Читаем Мидзу Акаи онлайн бесплатно

Облетает цвет.

Когда-то нежные крохотные бутоны тянулись к солнцу, радуясь каждой секунде, подаренной им. Шли дни, становились теплей ночи. Бутоны раскрылись белым футэ. Входя в этот мир, можно было любоваться и размышлять. Ласковое прикосновение любви…

Я увидел тебя в Киото. Я тебя полюбил. Как любят последней любовью – страстно и нежно. Ты заигрывала и манила. Ты словно заранее знала все струнки моей души. Жестокое, жестокое создание. Перестань играть на арфе. Дай мне отдохнуть. Я люблю, когда ты рядом. Я люблю знать, что ты поблизости. Но оставь меня одного. За письменным столом, в комнате. Я тебя приласкаю ночью. Я скажу всё, что ты хочешь. Мои пальцы коснутся тела… ты будешь, будешь довольна. А пока подожди, не торопись. Куда ты вечно спешишь? Оставь меня сейчас. Не одинокого, но одного.

Ночь. 7 июля. Танабата. Это теперь мой любимый праздник. Знаешь, а я всё помню. Ты рассказала мне сказку. Именно в эту ночь две звезды – Вега и Альтаир, разделённые Небесной Рекой, раз в год соединяются и идут вместе. Одну лишь ночь. Ради этого они преодолевают Млечный Путь. Ты мне рассказывала…

Я каждый год вешаю на ветку бамбука полоску с заветным желанием…

Не надейся от меня избавиться. Ты представить не можешь, как мне дорога. А потому сделаю всё возможное, чтобы ты не исчезла, не сбежала, не потерялась и не скрылась. Я всегда буду рядом. Не беспокойся ни о чём. И не сомневайся. Никогда не сомневайся в моём чувстве к тебе. Что его может изменить? Ничего. Если вдруг стану тебе безразличен, надоем или достану своим вниманием, я превращусь в тень. Ты не будешь её видеть, не хочу, чтобы ты хмурилась. Но моя тень непременно станет следовать за тобой и подружится с твоей собственной. Будь уверена, я постараюсь, чтобы они подружились. Как ни крути, а ты уже ни-ку-да не денешься. Прими, как данность. А пока целую тебя, мой ласковый дикий котёнок.

Мне ли тебя не знать.

В охоте ты не любишь ни охотников, ни жертв. Первых – за агрессивность, вторых – за уступчивость. Нынешняя охота иная. А коль благодаря обстоятельствам тебе пришлось принять в ней участие, ты объявила войну дуракам.

Не заиграйся, моя дорогая.

Девочка моя, сколько можно драться?

А как ещё назвать то, что ты делаешь? Слова, слова… Говоришь – целуешь, говоришь – бьёшь. Словом тоже можно распорядиться по-разному. И получается на одно ласковое – два проклятья.

Я просто устал. Конечно, я терплю все твои выходки. Это, наверно, называется любовью. Иначе зачем бы мне, нормальному мужику, быть клоуном в твоём театре абсурда.

Он был этой ночью. Снова. Этот тёплый зимний ветер. Он принёс запах апельсинов и ванили. Он зажёг фонари, и колокола начали звонить, а у детей от радости стали темнеть глаза.

У меня они темнеют от печали. Теперь так.

Почему этот шаг сделан? Попробую объяснить, и может быть, ты поймёшь. Игра это здорово, но выяснилось, что я не умею играть. Я вживаюсь, я врастаю плотью, я прирастаю венами, нервами, кожей…

О, как бы я играл, знай наверняка, что человек, которого я люблю, отвечает мне взаимностью. Но всё чаще мозг разъедает червяк сомнения. Он нашёптывает: "идиот, неужели ты не видишь, тебя используют". Не верю. Ищу опровержения… а их нет. Одни слова. Да и те сказаны другим. Значит, кто-то ближе, кто-то лучше, кто-то… но не я. Пусть так. И в этом бреду ложусь на кровать, натягиваю одеяло и ухожу. Туда, где я нужен, к тому, кому я нужен.

Был шанс, был верный вариант ответа, подсказанный мной. Почему он не был использован, не знаю… Вдыхаю солёный воздух.

…

Он был этой ночью. Снова. Этот тёплый зимний ветер. Он принёс запах апельсинов…

Друг мой, в тебе единственном моё спасение. Я никогда не произносил этого вслух, но… глядя в окно и зная, что ты иногда вспоминаешь обо мне, тихо повторял эти слова.

Люди совершают ошибки. Во множестве. И я, увы, не исключение. Давно тебе не писал, так давно, что писать теперь просто стыдно. Ты можешь не так понять, промолчишь, как всегда, а я вновь, в очередной раз, пошлю всё…, скажу сам себе "зачем?"

Мне казалось, что мир, который я для тебя придумал не так отвратителен, и тебе здесь уютно и тепло.

Я стал ошибаться в приветствиях. Наверно, оттого, что ищу тебя повсюду, а ты об этом даже не догадываешься. Дела-дела. Череда дел. Они никогда не закончатся. На смену одним придут другие.

Я всё ещё напоминаю о себе. Неловко, наивно надеясь на твоё внимание и повторяя, не произнося вслух: Друг мой, в тебе единственном…

Заворожила. Своими рассказами. Не было подобного прежде. Хочу во всё вникнуть, прикоснуться.

– "Я твоя судьба, преследующая тебя…" – ты рассказываешь о Крокодиле и водяном духе, а я не перебиваю.

Ухожу – возвращаюсь измождённый, уставший.

Говори, говори, не умолкай.

Мгновение, и песочные часы времени переворачиваются. И дюны поют свою печальную песню.

Я встретил тебя, когда ничего не ждал от жизни, ничего не просил, ни на что не надеялся. Ты пришла. Лучом, шёпотом травы, пробившейся сквозь жгучие, мёртвые пески. Чистой прохладой воды. После того, что было, сам становлюсь водой, по капле отдаю себя. Ни о чём не жалею. Хочу, чтобы была рядом.

Всегда.

Мне так хочется подарить тебе мир. В белоснежных атласных бантах. Коробка откроется, а в ней еще одна – цвета киновари, что на свету станет млеть алым, биться в границах таинственным манящим огоньком. Он будет умолять тебя прикоснуться к нему рукой. Распахнутся лепестки лотоса, и ты увидишь начало нашего романа. Испещренный предложениями лист. Узелок шелковой кисти скроет еще один сюрприз. До поры, до времени, до моего прихода.

Я буду вечером. Когда уляжется суматоха утренних приготовлений, наступит приятная усталость от гостей, их пожеланий, от чтенья карточек, сопровождающих охапки вносимых букетов.

Я обязательно приду. А пока… С Днем рождения.

– Поймай, – топнула ножкой, нахмурила брови.

Ты так похожа на свою маму. Обожаю тебя, ребёнок.

– Ловить не буду, – отвечаю.

Мы на поляне. Яркой, пёстрой от акварельных красок лета. Роса ещё не поднялась. Ранее утро. Солнце жёлтое и ласковое. Хочется просто лечь и смотреть в небо. Как проплывают облака, как догоняют друг дружку, как меняют формы.

– Поймай бабочку. Я хочу бабочку. Я подержу, посмотрю и отпущу. Че-естно, – просит дочь.

Что не сделаешь ради неё?

Ловлю. Сажаю ей на ладошку.

Эти глаза… Ради них готов поймать всех бабочек. Только бы была счастлива.

Вечер. Мы вышли из отеля, направились в сторону центрального квартала. На Токио наползали сумерки. Мерцающие огни рекламы указывали нужное нам направление. Харуми-дори. Улица, дарящая массу ресторанов и кафе.

Чёрт меня дёрнул выпендриться. Хотелось произвести на тебя впечатление. В который раз. Тихо-буйный идиот.

Зима. Время фугу. Рыба-шар, в печени и яичниках которой содержится смертельный яд. Готовить её разрешено лишь поварам со специальной лицензией. Ну, как раз это известно всем. И, тем не менее, каждый год несколько смертельных случаев сотрясают кулинарный мир.

Вот она – японская рулетка. Запретный плод – крошечный кусочек опасной печени. Наслаждение. Кто выживет – вкусил райское яблоко, условно говоря, в противном случае – жуткие мучения.

Ты просила не дурить, я хотел быть героем. Глупо.

Не обижайся, но остановила меня не ты. Взгляд повара. Он не был приятным. Потому и решил – лучше минута позора, чем несколько часов мучений с милыми людьми в белых халатах и приклеенным ярлыком: " И он ел фугу. И ему не повезло. Вечная японская рулетка".

Укладываю дочку спать.

– Я была хорошей? – спрашивает.

– Ты всегда хорошая.

– Нет, – поправляет Мурасаки. – Сегодня я очень хорошая. Я птичек кормила и коленки зеленкой не мазала.

Вспомнился случай. Идти на праздник в детский сад, дочь будет читать стишок. А накануне Мурасаки упала во дворе, расшибла коленку, чуть-чуть, но ссадина есть ссадина, надо обработать.

– Придется немножко потерпеть, Мурасаки, – говорю, промыв ранку. – Мы зеленкой раз, и все. Чтоб зараза не пристала. Да? Я подую, не бойся.

Мурасаки терпеливая девочка. Свела брови, закрыла глаза. Приготовилась.

– Все, – говорит. – Мажь.

Обошлось. Подул, как не бывало боли. Покривилась немного, перед зеркалом повертелась и успокоилась.

А утром просыпаемся… Мурасаки вся в зеленке. Ну, вот так. Точечно, но этих точек… По одной на сантиметр.

Я присел.

– Что ж ты наделала, Мурасаки? У нас же праздник сегодня. Тебе выступать.

– Папа, ну посмотри сам. Тут ранка, тут ранка, – рука показывает, дочь доказывает.

– А здесь? – спрашиваю упавшим голосом. – Ничего же нет.

– Папа. А если бы я намазала только где ранки, было бы не красиво. Тут много, а тут совсем ничего.

Так я понял кое-что о симметрии.

– И как мы пойдем на праздник? Что я скажу Сацу-сан? А остальным родителям?

– Что я не заразная.

Смотрю на ребенка. Что с ней делать?

Обратная сторона луны, медали, монеты, любого круглого предмета, да хотя бы земли или кометы, что само по себе неважно. Обратная – это значит другая. Любое событие, явление имеет два края. И зависит от фантазии, что однажды посетит, раздвинет горизонт пошире, не размером в стекло в квартире.

И подумаешь враз: "а вдруг Ей больно от слова сказанного тобой". Невольно? Нет. Намеренно. И ты это знаешь. По-другому не бывает. Отчаянно себя защищаешь. Пытаешься прятаться за "ну, не думаю, что пишу, искрю, лечу с другой, это ведь ничего не значит совсем. Я так со всеми". В общем, даешь понять, что нет проблем и Она – не великое исключение.

Призналась раз: "Никого не пускаю". Одного не знает – я давно привык. Давно не стучусь в дверь, что закрыта, замурована, Ей самой забыта. И что мне подобно мухе биться, если все равно ничего не случится? Напев сурьмяжный, состоянье проталины и я тут гостем, топчусь в ожидании свободных тапок. Иду босиком. Акаций запах… я уже ощущал в Италии. Как давно это было. Сто лет и три месяца назад тому. Свечусь полумесяцем, помню стих – со всеми его полу… Получувствами, полужизнью. Долу глаза опускает девочка. Из-за меня? Я еще смущаю? Спасибо, боги. Не все так отчаянно.

С потертым лицом, нагулявшимися глазами, сытыми до женской ласки, а потому без опаски глядящими открыто: "И что теперь будет?" Это в религиях любят делать пророчества. А я опасаюсь простого человеческого одиночества. Обратная сторона луны – уже родная. Такая же, как и ты. И зная это, отдавая себе отчет, я словно помешанный звездочет, не могу жить без открытий. Каждую ночь припадаю к карте прибытий метеоритных дождей твоего настроения. Я знаю: гений – это его творение. Мысль – по касательной. Жаром. Причудлива в преломлении. Обратная сторона луны. Обратная сторона явления.

26 октября 2007 года. Полнолуние. У тебя тучи? Там, где ты живешь, есть тучи? Прогони их в отпуск. Должен и у них быть выходной, правда? Самое время, чтобы им отдохнуть от нас, нам от них. Сегодня я расскажу тебе сказку. Нелепую, чудаковатую, но добрую, а это уже хорошо. Слушай.

Жила-была Саюри. Скромная в меру, в меру колючая. И вот однажды она встретила Якуро. С того самого дня пропал сон, не ловилась мышь. Имя его слышалось в шуме волны, дыхании ветра, в щебете птиц и в дрожащих радугах на воде, что принимались играться в лужах.

– Саюри – Якуро, Саюри – Якуро, – трещали сороки.

Как-то раз Саюри и Якуро столкнулись нос к носу.

– Какие у него колючки, – затаила дыхание Саюри, не отрывая восхищенных глаз.

– Какие у нее иголки, – неожиданно для себя оценил Якуро.

– Заметил, заметил, – радовалась между тем Саюри, кокетливо подбегая к грибу. Красная маслянистая шляпка вызывала у Якуро очень странные позывы. Это не был приступ голода или желание сделать запасы на зиму и даже валяние в листьях не доставило былого удовольствия.

На небе проплывали облачка-барашки, солнце приставляло золотую лесенку то к одной, то к другой ветке можжевельника, а Саюри и Якуро говорили и говорили. Только вечером Якуро решился спросить.

– Ты девочка или мальчик?

Саюри испугалась. Ей в голову не пришло, что Якуро тоже может быть девочкой.

Когда все выяснилось, зверята катались, свернувшись шарами и хохотали, чихая, как это умеют делать только ежи.

С тех пор до самой зимы, каждое утро Саюри и Якуро встречались у заветного гриба. И даже грибник не смог этому помешать. А зимой… зимой они спали в одной норке. А где еще? Не в берлоге же. Ежи все-таки.

Я не зря сказал о полнолунии. С каждой полной луной я буду приходить и рассказывать тебе сказку.

Я бы мог! Я бы мог…

Но однажды.

Упасть к твоим ногам, и не для того, чтобы завязать шнурок на ботинке, а чтобы попросить твоей любви.

Я бы мог! Я бы мог…

Но однажды.

Попробовать не ревновать. Но лишь попробовать, потому что знаю – не получится. Ревность – чувство охотника, а не жертвы. Жертва никогда не станет ревновать. Ей всё безразлично. Охотник же всегда в конкуренции.

Я бы мог! Я бы мог…

Но однажды.

Бросить всех, врать каждому, кто потревожит. Говорить одним, что я в точке “А”, другим – что я в точке “Б”, а быть в это время с тобой. Послать весь мир отдыхать далеко и надолго.

Я бы мог! Я бы мог…

Но однажды.

Забыться так, как никогда. Какая роскошь! А пока… Я словно пульсар с монотонной тупой периодичностью выдаю сигнал: я здесь, ничего не изменилось, всё постоянно.

Я бы мог! Я бы мог…

Но однажды.

Взорваться с тобой сверхновой.