Читаем Море С онлайн бесплатно

Всё, что Вы прочитаете на этих страницах основано на фактах лишь частично. Многое приходилось домысливать, связывая между собой документы и скудные воспоминания. Ещё больше событий ничем не подтверждены, но вполне могли произойти, исходя из того, что мне известно о людях, тени которых мне так дороги.

Тульский помещик Дмитрий Дмитриевич С. в ноябре этого года неожиданно овдовел. Шестеро его детей — три сына и три дочери — разнохарактерные молодые люди, вдруг оказались очень близки в своей совершенно детской растерянности.

Сергей, старший из братьев, казалось, держался увереннее других. То здесь, то там его шаги нарушали непривычную тишину их старого дома. Прочие же, избегая опустевших комнат, держались вместе, ища поддержки у отца и старшего брата. Им предстояло то, что было по силам не каждому — немедленно и окончательно повзрослеть.

Вернувшись с похорон, посидев за поминальным столом, Дмитрий Дмитриевич весь вечер бродил по полутёмным комнатам родного дома и не замечал, что всё это время за ним вереницей шли его растерянные дети, и желая приблизиться к отцу, и страшась этого. Сторонясь темных углов, едва дыша, стараясь ступать неслышно, они готовы были идти за ним бесконечно долго и видели в этом сейчас и смысл жизни и спасение. Никогда прежде не имевшие привычку держаться за руки, находившие в незлых подтруниваниях и шутках известное удовольствие, сейчас они искали в темноте бесконечных коридоров тепло братской или сестринской руки и, находя, проникались чем-то глубоким и великим. На скорбном своем пути Дмитрий Дмитриевич вдруг остановился и, постояв так немного, медленно обернулся. Идущие следом никак этого не ожидали и застыли в позах совершенно неожиданных. Он увидел их всех как-то сразу: молодые, тонкие, почти прозрачные руки; открытые от неожиданности рты, и огромные, совершенно детские глаза. Долго смотрел он так на них, не смевших пошевелиться, затем прислонился к дверному косяку; ноги его вдруг ослабели и оказался Дмитрий Дмитриевич сидящим на полу. В полутьме дети в молчании обступили отца, который обнял их неумело и, наконец, заплакал…

Был в этом доме ещё один человек в доме, который проводил эту ночь на ногах. Аня Семёнова, двадцати двух лет, горничная покойной, стояла у окна в своей комнатке и смотрела невидящими глазами на темные облетевшие деревья. Вся её привычка к труду и тёплой заботе об этой большой семье, обычные мысли о хлопотах мирного дня разбивались о страшную действительность — обрушился дом и, как ей казалось, вся её жизнь. Не верилось, что это всерьёз. Происходящее казалось сном, хотелось, протестовать, пробудиться и видеть привычную каждодневную суету, полную случайных и незаметных радостей. Непонятно зачем Аня провела пальцем по оконному стеклу и оно показалось ей очень тёплым. Эта странность ненадолго вернула ее в настоящее; как же так, ведь на дворе конец ноября и оно должно быть холодным? Девушка захотела стереть слезы со щёк, и почувствовала, что ладони у неё совершенно ледяные. Поменялось всё вокруг, встало с ног на голову; её никто никуда не звал, все обычные дела оказались переделаны какими-то незнакомыми людьми, чувства отступили, рыдания отобрали последние силы. То, что прежде было радостным в одночасье стало печальным, умолк знакомый голос и не возник другой. Теплое и живое вдруг оказалось мертвым и ледяным, и было ей не справиться с таким невыносимым переживанием в этом бескрайнем море скорби, слёз и страданий…

— Обнимите скорее меня кто-нибудь!..Мне очень тяжело… — выдохнула она, но стекло окна даже не затуманилось от её близкого, слабого дыхания. Было уже очень поздно. Стрелки часов на стене, и часовая и минутная, призывали Анну смотреть куда-то вверх и незаметно двигались, видимо, следя за положением звезд, предвещавших ей и всем печальным обитателям дома новые испытания.

Рождество в этом году встречали непривычно тихо, но всем это нравилось. Потрясения последнего времени придали праздничным дням непривычную грустную мягкость. Говорили негромко, заботливо и предупредительно. Обращаясь друг к другу, старательно выбирали самые ласковые, забытые с детства слова. Большая ель, украшенная старыми и такими знакомыми игрушками, как и в прежние годы поселилась в гостиной, но, казалось, все понимала и вела себя скромно. Сочельник завершался и все собирались идти в церковь. В семье этой знали и чтили традиции, но более ценили их красоту. Во время литургии было особенно хорошо на душе — мысленные встречи с собственными несовершенствами не пугали, а приводили к спокойному внутреннему диалогу. Затем следовало понимание, за ним надежда на обещанное прощение, следом счастливая улыбка… Хотя, может быть, и не всегда они так думали; знал все об их мыслях, видимо, кто-то иной.

Аня спешила и вышла из дома первая — так торопила она эту праздничную суету. Радость была нужна ей особенно сейчас, когда все так настрадались и нуждались в поддержке. После домашнего тепла зимний холодный воздух приятно ошеломил. Снег медленно и неслышно падал хлопьями и там, где из окон дома изливался свет, виделся особенным и ярким. Анна стояла у двери в своем теплом пальто и ловила ртом этот удивительный холод волшебной ночи. Большие снежинки часто падали на её лицо, но она его не прятала и, закрыв глаза, считала эти прикосновения. Вспомнилась вдруг примета, будто снег в рождественскую ночь сулит удачу и плодородие в наступающем году.

"Пусть будет так…, пусть будет так всегда…" — мелькнула мысль. С небес ничего не ответили, только снег пошёл сильнее и сильнее…

В январе наступила настоящая зима — заметенные снегом дороги, короткие дни — все это было так созвучно происходящему. Отметив сороковины, молодёжь в доме как бы отпустила друг друга и, не совсем уверенно, с какой-то опаской, стала присматриваться к будущему. По-прежнему бережно они опекали отца и, что странно, никак не могли рассмотреть его хорошенько. Он стал каким-то неприметным и порой его даже не узнавали. Что происходило у него в душе, какую тяжесть он в ней носил, оставалось только догадываться. Дочери его — Мария, Елена и младшая Люба — старались разговаривать с ним чаще, брали за руку и уводили гулять. Сыновья же — Сергей, Николай и Федор — в разговорах пытались показать отцу, что они уже совсем взрослые, серьёзные люди и что беспокоиться не надо, а наоборот, на них можно положиться. Так проходили долгие, тусклые дни. Но вот однажды утром Дмитрий Дмитриевич вышел к завтраку совершенно преображенным. Он был гладко выбрит; пиджак и брюки на нём, правда, были немного великоваты (их хозяин заметно похудел), но галстук был завязан почти идеально. Куда подевалась его сутулость и некоторая неопрятность, которую всё чаще замечали? Сегодня походка смотрелась более уверенной, хотя и усталой. Он не смотрел больше в пол, но с новым интересом вглядывался в лица детей. За столом воцарилось удивленное молчание; что силы вернутся к отцу— на это все надеялись, но не думали, что он воспрянет вдруг и так скоро. И только Анна знала что происходило в его комнатах в течение последних дней.

Дмитрий Дмитриевич не находил в себе ни сил, ни желания жить с самых первых дней случившегося несчастья, когда вдруг физически почувствовал как у него в груди что-то хрустнуло и сломалось. Нет, он не умер, но к февралю его плечи окончательно поникли, взгляд остановился и голос звучал все тише. Он не испугался этих перемен в себе, равнодушно принял их и начал, что называется, влачить существование. Конечно, теплая забота дочерей была им замечена, а за сыновей отец был спокоен, как они того и желали. Аннушка, он её так называл, опекала его совершенно по-матерински. Пустота в его душе зияла и леденила, и это чувство, конечно, суждено ему было носить в себе до конца дней… В один из тёмных февральских вечеров Дмитрий Дмитриевич почувствовал себя особенно одиноко. В своем кабинете он с трудом придвинул тяжелое кресло к старому письменному столу, достал из нижнего ящика небольшую деревянную шкатулку и, помедлив немного, открыл ее. В пожелтевших уже конвертах там лежали письма его жены. В какой-нибудь другой день он не решился бы даже притронуться к ним, но сегодня почему-то никаких внутренних преград не ощутил, читать их, правда, не стал, а только перебирал одно за другим. В каждом звучал дорогой ему голос, обычно радостный, но порой и деловой, когда речь шла об устройстве дома; были и упреки — что делать, они были обычной счастливой парой. Неожиданно среди конвертов с письмами заметил Дмитрий Дмитриевич один запечатанный, почтовой марки на нём не было. Послание было адресовано ему, почерк жены ни с чем нельзя было спутать. Видимо, она сама его сюда положила и Дмитрий Дмитриевич испытал давно забытое чувство волнения. Оно странным образом потеснило скорбь и стало понятно, что письмо это будет им сейчас прочитано.

Анна спешила завершить дела в гостиной и, проходя мимо кабинета, увидела в приоткрытую дверь, что за столом кто-то сидит, закрыв ладонями лицо. Немного поколебавшись, она постучала и вошла. Дмитрий Дмитриевич медленно поднял голову и, казалось, не сразу её узнал. Девушка слегка растерялась. Этот пожилой мужчина, которого она уважала и почитала, сейчас показался ей бесконечно маленьким и далеким, но в руке у этого незаметного человека трепетал листок белой бумаги, вероятно — письмо. Дмитрий Дмитриевич протягивал ей этот листок и что-то говорил.

— Что, что это? — она ничего не понимала.

— Вот, прочитай! — негромко повторил он.

— Нет, я не могу… — Анна, не отрывая глаз от письма, затрясла головой и попятилась к двери.

— Не бойся, Аннушка, — голос его потеплел и стал узнаваем — возьми! Представляешь, письмо от Кати. Последнее… Я сейчас плохо соображаю, мысли путаются, я даже толком не понимаю, как оно здесь оказалось. Ну, да не это главное…

Анна с трепетом взяла небольшой лист и при свете лампы стала разбирать, написанные мелким, уверенным почерком, слова.

Покойная Екатерина Федоровна слогом владела. Живая человеческая речь звучала в этих строках, и на мгновение вдруг забылось, что человека их писавшего уже нет на свете… Через короткое время Анна осознала себя уже идущей по темному коридору и повторяющей про себя слова из письма, запавшие ей в душу:

— "…Конечно, я оставляю брешь в твоей душе, Митенька. Но знаю, что душа у тебя большая и это великодушие не позволит тебе пойти на дно от одной лишь, пусть даже большой, пробоины. Помнишь, приезжал к нам в гости Лев Николаевич? И он говорил нам тогда за чаем, не знаю шутил или всерьёз, что у меня дар пророчества. Не смейся, Митя, а запомни: будут и другие бездонные пустоты в доброй твоей душе. Такие, что потрясут, но всё же не погубят…"

Спокойными были эти дни, а ночи какими-то синими, может быть от того, что лунный свет и большие снега вокруг делали темноту неполной, и всем от этого было необычно хорошо. Вечерами молодежь собиралась пить чай за большим круглым столом, над которым с незапамятных времен их детства висела большая, удивительная лампа, которую можно было опускать и поднимать. При этом, конечно, старались не попадаться на глаза матери и отцу… Сейчас здесь звучали негромкие слова, иногда целые рассказы, и все с благодарностью им внимали. Никого не пугало вдруг наступавшее молчание — это были минуты долгих взглядов и размышлений… Расходились поздно. Анна, до сих пор сидевшая с вязанием в сторонке, обычно оставалась убрать со стола. Так было и сегодня. Хлопоты не заняли много времени, она погасила лампу и стала ждать когда глаза привыкнут к темноте. Но тьмы так и не наступило. За высокими окнами была густая синева и лилась эта синь в комнату вместе с лунным светом. Уже можно было различить в глубине залы неподвижную громаду праздничной ели — в этом году её долго не разбирали, и она почему-то не осыпалась — с её сказочными игрушками на колючих ветвях, и старые их кресла под белыми чехлами, привычные формы стола и знаменитой лампы… Все продолжало жить, дышало, и никуда не исчезло. Долго стояла у окна Анна, ей вдруг подумалось, что она сама становится частью этой ночи. И она не ошиблась.

Время было уже позднее. Николай у себя в комнате пытался читать, но смысл прочитанного почему-то ускользал и он отложил книгу. Дом уснул, а ему не спалось, впрочем, с ним это случалось часто в последнее время. Молодой человек подкрутил фитиль у лампы на столе и в комнате стало темнее. Закрыв глаза, он стал вспоминать сегодняшний вечер, временами ловя себя то на улыбке, то на печальном вздохе.

— Нет, все-таки не заснуть мне сегодня… — он оделся, отворил дверь в темный коридор и отправился без всякой цели бродить по дому. Очень скоро дошёл он и до гостиной, постоял перед закрытой дверью и вошёл. Эта зала была ему хорошо знакома с детства. Вспомнилось, как однажды таинственной предновогодней ночью пробрался сюда он, тогда шестилетний. Для маленького человека и обычное пространство представляется огромным, а в темноте — вообще не имеющим границ. В тот далёкий год огромная ель также стояла у стены как молчаливая темная гора, потрясая своей мощью маленького Колю и сверкая таинственными искрами в черной своей глубине. Вот и сейчас, через столько лет, он испытал такие же чувства, сердце затрепетало, память души сработала. Захотелось подойти к заметному в темноте окну, но сделать это оказалось непросто — Николай от неожиданности вздрогнул — в кресле кто-то сидел.

Анна услышала чьи-то неспешные шаги в коридоре, этот кто-то остановился у двери и тихо вошёл. Она удобно устроилась у окна и спокойно, без страха всматривалась в темноту. Неизвестный человек медленно приближался, постепенно проступая из мрака. Вот он оказался совсем рядом и Аня, наконец, поняла, кто так непостижимо возник перед ней. Этот человек был ей дорог и давно любим. Девушка, слегка наклонив голову, внимательно всматривалась в милые, знакомые черты. Николай стоял совсем близко, синий свет из окна скрадывал очень многое вокруг, заставляя сомневаться в реальности, но с далёких небес с облегчением увидели, как Анна, вздохнув, медленно закрыла глаза и потянулась лицом к нему. А он все стоял — не в нерешительности, но в благодарном оцепенении — затем наклонился и коснулся её теплых губ своими:

— Никогда ещё я не был таким большим… — признался он шёпотом.

— Да, теперь нам будет нелегко говорить о пустяках… — Анна улыбнулась.

В течение следующих восьми лет в их отношениях не происходило ничего такого, за что многие могли бы их осудить. Просто, то тепло на губах, к их удивлению, продолжало жить и, наверное, ожидало своего часа.

Да, уважаемые читатели, ровно восемь лет прошло с тех печальных событий, когда казалось, что будущее не имеет цвета. Наступили дни счастливые, которых от грядущей военной катастрофы отделяют всего полтора быстрых года и несколько страниц этого текста.