Читаем Млечное онлайн бесплатно

Эрцгерцог вернулся к себе домой…

Э. Б.

«Человек, ошарашенный литературой» — так, прочтя мои стихи в начале 1971 года, сказала обо мне начитанная Регина С-ая. Точнее и справедливее было бы сказать: потрясенный грозной прелестью стиха и, одновременно, в тесной связи со стихом, мыслью о неизбежности смерти. С шести лет и до… — почти до конца — стихи оставались моей жизнью, моим щитом от смерти. По наполнению они всегда были богоискательством без мысли о Боге, по форме — долго, слишком долго — метаниями из стороны в сторону и детским лепетом. Взрослеть не удавалось, не хотелось.

Детский лепет кончился в 1970 году; с тех пор ворох незавершенного оставался моим ярмом, от которого я, наконец, чувствую потребность освободиться. Повторить подвиг Иннокентия Анненского — выбросить всё разом — не хватает мужества, веры, удачливости; да и как выбросишь то, что помнишь наизусть? В надежде облегчить мою память и совесть прибегаю к испытанному средству: к покаянию. Каюсь, не отрекаясь. Выстраиваю стихи по порядку, систематизирую их, отсекаю бахрому и вывешиваю в сеть… — что, в состоянии мечтательном, можно считать публикацией (публичным покаянием) или молитвой (стихи ведь всегда немножко молитва), — а можно и ничем не считать, только освобождением.

Каюсь, не отрекаясь: молокососом, пусть и звёздным, я остаюсь в этом млечном мире до двадцати четырёх лет, когда уже и диплом с отличием получил после окончания одного порядочного факультета, и первые учёные статьи напечатал. Я не стыдился этого тогда (прямо писал о себе в 1970 году: «брошенный взрослыми»), не стыжусь и теперь. В этом курьёзе не только моя человеческая слабость видна, в нём — печать времени и места, отмеченных мёртвым штилем. Ленинград 1960-х и, особенно, 1970-х был склепом заживо погребённых.

Млечное — так десятилетиями называл я ученический период моего стихоплётства; называл для себя; с поздней юности стихи эти никому не показывал; и домашнее название приросло. Были у этого сборища строк и другие названия, среди них одно с вывертом и самоиздёвкой, тоже непонятное вне контекста эпохи: Рептильная лира; название, продиктованное отчаяньем страшных лет, непредставимых тому, кто не угодил в эту трясину в лучшие дни своей молодости, не был схвачен за глотку прокля́тыми семидесятыми. В мои страшные дни Рептильная лира была собрана и отпечатана на машинке, но кое-как, в спешке, с купюрами и лакунами, с ворохом лишнего словесного хлама, без оглядки на хронологию, не говоря уж о текстологии. Вот фрагмент из предисловия к этой машинописи, датированного 14 сентября 1979, когда я, без шуток, прощался с жизнью и подводил себе итог:

Подавляющее большинство собранного здесь — нереализованные наброски, а не готовые стихотворения, то, что Б. М. Эйхенбаум остроумно называет упражнениями в поэзии, чтобы оправдать поразительно слабые ранние стихи Лермонтова (см. его комментарии к изданию 1941), словом, весь тот хлам, с которым автору, как он его ни стыдится, расстаться жаль…

С усилием отстраняю искушение назвать всю эту мешанину Беатриче с Петроградской. Беатриче (в быту носившая другое, очень простое имя), моя ровесница и одноклассница, но не подруга, а измышление, создание горделивых младенческих грёз, зримо присутствует здесь, проходит через всю дневниковую анфиладу по большей части незавершенных стихотворений — и даже не умирает в этих никчёмных для постороннего шкатулках моей памяти: продолжает жить в моих последующих стихах еще десятилетия. Мечта об одной любви от рожденья до смерти увлекла меня восьмилетним ребёнком. Но это была именно мечта, литературная выдумка, навеянная флорентийцем и в тринадцать лет подхлестнутая русским символистом. Сколь ни важна была эта мечта, не всё для меня сводилось к ней. Лирических героинь в собранных здесь стихотворениях несколько, подчас (как это у всех бывает) они накладываются, сливаются, соперничают… и одна из них, против моего детского ожидания, переросла рамки ребяческой литературной мечты, стала судьбой… Мечтал я вообще о разном, не только о счастливой любви; даже и гражданственные стихи пытался писать.

Названия всех трёх разделов — Дорога звёздного огня, Девятый круг и По ту сторону — аутентичны, относятся к тому времени, а не придуманы задним числом. Границы покрываемых названиями эпох моей жизни размыты; разделы пересекаются (особенно потому, что я часто спустя годы возвращался к начатому и брошенному).

Окончательная редактура стихотворений свелась к сокращениям, где иногда приходилось резать по живому, и к отбору вариантов, сохраненных памятью и бумагой.

Скрепя сердце, отсеиваю все бесформенные наброски, державшиеся в первую очередь звуком родного языка, звукосмыслом, моей путеводной звездой, заслонявшей семантику и композицию. Некоторые опыты, самые наивные, я давно выбросил… о чём по временам жалею; их не вернёшь. Нет вовсе стихов дошкольного периода, их я начал стыдиться еще школьником. Кое-что выбрасываю сейчас, а кое-что выбросить не хочу несмотря на всю вопиющую беспомощность написанного.

На вопрос: зачем? (который, понятно, я сам себе задаю), отвечаю так: я переживаю заново мою жизнь, это моё внутреннее дело, главное итоговое дело моей жизни. Я переживаю прошлое, ни к кому больше не обращаясь, ни от кого не ища прямого сочувствия. Но так уж человек устроен, что, при всём его прощальном равнодушии к отклику, в конце жизни совершенно искреннем, это своё дело, главное и в сущности своей сокровенное, он — природный клубок противоречий — всё-таки не может и не хочет осуществлять в полном одиночестве… (Приоткрыть сокровенное: не в этом ли ключевом противоречии — самая суть лирической поэзии?)

…А что стихи плохи, так я «не обещал вам нарисовать портрет великого человека».

Себе — тоже.

…Милет восстал. Народ упорный

Поднялся мстить за кровь отцов,

Поднялся город непокорный,

Восстали массы храбрецов,

Восстали — защищать свой кров.

Свободный дух расправил плечи,

Свобода рва́лась из оков

И ли́лись пламенные речи.

Отвагой братьев вдохновленный

Воспрянул Аттики народ.

Афины, город непреклонный,

Поддержку ионянам шлёт.

Когда земля у стен Милета

Была ночною мглой одета

И у подножья здешних гор

Раскинул Дарий свой шатер,

Плыла триера за триерой,

Дыша надеждою и верой,

В такт вёслам пел морской простор…(…)

1958

В теченье века не бывало

Здесь никогда такого шквала —

То гнев богов!

Здесь преисподня веселится,

И есть чем вору поживиться

У берегов.

От века споря с океаном,

За рифом риф встает титаном

Из мглы ночной,

Стеной отвесной встали скалы,

Пред ними все бессильны шквалы —

Сей шквал иной!

Заставил дрогнуть шквал нечистый

До основанья брег скалистый

И скал гряду.

Чтоб описать, как ветер, воя,

Безумствует под рев прибоя,

Слов не найду.

Смотри: в бою стихий упорном

Чернеет парус с флагом черным —

Ужасный знак!

Знай, этот бриг — корабль ада!

Для Вельзевула мрак — отрада,

А смерть — маяк…

1958

Мерцай, о, мерцай, голубая звезда!

Понять, что ты значишь, хочу я всегда.

Загадка и тайна, ты радуешь глаз

И душу волнуешь, небесный алмаз.

Когда потемнеют кругом небеса,

Когда на траву оседает роса,

На землю ты шлёшь голубые лучи.

Мерцай же, звезда, в непроглядной ночи!

1959

* * *

Весны могучее дыханье

Всё ощутимей с каждым днем.

Весна! Природы ликованье,

Сиянье в небе голубом.

Настал апрель. Теперь повсюду

Бегут весёлые ручьи…

Их светлых струй я не забуду,

Как очи темные твои…

1959

Меркнут закатные дали,

Тихая ночь подошла,

Тени вечерние пали,

Небо окутала мгла,

Сырость подкралась ночная,

Звезды зажглись в вышине…

…Только цветы, засыпая,

Тихо вздыхают во сне.

1960

Надо мною звезды — строго

Смотрят с высоты.

Я иду, бежит дорога

В поисках мечты.

Свет луны, слепой, бесстрастный,

Душу леденит,

Город спит во мгле ненастной,

Город тихо спит.

Небо звёздами одето —

Под покровом тьмы,

Помню, здесь лучи рассвета

Вместе ждали мы.

Помню: в небе золотилась

Яркая звезда.

Помню: мгла с небес струилась.

Помню навсегда.

Я один, и надо мною

Та звезда опять.

Сердце сломлено тоскою.

Мне ли не страдать?

Ты о ней давно забыла,

Но она горит,

Льёт на город свет уныло —

Город тихо спит.

Я под этим мрачным светом

Мучаюсь вдвойне.

Тяжек жребий — быть поэтом

С ней наедине.

Та же самая тревога

Мучает меня, —

Знаю я: мой путь — Дорога

Звездного огня.

Так пускай звезда мерцает

В холоде ночей,

Пусть на землю посылает

Яд своих лучей…

Город спит, шумит волною

Чёрная Нева…

Помню вечер — мы с тобою…

И твои слова…

Но к чему воспоминанья?

Чтобы, как во сне,

Задремавшие страданья

Пробудить во мне?..

Как любил я ночи эти,

Чёрные мосты…

Помнишь садик у мечети?

Нет, не помнишь ты.

Я тебя не обвиняю —

И кого винить?

Я один — и я мечтаю

Этот мир забыть…

Даль светлеет. Звёзды гаснут.

Близится рассвет.

Солнце… Взгляд скользит бесстрастно.

Счастья в жизни нет.

Обо мне забыли боги

И забыла ты.

Вновь бреду я без дороги

В поисках мечты.

29 июля 1960

Этот вечер я буду помнить

всю жизнь… Всю жизнь!..

Гюго

(Последний день приговорённого к смерти)

То, что ветры весенние

Мне шептали, звеня;

То, чем юных стремление

Наградило меня;

То, чем сердце обязано

Бесприютной судьбе;

То, что болью подсказано, —

Посвящаю Тебе,

Аонида жестокая

Школьных сумрачных лет…

Бесконечно далёкая,

Как туманный рассвет.

В темнице мрачной и холодной,

Покинутый своей судьбой,

Я вновь живу мечтой бесплодной,

Давно померкнувшей мечтой.

Как долго тянутся мгновенья

В унылой, мрачной тишине!

Передо мною, как во сне,

Встают минувших лет виденья,

И в сердце меркнет сожаленье

О жизни, изменившей мне…

Все смертны… С завтрашним восходом

Мой час настанет роковой,

И я прощусь с тюремным сводом,

Чтоб самой страшною ценой

Навеки обрести покой.

Смотрю сквозь узкое оконце

На пламенеющий закат.

Над городом садится солнце,

Как много-много лет назад…

Но вижу я иные дали:

Жизнь необъятна, смерти нет,

Нет ни разлуки, ни печали,

И мне опять семнадцать лет.

Я вижу сад, звеневший пеньем

Разноголосых птиц весны.

Я дорожил уединеньем,

Я возводил воображеньем

Чертоги сказочной страны…

…Закат. И звёзды уж блеснули

На потемневших небесах.

В тени прозрачной утонули

Деревья в девственных лесах,

И веет свежая прохлада

Над миром, дремлющим во мгле,

И ощутим под сенью сада

Покой, ниспосланный земле.

Еще светло, светло, как утром,

Но месяц бледный в пруд глядит

И тихо воду серебрит,

Мерцая чистым перламутром, —

Мир только дремлет, но не спит,

А солнце, вдаль склонясь устало,

Светило бронзовым огнём,

Косыми бликами играло

В саду старинном и пустом,

Где всё весной любви дышало,

Где сердце нежно замирало

В тот вечер, что казался сном,

И где в аллеях — мы вдвоем.

Мы шли, деревья к нам склонялись,

Ласкаясь свежею листвой,

И, верно, тихо улыбались

Под кроною своей густой.

…На жизнь тогда смотрел я просто,

Коварства не познав судьбы…

Со мною девочка-подросток

В саду, где древние дубы

В прохладной тишине забылись,

Где тени длинные ложились

От их раскидистых ветвей

На землю ласковых аллей.

Вечерний час. Быть может это

Располагает к тишине,

Как все, подвластное луне

До первых проблесков рассвета, —

Наш приглушенный разговор

Ведётся шепотом смущенным,

О чём — забыл… Но этот взор

Был полон будущим бездонным!

Я на неё гляжу украдкой

И глаз не в силах оторвать.

Она казалась мне загадкой,

Что я не властен разгадать.

…Я вновь живу воспоминаньем —

И в сердце нету пустоты,

На смену страху и страданьям,

Явились милые черты

Беспечной, детской красоты.

Еще дитя, она прекрасна:

Прекрасен взор огромных глаз,

Тогда — наивно, позже — властно

Меня дразнивший столько раз, —

То задушевный, то игривый;

Волос чуть вьющаяся прядь,

И этот профиль горделивый —

Всё нужно видеть, чтоб понять.

Но трачу я слова напрасно:

Блаженства — не пересказать.

Мы шли вдвоём. И вечер ясный

Сошёл на землю тихим сном,

Объемля чутким забытьём

И сад, старинный и прекрасный,

И город тихий, — всё кругом.

И вдруг, с ребяческим задором,

Очнувшись будто ото сна,

Мне звонко крикнула она

(И эхо повторило хором):

— Бежим! —

Сгустился сумрак мглистый,

Хоть месяц плавал в вышине,

Как смех тот, нежно-серебристый,

Но не до смеха было мне.

Догнав её в конце аллеи,

Где путь белил ночной туман,

Как покрывало доброй феи, —

Я робко обнял гибкий стан…

Закат померк, и купол зве́здный

Сверкнул мирьядами светил,

Холодной, безучастной бездной

Над нами в сумраке застыл.

И в нём — величие Вселенной

И тщетный зов далёких звёзд,

Куда Земля в борьбе бессменной

Бессильна перекинуть мост…

Луна бросает свет неярко

На дуб и на скамью под ним,

Где мы сидим в аллее парка,

Не видя звёзд, не веря им…

Вот так и для меня настала

Пора любить, пора мечтать…

Сама Любовь со мной мечтала

И нас в ту ночь оберегала,

Чтоб тихим грёзам не мешать,

Чтоб звуков мира не звучало,

Чтоб в этот час нам мир забыть,

Чтоб вечно верить и любить.

Уж блики солнца не играют

На стенах камеры моей,

И тихий вечер уступает

Свой трон безмолвию ночей.

Закат померк. Лишь отблеск красный

Ещё не поглотила мгла;

Белеет лик луны бесстрастной,

Вдали слышны колокола…

…Прощай, прощай!… Влекомый страстью,

Я не считал свои года;

Я проложил свой путь к несчастью.

Но кто мог знать?.. Пришла беда.

А жизнь зовёт меня и манит,

И ощущая этот зов,

Рассудком знаю: солнце встанет,

И день придёт, и с ним нагрянет

Мой час последний…

Я готов!

август 1960

Мне ли грустить? Ведь стрела золотая

Сердце пронзила моё.

Мне ли грустить? Нет, я верю, я знаю.

Вижу всю Землю от края до края,

Вижу мой щит и копьё.

Вижу Тебя у преддверия рая,

Прежде, чем впасть в забытьё.

Мне ли грустить? Ведь седые туманы

Вновь обступили меня.

Скрылись от взора далекие страны,

В море ушли кораблей караваны

В свете пленительном дня.

Сизою дымкой покрылись курганы,

Тщетной мечтою маня.

В холоде звёздном столетья промчатся,

Тяжкие годы пройдут.

Снова лучи вдалеке заискрятся,

Снова надежды в душе возродятся,

Снова мечты оживут…

Только влюблённых — во мраке остаться

Хладные звёзды зовут.

декабрь 1960

* * *

Пусть не будет надежд безнадёжных,

Пусть не будет исканий пустых.

У Фортуны в руках осторожных

Вижу нож в перламутровых ножнах.

Ждёт в безмолвии жертв он своих.

Пусть не будет надежд безнадёжных!

Вспомним тех, кто Судьбой обречён

И не видит жестокой затеи.

К ней, смиряясь, не пойдёшь на поклон,

Не король она, не фараон,

Не бывает сердец холоднее…

Я из тех, кто Судьбой обречён…

1960–1961

Под луной безучастною

Был мой путь одинок…

Но рукою бесстрастною

Свёл нас каверзный Рок.

Тихо струны сердечные

Зазвучали опять:

Сердце грёзы извечные

Уж не может вмещать…