Читаем Мезонин поэта онлайн бесплатно

Музей в последние годы притягивает к себе, подобно магниту. В самом деле, кто откажется постоять в раздумье под соснами пушкинского Михайловского, подняться по скрипучим ступенькам в мезонин на московской Малой Молчановке, помнящей юного Лермонтова, своими глазами увидеть потертый старый портфель Николая Васильевича Гоголя, хранивший рукопись «Мертвых душ», подышать воздухом там, где жили Достоевский, Толстой, Чехов!..

Литература живо откликается на эту насущную потребность времени, и не случайно традиционные журналистские жанры сегодня взяты на вооружение теми, кто увлеченно рассказывает нам о мемориальных музеях, книгохранилищах, о вещах, звуках, красках, связанных с дорогими для нас именами.

Для молодого литератора Юрия Осипова интерес к «музейной теме» — давний и прочный. Его очерки часто печатаются в таких массовых периодических изданиях, как «Огонек», «Смена», «Юность», появляются на страницах фундаментального альманаха «Памятники Отечества». Автор умеет открыть новое в старом, казалось бы, общеизвестном, зримо представить личность художника на фоне его среды, окружения, рукописей, книг, рисунков, высветить узловые моменты судьбы, творчества. Вкус к выразительной предметной детали, строгий лиризм описаний органично сочетается в этих очерках с насыщенностью мысли.

Вопросы сохранения памятников культуры, которые автор поднимает в своей книге, сегодня волнуют нас как никогда. Поэтому думается, что первая книга Юрия Осипова привлечет внимание читателей.

Два века, минувшие в 1983 году со дня рождения Василия Андреевича Жуковского, подтвердили правоту пушкинского пророчества: «Его стихов пленительная сладость // Пройдет веков завистливую даль…»

Великий русский поэт и «учитель поэтов», первый наш романтик, познакомивший читающую Россию с сокровищницей западноевропейской и восточной лирики, был к тому же еще и профессиональным мастером-рисовальщиком. Его обширное изобразительное наследие (можно сослаться на обстоятельную работу П. Корнилова «Офортные занятия В. А. Жуковского») изучено далеко не полностью. В свое время сын поэта, Павел Васильевич, передал Публичной библиотеке свыше тысячи рисунков отца. Сотни других офортов, гравюр, литографий и акварелей Жуковского рассеяны по разным собраниям.

Томский университет, где хранится богатейшая библиотека Василия Андреевича, включающая книги с пометами Пушкина, Гнедича, Батюшкова ну и, конечно, самого владельца, выпустил недавно ее научное описание. Теперь черед за каталогом графики Жуковского, собранной на обширной юбилейной экспозиции.

Подобной выставки Москва не видела давно, с 1902 года, когда торжественно отмечалось пятидесятилетие со дня смерти Гоголя и Жуковского, двух друзей, ушедших почти одновременно. Та выставка была развернута в залах Исторического музея. И вот ее раритеты встретились вновь под сводами отреставрированного особняка в Трубниковском переулке. А рядом — столь же ценные экспонаты из фондов Литературного, Исторического и Русского музеев, Всесоюзного музея А. С. Пушкина.

Трех лет кропотливого труда, объединенных усилий четырех ведущих музеев в Москве и Ленинграде потребовала подготовка этой экспозиции. Причем за пределами ее остался огромный массив рисунков Жуковского в Ленинградской академии художеств, Пушкинском доме, Эрмитаже…

Поистине символично, что графика Жуковского украсила ныне стены, некогда хранившие знаменитую остроуховскую коллекцию живописи. И не где-нибудь, а в полном литературных преданий уголке старой Москвы. Мы узнаем неповторимый облик этих домов и улиц на рисунках поэта, как узнаем на них Лужники, Симонов монастырь, пруд, в который бросилась бедная Лиза в повести Н. Карамзина…

Но все это только одна сторона изобразительного творчества Жуковского. Другая дополняет его стихи, дневники, письма, помогая нам лучше понять внутренний мир поэта.

Рисунки Жуковского доносят до нас живой образ его сердечных привязанностей, памятные ему места и события. Подчас трагические.

«Пушкин на смертном одре»… Вглядываешься в скупые штрихи и невольно начинаешь шептать мерные строфы траурного гекзаметра:

…Николай Васильевич Гоголь, задумавшись, присел на край невысокой каменной ограды, чуть повернув в нашу сторону мягко очерченное лицо. Глаза слегка прищурены, волнистые волосы отброшены со лба. Через несколько дней ему исполнится тридцать.

Это один из лучших портретов создателя «Мертвых душ».

«Мы с Жуковским на лету рисовали виды Рима, — сообщал Гоголь Данилевскому и восторженно прибавлял, что Жуковский «в одну минуту набрасывал по десятку рисунков, чрезвычайно верно и хорошо».

В субботу, едва вырвавшись из карнавального водоворота на Corso, Василий Андреевич снова рисовал своего друга. Он изобразил его в профиль, разговаривающим с С. П. Шевыревым и 3. А. Волконской на аллее, ведущей к вилле. По этому рисунку можно судить о росте писателя, его фигуре, костюме.

Лукавый нежный профиль Маши Протасовой. Надломленная болезнью фигура любимой женщины. Печальная могила. В трех мимолетных рисунках — целая история жизни, волнующая и прекрасная.

Он любил, но вынужден был пожертвовать своей любовью, находя утешение в стихах и письмах. «Маша, откликнись. Я от тебя жду всего. У меня совершенно ничего не осталось». А рядом: «На свете много прекрасного и без счастья»… Заветрые рисунки словно сопровождают беспримерное по силе и благородству послание к другу, «К Мойеру»:

Дорогие и близкие ему люди чередой проходят на рисунках Жуковского. Пленная турчанка Сальха, мать поэта, дряхлая Е. А. Протасова в кресле, дети ее старшей дочери Александрины, сестры Маши, шутливая карикатура Мойера за фортепиано, «галоппирующего на Бетговене»…

«…Хочу у подошвы швейцарских гор посидеть на том… холме, на коем стоял наш мишенский дом со своею смиренною церковью, на коем началась моя поэзия Греевой элегией», — пишет Жуковский в 1821 году родственнице и подруге детских лет А. П. Зонтаг (Юшковой).

Тульский край, которому суждено было стать истоком жизненного и творческого пути великого поэта, олицетворял для него понятие Родины. Мощное патриотическое чувство участника Бородинского сражения рождало звучные строки «Певца во стане русских воинов», проникновенные лирические миниатюры, насыщенные конкретными приметами родных мест. Серии непритязательных зарисовок Белева, Мишенского, Муратова, Протасовых, соседнего Долбина, известных литераторов братьев Киреевских — тоже вдохновенная песнь во славу отчего края, воскрешающая «минувших дней очарованье».

«Отрок Белева» еще не раз приедет сюда — отдохнуть от житейских скитаний, побродить приокскими плесами, помечтать в «Греевой беседке».

«Магический кристалл» возвращал поэту Прошлое вдали от родных мест. Он рисовал их по памяти, по памяти описывал в стихах, стремясь вплотную приблизиться к предмету изображения.

Поэзия преломляла действительность, графика давала ее зеркальное отражение.

Его тревожила и манила вечная тайна искусства — магия рождения образа. Рисунки были нужны ему, как гаммы пианисту и вместе с тем как камертон души. Они текли из-под пальцев, удерживая неуловимое, изменчивое, сокровенное.

Но только не в себе самом. Тут уверенный контур обрывался.

Почему Жуковский, рисовавший столь многих, не оставил автопортрета, ограничившись лишь беглым наброском — со спины? Объяснение, и притом исчерпывающее, мы находим в стихотворении 1837 года, так и озаглавленном: «К своему портрету».

Воспоминание обитало там, в Мишенском, сливаясь на рисунках с образом мечты.

Старший друг Жуковского Николай Михайлович Карамзин говорил, что весна не таила бы для него такую прелесть, если бы ее не описал Клейст.

Восприятие действительности через литературные реминисценции в духе традиций XVIII века отличает раннюю пейзажную лирику Жуковского, его бесчисленные рисунки романтических гротов, беседок, античных развалин, идиллические сельские картины.

Однако с годами художественная манера Жуковского-рисовальщика претерпевает существенную эволюцию. Лучше всего это можно проследить на примере «мишенского» цикла. От условной стилизации начальных работ, избегающих «некрасоты» и прозы окружающего мира, автор постепенно двигался к личностному видению натуры, к цельным, устоявшимся наблюдениям.

Менялась датировка шероховатых листов, менялся угол зрения, хотя изображенные на них места оставались все теми же. Рисунки приобретали большую пространственную глубину и объемность, делались более выразительными. В них проявлялись исторические и социальные реалии. Фиксация раздробленных черт действительности сменялась ее обобщенным психологическим портретом.

«Не надо подражать ни Ван Эйку, ни Мурильо, — замечает Василий Андреевич в письме к другу художнику и будущему тестю Г. Рейтерну, — надо изучать природу, надо благоговейно принять то, что она дает… Ибо природа не скупа, она дает щедрою рукою. И тогда художник не будет иметь манерности, жеманства. Всякая манерность есть, я полагаю, ошибка».

Из стороннего наблюдателя и меланхоличного регистратора действительности Жуковский превращается в художника, который «видит природу собственными глазами, охватывает собственною своею мыслью и прибавляет к тому, что она дает, кроющееся в его душе». «Главный живописец — душа». Эта дневниковая запись, пожалуй, наиболее точно характеризует Жуковского-рисовальщика, и этим Жуковский-рисовальщик смыкается с Жуковским-поэтом.

В льющихся, переходящих одна в другую плавных линиях его офортов покоряет какая-то особая просветленная напевность — отражение кристальной душевной чистоты, то в высшей степени развитое в нем чувство изящного, тот неброский артистизм, которыми исполнена неувядаемая поэзия Жуковского.

Излюбленная натура художника в «мишенском» цикле — панорамные пейзажи, где автор сплетает прихотливые узоры из контуров деревьев и построек, поражая современников «верностью взгляда, умением выбирать точки, с которых он представляет предметы, и мастерством схватывать вещи характеристически, в самых легких очерках».

Высокий холм, увенчанный кронами тополей. На переднем плане — стог сена. Выглядывающая из-за него повозка оживляет пейзаж: безлюдный, он напоминает о близком присутствии человека.

А вот лесной ручей, неторопливо петляющий среди стройных сосен.

Еще один офорт. Широкий луг, раскинувшийся подле холма с виднеющейся на нем усадьбой. Уходящая вдаль дорога, два ряда деревьев по краям, темнеющая на горизонте полоска леса создают ощущение простора, воздуха.

Своего рода иллюстрацией к элегии «Сельское кладбище», положившей начало поэтической славе Жуковского, воспринимается рисунок кладбища в Мишенском.

Листы этой серии дают зримое представление о том, как выглядели неуцелевшее имение А. И. Бунина, отца поэта, исчезнувшая усадьба Киреевских, несохранившиеся достопримечательности и ландшафты здешних мест.

После 1839 года работы «мишенского» цикла мало-помалу заселяются людьми. Многолюдными становятся виды Белева, Тулы и прилегающих окрестностей. Особенно подробны изображения Тулы. Мы видим заставу на южной окраине города, сейчас изменившейся неузнаваемо, обелиски, шлагбаумы, городовых, попадаем на главную улицу, упирающуюся в кремль и колокольню Успенского собора. Перспектива улицы, прохожие, присутственные учреждения, дома, церкви, располагавшиеся в районе теперешней площади Челюскинцев, — все это есть на рисунках Жуковского. Он скрупулезно воссоздает пышное архитектурное убранство погибшего Успенского собора в Тульском кремле, замечательного памятника русского зодчества второй половины XVIII столетия.

Перед нами возникает и пестрящая прохожими главная улица Белева, та часть города, что находится на крутом берегу Оки и украшена великолепным ансамблем Спасопреображенского и Христорождественского монастырей. В центре композиции, у дерева, фигура человека в созерцательной позе со скрещенными на груди руками. Быть может, самого художника, любующегося отсюда видом противоположного берега.

Изобразительному творчеству Жуковского иногда отводят роль «памяток из путешествий и поездок», в которых «карандаш заменял ему современную фотокамеру» (П. Корнилов).

Да, дворянское воспитание нередко завершалось познавательным путешествием, а в Московском университетском Благородном пансионе, где учился Василий Андреевич, как и в пушкинском Лицее, рисование преподавали наряду с серьезными науками и изящной словесностью. Без зарисовок с натуры не мыслилось возвышенное общение с природой. Руссоизм еще не успел стать мишенью насмешек и был моден.