Читаем Миллиардер онлайн бесплатно

Когда я оглядываюсь на свою жизнь, я понимаю, что родился в том Месте и в то Время. Парад Планет пошел вспять, чтобы вопреки всему мироустройству я взгромоздился на крышу мира, да еще так, что этого почти никто не заметил.

Я всегда был предприимчив настолько, насколько это позволяла советская власть. Умение договариваться, решать вопросы мирно и бесконфликтно помогало моему движению вперед. Я был человек-коммуникатор — связующее звено между людьми разных взглядов и характеров. Я выигрывал на том, что сводил людей, неспособных договориться между собой. Во мне практически отсутствовало чувство стыда, я был не обидчив и развил в себе ценнейшее качество — не показывать удивления, что бы ни произошло.

После школы в 1978 году я поступил в Плехановский институт без особого труда. В 1983-м, после окончания экономического факультета с отличием, я был направлен по распределению в Новомосковск, на комбинат химических полимеров. Пять лет после института прошли спокойно. На комбинате меня все считали за своего, и, к моему удивлению, ни одна интрига меня не коснулась.

Но эти годы мы с Мариной жили впроголодь. Зарплаты всегда не хватало, я занимал у друзей и сослуживцев. Иногда деньги присылали родители. Мы часто с женой мечтали, сидя у телевизора, как я начну получать зарплату начальника и как мы будем откладывать деньги на сберкнижку, и каждый год что-нибудь покупать для семьи. И мы купим ей дубленку, а мне пальто.

Годы и месяцы шли, а я, к моему искреннему удивлению, оставался все также беден. Мой ум не приносил мне дохода. И я начал подозревать подвох, который от меня скрывала власть. Мои мозги, знания и умение договариваться в любых ситуациях — вовсе не гарантия благополучия. Я могу так и остаться в безвестности и уйти на пенсию с должности замначальника какой-нибудь пронырливой сволочи.

Такая перспектива не привлекала ни меня, ни мою жену.

— Влад, нам нужно перебираться в Москву, — в который раз жена заводила со мной беседу о переезде.

— Мариша, но ведь я жду повышения.

— Ты можешь и не дождаться, что тогда.

— А я уверен, нужно ждать.

Жена больше ничего не сказала и ушла на кухню. Мы часто заводили этот разговор для самоуспокоения, понимая, что переезд не возможен. Потом жена всегда тихо ложилась спать, а я еще долго бродил по дому и рассматривал свою библиотеку. Я не жалел денег на книги, особенной моей страстью были биографии великих людей.

Я — раб обстоятельств, а они — цари, императоры, предводители, полководцы — вершители судеб. Как далека моя жизнь от их жизни. Как ничтожен каждый мой день по сравнению с их делами…

Я женился на красивой и по странному стечению обстоятельств умной и обаятельной девушке, которая родила мне дочь и сына. Мы жили мирно и счастливо. Но мир вокруг нас начал меняться. Молодые и предприимчивые инженеры бросали сдыхающие заводы и уходили без оглядки в бизнес. Тогда не было страха, была только дерзкая мечта разбогатеть и затмить мир своим богатством. К началу 1992 года наш завод покинули все, кому было меньше сорока. Остался я один.

Марина постоянно заводила разговоры о том, что и мне пора уйти с завода и начать свое дело. Но я не поддавался, интуиция подсказывала мне, что грандиозные перемены застигнут меня именно здесь, на родном заводе.

Я пересидел всю перестройку. К началу 1991 года мы были банкротами. Продукция лежала не отгруженной на складах и под открытым небом. Спасались мы тем, что выпускали полиэтиленовые пакеты для магазинов.

К концу 1991 года завод стал выходить из кризиса исключительно за счет пакетов. Начали поступать заказы на пакеты с эмблемами и рекламой. Я стал главным дизайнером, разработчиком и маркетологом.

В начале 1992 года меня наконец утвердили в должности заместителя генерального директора. Карьера по советским меркам сногсшибательная. В тридцать два года я второй человек на крупном заводе. Директор уже далеко пенсионного возраста, и через два-три года я вполне смогу занять его место. Зарплата моя выросла в два раза, и летом мы с семьей поехали в Сочи в правительственный санаторий «Россия».

Мои бывшие одноклассники уже зарабатывали неденоминированные миллионы и покупали себе «мерседесы» и банки. Волшебное время вседозволенности, когда все зарабатывали на всех и никто не был в проигрыше. Как это получалось, теперь уже не ясно. Но тогда казалось, что так будет всегда. Умный и предприимчивый поведет за собой глупых и наивных. Волшебное время вселенского бизнеса, бирж, акций, ваучеров, проходимцев, авантюристов, идеалистов и брокеров.

В том же, 1992 году по протекции директора я попал в президентскую программу по обучению молодых российских руководителей за границей и на год уехал в Голландию. В Гаагском институте всемирного менеджмента я обнаружил две стороны одной странной медали. Наше советское образование оказалось лучше всех, но языковая подготовка хуже всех.

На те гроши, что мне платили в виде стипендии, я нанял преподавателя английского и французского. Уже через месяц занятий я понял главное: два этих языка есть фактически одно и то же, только с разным произношением. Я овладел обоими языками за полгода и первый семестр магистратуры сдал на «отлично».

Уже через две недели обучения я оказался в постели с боливийкой, которая училась со мной в одной группе. По мне пронесся ураган латиноамериканской страсти и южноамериканского умения. Мне открылась такая правда, от которой чуть не повредились мозги. К тридцати двум годам своей жизни я познал больше тридцати женщин и был уверен, что знаю многое. Но то, что творила в постели Изабель, повергло меня в шок. Я понял, что среднеевропейская женщина знает о сексе столько же, сколько бельгиец о потенциальных последствиях спирта двойной очистки в морозную ночь близ Диканьки.

Там, в Нидерландах, я купил себе первый дорогой костюм, двубортный «Черутти» за триста долларов. Тогда для меня это имя ничего не значило. Я просто понял, что костюм мне нравится, и купил его. Это были последние деньги, но в новой нарождающейся экономике России этот костюм должен был окупиться тысячу раз.

Несколько лет спустя я стал владельцем маленького ателье на аристократической окраине Милана. Ателье оказалось в моих руках по странному стечению обстоятельств. Мне срочно понадобился фрак для приема в честь русских ученых-физиков, который устраивал Нобелевский комитет в королевском дворце Стокгольма.

Новость застала меня в Милане вечером. «Сесна» уже была арендована на семь утра. На фрак — всего одна ночь. Я нашел старую тэйлорскую мастерскую. Заносчивый владелец, разбуженный мной, сообщил, что сам Папа не позволил бы себе такой наглости и дождался бы утра. То, что я оказался русским, его не удивило, эти русские бесцеремонны и нахальны. Однако за пятьдесят тысяч долларов он сошьет мне фрак, подняв с постели всю свою мастерскую.

Он полагал, видимо, вызвать у меня удивление, но к тому времени я уже стал воспринимать деньги как безотказный инструмент воздействия на человека и их количество меня мало волновало. Однако я все же поинтересовался, почему фраки так дороги нынче, пусть и по ночному тарифу. На что он сообщил мне, что ночной тариф здесь ни при чем. Ателье его в закладе, дела идут из рук вон плохо, молодые и энергичные модельеры шьют костюмы-fusion, которые носит молодежь, а истинные джентльмены куда-то исчезли. Он должен банку пятьдесят тысяч долларов, и раз сумасшедшему русскому нужен фрак ночью, есть шанс покрыть свои долги. Ситуация оказалась сложной. Меня однозначно загнали в угол, но из этого угла я должен выйти с еще большим достоинством, чем я туда зашел.

В голове мелькнула шальная мысль, которая принесла радость, и я сразу же предложил выкупить мастерскую. Как человек очень русской души, я заплатил не пятьдесят, а двести пятьдесят тысяч долларов и стал владельцем ателье.

Хозяин бурно оживился и сказал, что это его лучшая ночь со времен брачной. Он пустился в воспоминания о былой Европе и джентльменах, населявших ее каких-нибудь тридцать лет назад. Он да же вознаградил меня самым мощным своим комплиментом, сказав, что раньше он встречал только одного такого Великого клиента — Онассиса. Тому тоже срочно понадобился смокинг, за который он расплатился золотом.

Сегодня мой гардероб только в амстердамском особняке вмещает более ста костюмов. Но тогда в Голландии мой первый костюм от-кутюр был для меня сокровищем, согревавшим душу. Помню, как я с сожалением осмотрел сорочку «Ланвин» и галстук «Смальто» и вернулся домой на завод, мечтая когда-нибудь ни в чем себе не отказывать.

Дома меня встретили с восторгом. Друзья шли к нам в двухкомнатную квартиру в течение двух недель. Я рассказывал всем одно и то же, только в разных картинах. Потом с женой, лежа в постели, мы мечтали о простом человеческом счастье. Большая квартира, подержанная иномарка, дети — в МГУ, мы — на Черном море…

Сегодня дети — в Кембридже, у меня — свой самолет и собственный остров в океане. Необитаемый остров я купил у голландца Ульриха Ван Гога. Он запутался в долгах и продал мне свой остров гораздо дешевле его рыночной стоимости. Небольшой атолл на Антильских островах, недалеко от Кюрасао.

Сегодня мой любимый модельер — Van Noten, у которого я делаю заказов на сто тысяч долларов в год. Я ношу часы «Магеллан 1521», играю в поло на слонах в Непале и коллекционирую вина столетней давности.

Мы никогда об этом не мечтали, мы просто не успели об этом помечтать. Это стало реальностью так быстро, что у меня рябило в глазах от дикой синевы океана, омывающего мой остров. То, что нечеловеческое счастье свалится на меня уже через три года, мы не могли представить в самой смелой и авантюрной части нашего коллективного семейного разума.

Став обладателем нескольких десятков килограммов ценной, аккуратно нарезанной, плотной, приятной на ощупь бумаги, я обнаружил, что одни часы, один автомобиль и большая квартира не есть предел мечтаний. Много часов, много машин и много домов — лишь старт в гонке тщеславия и безмерного наслаждения.

Механизмы богатства запустили жернова другой жизни. и огонь мечтаний разгорается с бешеной, неудержимой силой.

Сейчас, оглядываясь назад, я удивляюсь, как мы сохранили человеческое лицо в эпоху всеобщей жестокости и подлости. Нашему директору в 1993 году исполнилось восемьдесят лет, и он добровольно ушел, передав завод мне по старой коммунистической традиции. В тридцать три года я стал генеральным директором крупнейшего завода Московской области.

Никаких интриг и заговоров, чистый династический переход власти от короля к наследнику. Ни одна криминальная разборка не коснулась нас. Мы оказались маленьким государством в государстве, которое никто не заметил. Система отношений на заводе позволяла решать все спорные вопросы внутри коллектива. Так криминал просто не попал к нам.

Началась приватизация. Мы превратились в акционерное общество. По требованию правительства завод провел акционирование, и крупнейшим акционером стал я. Я получил 28,5 % акций комбината из ничего, из посткоммунистического воздуха, из холостой идеи зарождающегося капитализма.

Уже на первые дивиденды я купил себе первую иномарку, «ауди 80», 1991 года выпуска. Это было моим главным достижением того года. Я еще позволял себе мыслить о счастье только советскими стандартами. Иномарка, квартира, дача, сберкнижка. Как скоро это станет лишь мелочью. Мелочью в жизни Больших Людей.

Мы так хорошо прожили первую половину девяностых на полиэтиленовых пакетах, что не заметили бурь и катастроф того времени. Впитавший дух истинных ленинцев, я считал верным и единственно правильным платить людям хорошую зарплату и сохранять завод.

Рабочие получали по четыреста-шестьсот долларов в месяц. К концу 1997 года я скупил акции всех желающих и стал хозяином завода. Почти 80 % акций в одних руках. Рынок полиэтиленовых пакетов стал бурно расти, и появилось много конкурентов, в том числе и иностранных. Мы начали терять рынки. Нужен был новый передовой продукт. Продукт-флагман.

И я нашел золотую жилу. Изобретение офисного века — файловая папка. Цена в три раза выше себестоимости. Эльдорадо, которое не снилось ни Колумбу, ни Кортесу.

Развитие офисной культуры, появление стабильных оборотов в бизнесе породили бум офисной канцелярии. Россия, как это и принято в стране нарождающегося капитализма, где видимость бизнеса важнее самого бизнеса, потребляла офисных папок в 7 раз больше, чем США.

Даже самая захудалая бумажка, по мнению россиян, приобретала респектабельный вид, если она помещалась в файловую папку. Желание буквально каждый документ обратить в полиэтиленовое покрытие привело к тому, что российский рынок рос на 40 % каждый год.