Читаем Моей Лауре онлайн бесплатно
Моей Лауре
С самого начала
Несколько месяцев назад я ощупал свои гениталии и обнаружил уплотнение у правого яичка. Подозревая рак и догадываясь, что дни мои сочтены, я решил срочно написать Роман Века. Я компилировал логи аськи и любимого чата, рыскал по ссылкам Гугля, которые он выдавал на запрос в строке поиска, содержавшей слово "любовь", и методично жал Ctrl+C, а затем в другом окне – Ctrl+V. Новым Берджесом мне стать не удалось – уплотнение за неделю само собой рассосалось, а контракт с издательством "Азбука" или хотя бы "Геликон-Плюс" так и не был подписан. И Роман Века я удалил, сначала нажав F8 в FAR'е, а потом дефрагментировав диск. Потому что я понял – вся мировая художественная литература лжет, она была написана злобными ущербными импотентами. Мы были воспитаны на книжках неудачников, философствующих алкоголиков и наркоманов. По-настоящему счастливый человек никогда не сядет за перо и бумагу. Мы искренне пытались идентифицировать себя с лирическими героями наших любимых книг, сопоставлять свои переживания и чувства с переживаниями и чувствами персонажей, вымышленных в больном подсознании больного человека. По-настоящему счастливый человек никогда не сядет за перо и бумагу. А сейчас я глубоко несчастен. Икар продолжает падать.
Мое сердце переполнено любовью как мочевой пузырь, готовый вот-вот лопнуть. И эта книга будет о любви.
Главная ошибка заключается в том, что ищешь человека, с которым можно поговорить, а надо искать человека, с котором иногда можно еще и помолчать. Я ее совершил. И когда со мной останется только моя ненависть, когда я перестану бояться потерять, когда перестану искать смысл и цель, когда желание внутреннего покоя пересилит желание призрачной надежды, Икар расправит оплавленные крылья и останется недвижим в пульсирующей пустоте, забытым ангелом забытого мира.
Это был один из тех безумных летних отпусков в Архангельске, когда на улице стояла липкая жара, глаза постоянно слезились от солнца, а в карманах уже не было практически ни копейки. Молодой организм, уставший от регулярных возлияний, хотел чего-то нового, почти забытого: горячей плоти, запаха чудесного сока на пальцах, пряного дыхания в щеку.
Девочку эту, я уже и не помню, как ее зовут, мы с Вовкой подцепили на набережной. Была уже почти ночь, белая северная ночь, когда тусклый шарик солнца не скатывается за горизонт, воздух пахнет тополиным пухом, а ночная прохлада шепчет на ухо ласковые фривольности.
Обзвонив пару клубов, мы, было, собрались поехать в "Модерн", но что-то не сложилось – была закрытая вечеринка, или нужный человечек не смог помочь со впиской, это стало сразу абсолютно неважным. Девочка Вовку, видимо, знала и без лишних церемоний согласилась пойти ко мне. Мы гуляли по пустынным деревянным улочкам, смеялись и болтали о какой-то чепухе, прозрачный воздух резонировал нам лаем собак из частных домишек, и не нужно было ни алкоголя, ни чего еще, чтобы расширить границы нашей наивной радости.
Дома я вроде бы кипятил чай или мы пили водку – это был скорее шаблонный ритуал, дурацкое джентльменство, необходимые расшаркивания перед тем, чтобы затащить девочку в постель. А я все говорил и говорил какие-то умные фразы, пытаясь произвести на эту потаскушку наиболее благоприятное впечатление. Я тогда еще свято верил, что с женщиной просто необходимо разговаривать "до", несмотря даже на то, что мы с Вовкой собирались трахнуть ее по очереди "после". Нельзя сказать, что девочка была страшна как смертный грех, она была тощенькая, с маленькой грудью и лягушачьей мордашкой, впрочем, с чистой кожей, а я все расточал на эту деревенскую пэтэушницу самые свои сложноподчиненные предложения, сыпал цитатами и искрометно острил.
Трахнуть по очереди ее не получилось – мы завалились на диван втроем, и пока я пытался найти ее грудь, Вовка аккуратно и неторопливо вошел в нее сзади, не вызвав ни намека на эмоцию на глуповатом личике. Девочка вывернулась своим костлявым тельцем к нему лицом и я понял, что в ближайшее время могу развлечь себя разве что тем, что подергаю ее за соски. Я даже не удивился, когда сосков не нашел – под футболкой девочка носила странную картонную конструкцию, чтобы грудь казалась больше, и когда я пару раз ногтями поскреб по этому приспособлению, маленькая ручонка стукнула меня по запястью – несильно, но злобно. Ждать, пока Вовка кончит, не хотелось, я ушел в другую комнату и мгновенно уснул.
Наутро, когда я проснулся, Вовки уже не было, а эта засранка требовала чаю и бутербродов. Я угостил ее парой сигарет, дал какую-то мелочь на троллейбус и выпроводил за дверь, а сам стал искать себе компанию для очередного бесцельного дня, когда отпуск кажется почти бесконечностью, а денег уже почти не осталось.
Я встречал ее пару раз после этого – она пыталась клянчить у Вовки деньги, преследовала его и, в конце концов, уехала куда-то к себе в деревню, не знаю уж – насовсем или нет. И теперь я вспоминаю ее иногда, даже с нежностью и грустной досадой, ту девочку с картонной грудью, обыкновенную потаскушку, ту, которая первая мне не дала.
Мы и потом по обыкновению выпивали. Я, как заезжая звезда из неофициальной столицы, пользовался тогда большой популярностью у своих старых друзей, что, впрочем, не мешало им пить за мой счет. Была середина недели, и народ потихоньку начал расходиться, мне предстоял еще один вечер в полном одиночестве со своими думками об утраченной любви, неясном будущем и о том, что все бабы – суки. Проводив последнего собутыльника, я вышел за сигаретами, сел рядом на лавочке и закурил. Мне было некуда спешить, а сумерки успокаивали, дарили мнимое душевное равновесие, и ебаться почти не хотелось. Наверное, я тогда еще не сильно пил и сидел без пива, жизнь казалась если и говном, то не полным, а цвета детской радостной неожиданности. Покуривая, разглядывал прохожих, спешащих по домам. Она подошла сбоку и уселась рядом, попросила закурить. Толстые ноги и слоновью жопу я в сумерках сразу и не разглядел, меня окутывало такое спокойствие и умиротворенность, что хотелось просто так сидеть, пускать колечки дыма, изредка невпопад отвечать на вопросы и смотреть поверх многоэтажки напротив на последние отблески солнца на оконных стеклах. Я не помню, о чем она говорила, но на предложение пойти ко мне на пару стопок, за что я куплю ей жвачку, восприняла как само собой разумеющееся. И мы даже выпили, прежде чем включить какую-то киношку и забраться в постель. Нет, это была не порнуха, а какой-то третьесортный боевик, который был вставлен в видеомагнитофон неизвестно кем и когда. Я и до этого не рассмотрел ее толком, а сейчас, в полутьме, освещаемой светом от экрана, глядел на ее лицо и думал, что все могло бы быть гораздо хуже. Почти трезвый и потому стеснительный, я провел ладонью по ее волосам, потом по лбу, лицу. Ощущение легкого покалывания, как будто ты гладишь массажную щетку. Лоб девочки был истыкан маленькими иголочками, которые неприятно впивались мне в кожу, и именно этот тактильный дискомфорт убил во мне все – сначала желание поцеловать, а потом воткнуть. Я обнял ее за плечи, но тактично пресек попытки стянуть с меня футболку. Так мы и пролежали в неловкой нерешительности до окончания киношки. Я в смятении, замешанном на легком отвращении и жалости, а она – в ожидании того, что уже заведомо не произойдет. Мы допили водку, и, посадив ее на первый троллейбус и поспав несколько часов, я опять звонил кому-то, опять договаривался с кем-то о совместной выпивке и далее по циклу.
Сейчас я думаю о том, что не такая и веселая была моя жизнь без любви несколько лет назад. Я бравировал, провозглашал себя то одиноким волком, то старым солдатом, которому неведомы слова любви. Но где-то в подсознании я ждал и верил, что она еще придет, и она приходила. Долго, мучительно больно и нелепо. Эта книга будет о моей нелепой любви.
Назад к невинности
С Дашей мы пока только целовались. Прекрасно помню, как это было в первый раз – мы рылись в архиве областного дома пионеров в поисках материалов для наших дипломов, архив находился в пыльном и темном подвале. Она сказала, что никогда не целовалась в подвале, я, несмотря на весь идиотизм ситуации, привлек ее к себе, поводил своими губами по ее губам, дотянулся кончиком языка до ее неба, поцелуй продолжался не более полуминуты.
– Ты хорошо целуешься.
– Ты тоже.
И мы снова стали разгребать папки со старыми бумагами.
Она приходила ко мне в гости и требовала соленых грибов. В моей комнате мы снова целовались и тискали друг друга, без особой страсти, но вполне технично. Я приходил к ней в гости с бутылкой водки, и мы целовались в ванной или на балконе, пока мой приятель развлекал ее подружку на кухне. На вопрос "Ты меня не хочешь?" я отвечал примерно так: "Сейчас не время и не место". Когда пару раз я оставался у нее ночевать перед экзаменами (эти девочки – такие аккуратистки, у них всегда есть конспекты и лекции, по которым можно надышаться перед смертью), мы укладывались на раскладное кресло. Кровать занимала ее подруга-соседка и Ирочка, еще одна любимая однокурсница, а я был худ как жердь, да и Даша тоже не пышка. Я обнимал ее и, стараясь не тереться об упругие выпуклости интимными местами, проваливался в тревожный предрассветный сон.
Даша перевелась на наш курс со старшего во время зимней сессии после академки. Пашка, чьей официальной девушкой она была некоторое время назад, рассказывал страшные истории о том, что Даша переламывалась в дурке после злоупотреблений героином, или действительно у нее были какие-то проблемы с головой. Меня это интересовало мало, как впрочем, и сплетни о том, что там же она набирала в шприц свою собственную кровь и брызгала ею в других больных. Куда более сумасшедшие люди окружали меня в то время, и сам я, видимо, тоже был несколько не в себе.
Я провожал ее на автовокзал, она уезжала в Северодвинск, город-сателлит Архангельска, областного центра, большой деревни, где все про всех все знают.
– Почему ты меня не хочешь?
Я отмолчался. Моя подруга бросила меня пару месяцев назад, девушка, с которой на партнерских отношениях я спал после, нашла себе "тихую гавань" – мальчика, за которого через полгода вышла замуж, а мне оставила неприятную болезнь. Цикл лечения близился к концу, но любая мысль о сексе, как о чем-то грязном, убивала всякое желание. Мне было проще отмолчаться.
А через несколько дней у нас был последний экзамен. Даша приехала ко мне с кучей конспектов, лекций и дополнительной литературы готовиться. Мы читали, пересказывали друг другу вопросы, пили чай и иногда целовались. Когда голова уже совсем перестала соображать, я расстелил постель, последний раз закурил и подумал: ведь, наверное, есть все-таки что-то Большее… Большее именно с большой буквы. Проверил в кармане наличие гондонов и пошел мыть свой хуй.
Строго говоря, я немного обманул тебя. То, что ты видишь, не является книгой в обычном понимании этого слова. Скорее это компиляция текстов, написанных мной в разное время за последние несколько лет. Когда-то я пытался писать кандидатскую диссертацию, тема ее звучала так: "Особенности русской сетевой литературы в конце 90-х годов XX века". Я сам тогда являлся участником "литературного процесса в сети", писал какие-то тексты, выкладывал их на сайты, еще не до конца осознавая того, что это – палка о двух концах. Растрачивая свой сомнительный литературный талант по крупинкам на виртуальные дневники, беседы в чатах и различных сетевых сообществах, я не шел вперед. Уже потом я осознал, что сетевая литература – не более чем неустойчивое словосочетание. Fake, как бы сказали англичане. Мыльный пузырь. Я уже давно забросил аспирантуру, но не мог найти в себе сил, чтобы как барон Мюнхгаузен вытащить себя за косичку из этого болота. И вот однажды случай представился. Мама позвонила утром и спросила, что за виртуальный дневник я веду. Я отмолчался, сделал вид, что не понимаю, о чем она говорит. У меня были основания, чтобы скрывать это. В этом дневнике я написал ей однажды, в полной уверенности, что она этого никогда не прочтет: "Правда, мама, я куплю тебе завтра этот подарок на день рождения, который ты ждешь уже полтора месяца, и отправлю его вместе с проводником, с этой девочкой Верой. Я не хочу, чтобы ты обижалась на меня, мама, я не хочу, чтобы тебе было больно, я не хочу, чтобы ты набирала мой номер телефона, и сердце твое сжималось – подниму я трубку или нет. Я люблю тебя, мама, я всегда буду тебя любить, только я не умею это показать, не умею выразить словами. Ведь ты и сама все прекрасно знаешь, ты видишь это в глазах. Наверное, ты просто очень давно не видела мои глаза, ты забыла, ты соскучилась, тебе плохо и иногда смертельно одиноко, а я далеко и меня вечно нет дома. Я позвоню с утра, клянусь, я позвоню и пойду, получу эту проклятую зарплату и куплю тебе подарок. Самый лучший подарок. Для тебя этот подарок будет самым лучшим и самым любимым. Прости меня, мама, я мудак и тряпка, я не пытаюсь что-либо изменить, я тихо плыву по течению и отнекиваюсь от вопросов фразочкой "у меня все хорошо". Прости меня, мама, я стал самым заурядным эгоистом, который думает только о себе, только о своем брюхе и члене, который "нет будущего" понимает буквально, и ему на это насрать. Но я смогу, я изменю, ты знаешь, мама, твой сын сделает все или почти все, твой сын станет и закончит, твой сын будет и сможет. Ведь я твой единственный сын".
