и вентилятор, плавно махавший крыльями под потолком, не успевал выгонять из купэ синий ароматный туман.

Один из пассажиров, постарше, был крупный белокурый мужчина, средних лет, с энергичным бритым лицом, с серыми глазами — типичный американец. Другой, помоложе, в разговоре с ним держался, как подчиненный, и по тому уважению и вниманию, с каким он слушал своего спутника, не трудно было догадаться, что он — лицо, так или иначе от него зависящее. Их беседа, длинная и нескончаемая, как трансокеанский кабель, становилась, временами, очень путаной и горячей, временами сонно журчала, как вода, стекающая осенней ночью с крыши, но ни в том, ни в другом случаи не была бы особенно понятной для постороннего слушателя. Джентльмены, несомненно, говорили по-английски, но огромное обилие специальные терминов, уснащавших их речь, делало ее совершенно недоступной для простых смертных. Опытное ухо, однако, сумело бы заключить по чрезмерной изысканности специальных выражений, по длинным своеобразным названиям, которыми они жонглировали, что пассажиры являются химиками, и что темой их беседы как раз и служит в этот момент их столь могущественная и столь таинственная для непосвященных наука.

В самом деле, старший из джентльменов был никто иной, как Артур Мортон. Мортон был одним из крупнейших послевоенных исследователей в химии отравляющих веществ. Слава о нем и чудовищные слухи глухо расползались из-за стен Эджвудского арсенала, прорываясь изредка даже на страницы солидных газет. Несмотря на густой покров тайны, окутывавший разрушительную работу этого учреждения, несмотря на строжайшие меры, принятые для полного ограждения талантливой работы Мортона от чьего бы то ни было любопытства, в американскую и заграничную печать постоянно проникали сенсации, одна любопытнее другой, и почти всегда связанные с именем Мортона. Все эти волнующие сообщения о газах сумасшествия, о сонных газах, не лишены были, однако, некоторых и довольно солидных оснований. И Мортон мог бы многое прибавить. Он мог бы рассказать, почему в одни прекрасный день лучшие его ассистенты исчезли из огромных лабораторий Эджвуда, почему их пришлось увозить в специальном поезде далеко на запад, и почему в один из «желтых домов» Сан Франциско неожиданно прибыла ночью группа ученейших химиков в смирительных рубашках и под конвоем агентов и врачей. Мортон мог бы рассказать, почему засеребрились преждевременно белокурые пряди его волос в тот, буквально, сумасшедший день, когда его любимая дочь, работавшая вместо с ним, неожиданно, во время лэнча, заговорила о Колумбе и Жанне Д'Арк и под конец изумительной своей речи бросила кофейником в голову отца. Он мог бы еще рассказать о неделях, проведенных им самим в состоянии полнейшей летаргии, о зрячих слепых, о временной утрате речи и о многом другом… И тогда, несомненно, его популярность возросла бы во много раз.

Ему еще во время войны посчастливилось напасть на такое «семейство» отравляющих веществ, которые, в отличие от всех известных до этого газов, действовали на мозг и на нервную систему в том или ином направлении. Дальнейшая работа в этой области и привела его к подобным ошеломляющим открытиям. Несчастия и ужасы сопровождали, как тени, эти исследования, и другой бы, на его месте, давно бы их забросил и занялся бы земельными спекуляциями или другим безопасным делом. Но Мортон был стопроцентным американцем и твердо верил в цивилизаторское значение своей работы. Мортон был убежден — и его в этом убеждали также влиятельнейшие люди, что для выполнения этой миссии Америке нужны, помимо прочего, газы. И чем ужасней, чем истребительней — тем лучше.

И Мортон усердно делал свое адское дело, тем более, что оно необычайно щедро вознаграждалось. Он был бы совсем доволен, если бы не страдавшее его честолюбие.

Мортона мучило, что он остается почти безвестным в научных кругах. Абсолютная секретность его работы не давала ему возможности печатать статьи в специальных журналах и ни разу он не удостоился чести выступить с рефератом в институтах и на ученых конгрессах. Между тем размах его исследований без труда мог бы его поставить наравне с величайшими мировыми учеными. Мортон, поэтому, ждал с нетерпением войны.