Читаем Кентавромахия онлайн бесплатно
Счастье не нуждается в оправдании, зато само служит некоторым оправданием легкомыслию. Половина собранных здесь текстов — экспромты и непритязательные стихотворные упражнения. Это дневник подмастерья, но вместе с тем — и часть моей души; быть может, важнейшая.
Период собственно
Осенью 1970 года, имея за плечами почти восемнадцать лет сочинительства, я вдруг ощутил потребность начать всё с начала: увидел, что «время снова мне стать учеником». Авангардизм, моё многолетнее кредо, представился мне одной из гримас мании величия. Я заскучал — и вернулся к младенческим ямбам, к млечным рифмам. Возник новый, неожиданный ракурс, жизнь наполнилась смыслом; за этим сальто последовали два года того полного счастья, какое возможно только при полном самовыражении. Так это представляется мне теперь; таково необходимое пояснение к моим, условно говоря, ранним стихам.
Машинописная КЕНТАВРОМАХИЯ была в 1971 году посвящена памяти Владислава Ходасевича, но читатель заметит в этих стихах присутствие другого классика: Бориса Пастернака. С него началась для меня в октябре 1970 года моя vita nouva. Он, конечно, и был — первым кентавром…
* * *
Б. П.
Всё начато сызнова, сызнова.
Вы знали меня не таким.
Под слёзы ребенка капризного
Растаяло детство, как дым.
Растаяло, вовсе растаяло,
Послушно, тихонько ушло.
Рождественской ёлке оставило
Своё колдовское тепло.
Всё реже и всё непривычнее
Свидания наши теперь:
В его коридоры тепличные
Печальная скрипнула дверь.
* * *
Мне дорог дух осьмнадцатого века:
Версаль, Суворов, голубая кровь —
И мысли взлёт, и вера в человека,
И к истине высокая любовь.
Лицом и сердцем обращаюсь к чуду,
Пустой толпе оставлю злобу дня
И ветхой рифмой упиваться буду,
Как люди не умели до меня.
* * *
А. Ж.
Мы — поздние всходы земли.
Учились мы долго и трудно.
Нам путь облегчить не могли
Ни паводки, ни журавли.
Мы, поздние всходы земли,
Глубинные воды подспудно
Впитали и всё же взошли.
И было непросто взойти.
Дыхания нам не хватало.
Сомнение нас угнетало.
И были другие пути.
И мы через это прошли.
Плоды запоздалой науки,
Мы — поздние всходы земли:
Она разрешилась от муки.
Мы — поздние. Наша беда!
Но так уж ведется на свете:
Любимые чада — всегда
Последние, трудные дети.
* * *
Печален воздух. Вечер одинок.
Мой сторож не зальется звонким лаем —
Мой телефон, брыластый, как бульдог.
Всё выяснено. Всё мы понимаем.
Он спит на длинной привязи своей.
Звонка не будет. Мне известно это.
Пытаюсь думать о судьбе вещей
И в комнате не зажигаю света.
Вот кресло — кресло, больше ничего.
О нем неплохо поразмыслить, если
Забыть на миг о пустоте его:
Она, она сидела в этом кресле.
Темнеет рано. Осень. За окном
Угадываю клена желтый локон...
Вот если бы не помнить, что вдвоем
Стояли мы у этих самых окон...
* * *
Близится срок. За окном
Снегом укутанный дворик.
Час ожидания горек.
Ночь не торопит со сном.
Близится памятный миг —
Детства ушедшего дата.
Что же он так виновато,
Так осторожно возник?
Канет, и нет ничего.
Я и грустить не пытаюсь.
Стоит ли? Мы ведь расстались
С благословенья его.
Памяти давней мирок.
Пауза. Близится срок.
Дату запомню, историк,
Только ее. За окном
Снегом укутанный дворик,
Дворик, укутанный сном.
* * *
Как притягателен порок!
Куда сильнее, чем невинность:
Она пугает, как повинность,
Которой выполнить не смог.
Молю тебя, не уходи,
Сиделка, слез моих свидетель,
О сдержанность! о добродетель!
Не отлучайся, посиди.
* * *
Зачем меня подлость влечёт,
Преследует, дразнит, как пропасть,
И дерзость — вернее, чем робость, —
От края уйти не даёт?
Я знаю: в нее заглянув,
Мечтать улизнуть — бесполезно:
Голодный разинула клюв,
Манит пучеглазая бездна.
Мне снится, что я берегу
Любовь от постыдного плена,
И вот искушенье: измена,
И я устоять не могу.
Мне видится в тысячный раз
Измена не ради спасенья,
А ради бессонного бденья
Ее гипнотических глаз.
* * *
Я человек, и плоть моя молчит.
Я человечье напрягаю ухо —
И сердце зачарованно стучит,
И голос флейты достигает слуха.
Но злая нимфа тешится окрест —
Несчастная, покинутая совесть,
Блюстительница заповедных мест,
Где мы дружили с ней, к трудам готовясь.
Она — мой друг: страдаю, не допив
Ее целительной и горькой чаши.
Она — мой недруг: первый тот лапиф,
Который видит сумасбродства наши.
Я человек, но лишь наполовину:
Боюсь не победить, не побороть
Высоким крупом выгнутую спину,
Четвероногую тугую плоть.
Я вижу мир копытами кривыми,
И похотливый хохот нелюдей
Уходит отголосками живыми
В лесную глушь Фессалии моей...
* * *
Поскрипыванье снега под ногой
Верней, чем ручейка журчанье,
Сумеет скрасить нам молчанье
И ясный в души низведёт покой.
Но день идёт к концу, и близится прощанье,
И Мойка выгнута дугой.
Пойдём, мой друг, пойдем над белою рекой.
Здесь жил один поэт, его ты помнишь ясно.
Он в этом доме жил. Смотреть опасно:
Вот чья-то тень — смахни ее рукой.
Тому и года нет, поэт другой
Здесь побывал, я полон ежечасно
Его пленительной строкой.
Пойдём теперь и мы. Мне дела нет,
Что этот путь кому-то неугоден —
Всё оттого, что будто бы бесплоден,
Когда воспет.
Поскрипывает снег, мой дух свободен,
И снят мучительный запрет.
* * *
Ты улыбнулась мне сквозь ряд
Неотличимых лет.
Ты изменилась, говорят.
А я — неужто нет?
Ни на минуту не виню,
Любимая, тебя.
И я себе не изменю,
А изменю себя.
И я теперь уже не тот,
И радость вижу там,
Где раньше — лишь холодный пот
Да плату по счетам,
И твой привет, в прорехе дня
Почудившийся тут,
Счастливым делает меня
На несколько минут.
* * *
Творительный месяц июнь
В конце декабря вспоминая,
На свечку оплывшую дунь
И друга припомни, родная.
Припомни тяжёлый песок
И медленный дактиль прибоя,
И жёлтого неба кусок,
И всё, что случилось с тобою.
Не всякая правда спешит,
Хитрит, коготки выпуская,
И время недаром бежит —
И ты не спеши, Навсикая.
На шорох знакомых шагов,
На голос не смей оглянуться,
Когда у твоих берегов
Опять паруса улыбнутся.
* * *
В капризной тишине квартиры
Живет честолюбивый бес.
Не хочет он домашней лиры
Успокоительных чудес.
Он требует высокой власти.
Толпы, захваченной врасплох,
Захлебывающейся страсти,
Опустошительных эпох...
А за окном босые птицы
Сидят на проводе рядком.
В квартире сохнут половицы
И пахнет кислым молоком.
* * *
Солёная сырая тишина
За окнами тихонько раздаётся.
Она не из чего не создаётся,
Но временем насыщена она.
И памятью пронизана она.
Вы слышите? За окнами проходит
Сырая ленинградская весна —
И больше ничего не происходит.
* * *
Пусть тебя не коснётся забота
О его неуютной судьбе.
Эта песенка — принц Галеото,
И она о тебе, о тебе.
Он за каждое слово в ответе —
С чем он локон сравнит золотой
Или перси прекрасные эти,
Он, наперсник счастливейший твой?
Эта песенка — принц Галеото.
Ты её перечти перед сном —
Не затем, чтобы выяснить что-то,
А затем, чтобы вспомнить о нём.
* * *
Был вечер в точности такой,
Какой за окнами сегодня.
Струился сумрак новогодний,
И снег ложился голубой.
Ложился снег с привычной ленью,
И новый источала высь,
И эти мерные движенья
Сознанию передались.
Теперь уже ничуть не важно,
Что это было. Да, ничуть!
Остался только вздох протяжный
Да снегом занесённый путь.
Теперь за окнами осталась
Печаль, позёмка у ворот,
И та счастливая усталость,
Какую музыка даёт.
* * *
Метели приходят в упадок.
Убавилось снега и туч.
В душе водворяя порядок,
К земле пробивается луч.
Уходят, уходят метели,
И слякотью город грешит,
А лес, где нахохлились ели,
Сквозной тишиною прошит.
Под вечер от книг и тетрадок
Встаю, предвкушая досуг —
И мысли приходят в упадок,
И день ускользает из рук.
* * *
А. К.
Латынь практична и стройна:
Военных правил и законов
Впитала логику она
И окрики центурионов.
Построены, сочленены
Из жестких угловатых линий,
Здесь сами буквы дисциплине
Расчётливой подчинены.
Так, выслушав слова приказов,
Смыкается за рядом ряд —
И хмуро воины стоят,
Себя мечами опоясав.
Посмотрите, вот девушка в свадебном платье.
Настороженность чутких опущенных век.
Изменить интерьер и добавить распятье —
Девятнадцатый век, девятнадцатый век!
Посмотрите, как сдержанно, точно и гибко
Ткань ритмичными складками падает вниз,
Как легка флорентийская полуулыбка
Даже не на губах, а у глаз, у ресниц.
Вся она — упоенье таинственной властью,
Гордость, смутная нежность, а больше всего
Акварельная грусть от потребности счастья
И своих неотъемлемых прав на него.
Я ласков с тобою и нежен с другой,
И совесть нисколько меня не тревожит.
Я занят собою, мне дорог покой.
И ты утешаешься тем же, быть может.
Когда та женщина нагая,
Из теплой ночи возникая
С волной, легка, как пенный взлёт
Фосфоресцирующих вод;
Когда, ночная нереида,
Она, свободно и открыто
На плотный вымокший песок
Ступая, шла наискосок
К скамье, чтобы легчайшей тканью
Взмахнув, не вытирая плеч,
Фигурку стройную облечь
И сесть, переводя дыханье, —
Над полуостровом твоим,
В расщелину, где мгла ютилась,
Замеченная мной одним
Звезда печальная скатилась.
Наших встреч уединённых
Вновь навеять не вольны
Прежний пыл сердец влюбленных,
Прежний яркий свет луны.
Ибо меч стирает ножны,
А душа сжигает грудь.
И от счастья, если можно,
Сердцу нужно отдохнуть.
И хоть ночь — пора влюбленных,
И вернуться день спешит, —
Этих встреч уединенных
Лунный свет не возвратит.
* * *
Приди с полотен фра Филиппо
В мой дом, где пол не подметён,
Где на столе бумаги кипа,
Будильник, лампа, телефон.
Тревожным взглядом флорентинки
Окинь мой немудреный быт,
Заметь на клавишах машинки
Чужой, славянский алфавит,
Носок в пыли под табуретом,
Бутылку с клеем на шкафу,
Тетрадь с неизданным поэтом,
Где кто-то отчеркнул строфу...
Нет, я судьбою не обижен!
Пишу статьи, дружу с людьми.
Порой мне голос музы слышен.
Я счастлив, чёрт меня возьми!
Зачем же, улучив минуту,
В своей квартире, взаперти,
Душой, ревнующей к уюту,
Я говорю тебе: приди?
* * *
Полная млечною брагою
С неба до самого дна,
Над Ленинградом и Прагою
Ночь возвышалась одна.
Своды её кафедральные
Стали до самой луны —
Вот и слезинки модальные
Вовсе уже не видны.
Старых созвездий миндалины,
Сакроментальный, ничей
Сумрачный свет, опечаленный
Готикой пражских ночей...
Мне послабленья не дали бы
Пражских ночей купола —
Милая, вот моё алиби:
Ты в Ленинграде была.
* * *
В Праге дождик моросит.
Косо облако висит,
Сеет воду, точно сито,
На собор святого Вита —
Дескать, стыдно, не умыт.
Семенит по мостовой,
Листья в Страгове полощет.
Моет Вацлавскую площадь;
С крыш срываясь, как живой,
Метит в реку головой.
Тараторит деловито:
— Вроде всё уже умыто:
Крыши, паперти, кресты,
Переулки и мосты,
И деревья, и кусты.
Сполосну ещё для виду
Купола известным тут
Николаю, Иржи, Виту...
Не почтите за обиду!
Я всего на пять минут.
Тесная улочка старенькой Праги.
Тихие старцы на лавочках спят.
Ветошь, лохмотья, халаты до пят.
Можно подумать, собрались бродяги.
Днём это жалкие старые скряги.
Ночью они — оккультисты и маги.
Если не трус, загляни сюда ночью.
Жуткие вещи творятся на ней:
Шепоты, стуки, мерцанье огней,
Нечести, ереси, тьмы средоточье,
Едкого сумрака дымные клочья —
Всё это можешь увидеть воочью!
Старец в парче, перед старцем треножник,
Тигли, штативы, реторты, весы,
Циркуль, пинцет, водяные часы
Будто собрал для этюда художник...
Прямо на противне, точно творожник,
Золото стряпает старый безбожник.
В ларь собирает готовые слитки,
К горну подходит, трусит порошки,
Льёт элексиры в ночные горшки.
Вижу, в руке его жемчуга нитки,
Вот и алмаз, чародей не в убытке...
Делает мету в папирусном свитке.
Утром опять, подобру-поздорову
Кончив работу, алхимики спят.
Те же лохмотья, халаты до пят.
В домиках, полных тумана сырого,
Кашляют, шеи набычив багрово,
Тайные слуги Рудольфа Второго.
Часовня велика: простой двускатный свод,
Обширный тихий зал — твоя обитель, муза, —
Такая тишина, что кажется: вот-вот
Послышатся шаги магистра Яна Гуса.
С подсвечником в руке он зал пересечет,
Посмотрит в темноту спокойно и устало,
Приблизится к стене и, осветив проход,
Растает в глубине восточного портала.
В каморке у себя он пишет допоздна.
Скрипит его перо, поет сверчок запечный.
Гладит к нему в окно кусочек неба млечный.
Такая высота, такая тишина...
* * *
Я перелистываю дневники свои.
Как мне жилось тогда, в те дни и ночи,
Что с ним она была? Но между строчек
Лишь только вздох один. От службы до семьи
Детали все на месте, дальше — прочерк.
Ни листопада, ни набухших почек.
О ревность поздняя! Мелькают даты.
Быть может, этот день? быть может, эта ночь?
И с глупой преданностью на меня, точь-в-точь
Как псы, страницы смотрят виновато.
Мне видится она. Гоню виденье прочь,
Воображение не в силах превозмочь.
* * *
Уходит вечер, ночь видна —
И смерть приблизилась на сутки.
Так эта истина ясна,
Что стоит невесёлой шутки.
На сутки раньше пустота
Разучит ссориться, влюбляться.
Так эта истина проста,
Что ею впору умиляться.
Я эту истину приму,
Как дочку: на руки спросонок —
Пускай подумает ребёнок,
Что легче сделалось ему.
* * *
Печаль придумана умно.
Надежней не бывает грима:
Блаженство неисповедимо,
Его не сглазить мудрено.
Печаль придумана затем,
Что радость ищет оболочку —
И боль, упрятанная в строчку,
Уже не слышится совсем.
От счастья делается жаль —
Признаться ли? — себя, и только.
Горчит откушенная долька,
Горчит любовь, сладка печаль.
Смотрите, нищенок отряд
В печали деловой, —
Осины вытянулись в ряд
С поникшей головой,
И две троллейбусных струны
Колеблются слегка,
И воедино сведены
Над ними облака.
Осенний, охристый, большой
Кленовый лист дрожит
Над головою, а другой
Медлительно кружит.
Вздохни — и ясный детский альт
В ответ подстереги,
И лист со звоном на асфальт
Ложится у ноги.
В прожилках выступила кровь —
Холодная, ничья,
Никчёмная, как та любовь
Последняя моя.
* * *
Когда она смеётся,
Мне глаз не отвести...
Когда она смеётся,
Её сердечко бьётся —
Оно не просто бьётся,
А просит: отпусти!
Когда она смеётся,
Похоже, что при всех
Хрусталь тончайший бьётся
На счастье без помех.
И даже нет, не бьётся:
