Читаем Метаморфозы (СИ) онлайн бесплатно
АПУЛЕЙ
ЗОЛОТОЙ ОСЁЛ
или
МЕТАМОРФОЗЫ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Вот я сплету тебе басни, порадую твой слух, если ты соблаговолишь взглянуть на папирус, исписанный остриём тростника. Ты подивишься на превращения человеческих судеб и форм и на их возвращение вспять тем же путём, в прежнее состояние. Я начинаю.
- Но кто он - такой? - спросишь ты.
Выслушай в двух словах.
Аттическая Гиметта, Эфирейский перешеек и Тенара Спартанская - колыбель нашего рода. Здесь я овладел аттическим наречием, и оно было первым завоеванием моего детства. Вслед за тем я прибыл, новичок в науках, в столицу Лациума и, не имея руководителя, одолел язык квиритов.
Потому я умоляю не оскорбляться, если встретятся в моём стиле чужеземные и простонародные выражения. Но ведь это чередование наречий соответствует искусству мгновенных превращений, а о нём-то я и собираюсь написать. Начинаем басню. Внимай, читатель, будешь доволен.
Я ехал по делам в Фессалию, так как моя мать - оттуда родом, и наше семейство гордится происхождением от Плутарха через его племянника философа Секста. Я ехал на ослепительно-белой лошади, и когда, миновав кручи гор, спуски в долины, росистые луга, возделанные поля, она притомилась и я, уставший от сидения, спешился. Я отёр листьями пот с лошади, погладил её по ушам, отпустил узду и провожу её шажком, пока она не облегчила усталый желудок. И пока она, наклонив голову набок, искала пищи по лугу, вдоль которого шла, я присоединился к двум путникам, которые шли впереди меня на близком расстоянии, и пока я слушал, о чём идёт разговор, один из них, расхохотавшись, сказал:
- Уволь от этих басен.
Услышав это, я, жадный до новостей, сказал:
- Напротив, продолжай! Разрешите и мне принять участие в вашем разговоре: я - не любопытен, но хочу знать как можно больше, к тому же рассказ облегчит нам этот подъём.
Кто начал, сказал:
- Э! Эти выдумки - так же похожи на правду, как если бы кто-то стал уверять, будто магическое нашёптывание заставляет реки бежать вспять, море - застыть, ветер - лишиться дыхания, солнце - остановиться, луну - покрыться пеной, звёзды - сорваться, день - исчезнуть, ночь - продлиться!
Тогда я сказал:
- Пожалуйста, ты, кто начал рассказ, доканчивай его, если тебе не лень и не надоело. - Потом к другому. - Ты же, заткнув уши и заупрямившись, отвергаешь то, что может быть правдой. Ты даже не имеешь понятия, что лишь предвзятые мнения заставляют нас считать ложным то, что ново слуху, или непривычно зрению, или кажется превышающим наше понимание. Если же посмотреть повнимательнее, то обнаружишь, что всё это - не только для соображения очевидно, но и для исполнения легко.
Вот вчера вечером едим мы с товарищами пирог с сыром наперегонки, и я хочу проглотить кусок чуть больше обычного, как кушанье застревает в горле: до того у меня в глотке дыханье спёрло - чуть не умер. А недавно в Афинах, у Пёстрого портика, я видел, как фокусник глотал остриём вниз меч. Вслед за тем он за несколько грошей копьё воткнул себе в кишки. И на окованное железом древко копья, из горла фокусника торчавшего, на его конец вскочил отрок и стал извиваться в пляске, словно был без костей и без жил. Можно было принять всё это за жезл бога врачевания с полуотрубленными сучками, который обвила змея плодородия.
- Но полно! Докончи, прошу тебя, товарищ, историю, которую начал. Я тебе один за двоих поверю и в первой же гостинице угощу завтраком.
А он ко мне:
- Что предлагаешь, считаю справедливым и хорошим, но мне придётся начать свой рассказ снова. Прежде же поклянусь тебе Солнцем, этим всевидящим божеством, что мой рассказ - правдив и достоверен. Да у вас обоих сомнение пропадёт, как только вы достигнете ближайшего города Фессалии: там об этой истории только и разговора, ведь события происходили у всех на глазах. Но наперёд узнайте, откуда - я и кто - таков. Меня зовут Аристомен, и я - родом с Эгины. Послушайте также, чем я себе хлеб добываю: Фессалию, Этолию и Беотию объезжаю с мёдом, сыром или другим товаром для трактирщиков. Узнав, что в Гипате, крупнейшем из городов Фессалии, продаётся по сходной цене отличный на вкус сыр, я поспешил туда, собираясь закупить его весь оптом. Но в недобрый час я отправился, и надежды на барыш меня обманули: накануне всё скупил торговец Луп. Утомлённый поспешностью, я направился с наступлением вечера в бани.
Вдруг вижу я моего товарища, Сократа! Сидит на земле, изорванный плащ наполовину прикрывает его тело. Почти другим человеком стал: бледность и худоба до неузнаваемости его изменили, и он сделался похож на тех пасынков судьбы, что на перекрёстках просят милостыню. Хоть я его и знал и был с ним дружен, но, видя его в таком состоянии, я усомнился и подошёл поближе.
- Сократ! Что - с тобой? Что - за вид? Что - за плачевное состояние? А дома тебя уже оплакали и по имени окликали, как покойника! Твоим детям, по приказу верховного судьи провинции, назначены опекуны. Жена, помянув тебя, подурнев от скорби и горя, чуть не выплакав своих глаз, уже слышит от родителей побуждения увеселить дом радостью нового брака. И вдруг ты оказываешься здесь, к нашему позору, загробным выходцем!
- Аристомен, право же, ты не знаешь уловок судьбы, её милостей и превратностей. - С этими словами своё лицо, давно уже красневшее от стыда, плащом прикрыл, так что оставшуюся часть тела обнажил от пупа до признака мужественности. Я не мог дольше видеть такого зрелища нищеты и, протянув руку, помог ему подняться.
Но тот, как был с покрытой головой, сказал:
- Оставь судьбу насладиться досыта трофеем, который она себе воздвигла.
Я заставляю его идти со мной, прикрываю его наготу одной из двух своих одежд, которую снял с себя, и веду в баню. Там готовлю мази и притирания, соскребаю слой грязи и, вымыв, поддерживая его, веду к себе, грею постелью, ублажаю пищей, подкрепляю чашей, забавляю рассказами.
Уж он склонился к разговору и шуткам, уж раздавались остроты и злословие, пока ещё робкие, как вдруг, испустив из глубины груди вздох и хлопнув правой рукой по лбу, сказал:
- О, я - несчастный! Предавшись страсти к гладиаторским зрелищам, уже прославленным, в какие бедствия я впал! Ведь, приехав в Македонию по прибыльному делу, которое задержало меня там месяцев на девять, я отправился обратно с барышом. Я был уже недалеко от Лариссы (по пути я хотел побывать на зрелищах), когда в ущелье на меня напали разбойники. Хоть и обобрали - однако спасся. В таком положении я заворачиваю к старой, но до сих пор ещё видной собой кабатчице Мерое. Я рассказываю ей о причинах долгой отлучки из дома, и страхов на обратном пути, и ограбления. Она меня накормила ужином и вскоре, побуждаемая похотью, пригласила к себе на кровать. Я тотчас делаюсь несчастным, так как, переспав с ней разочек, уже не могу отделаться от этой чумы. Всё в неё всадил: и лохмотья, что разбойники у меня на плечах оставили, и гроши, что я зарабатывал, как грузчик, когда ещё сила была, - пока эта женщина и судьба не довели меня до такого состояния, в каком ты меня увидел.
- Ну, ты этого заслуживаешь и ещё большего несчастья, раз любострастные ласки и потаскуху детям и дому предпочёл!
Но он, приложив палец ко рту, сказал:
- Молчи! - И озирается. - Берегись вещей жены! Как бы язык беды на тебя не накликал!
- Ещё что! Что же - за женщина эта владычица и царица кабацкая?
- Ведьма и колдунья: власть имеет небо спустить, землю подвесить, ручьи сделать твёрдыми, горы расплавить, покойников вывести, богов низвести, звёзды загасить, Тартар осветить!
- Ну, тебя, опусти трагический занавес и сложи эту театральную ширму, говори-ка попросту.
- Хочешь о тьме её проделок послушать? Воспламенить к себе любовью жителей не только этой страны, но Индии, обеих Эфиопий, даже самых антихтонов - для неё пустяки, детские игрушки! Послушай, однако, что она сделала на глазах у многих.
Своего любовника, посмевшего полюбить другую женщину, единым словом она обратила в бобра, так как этот зверь, когда ему грозит опасность быть захваченным, спасается от погони, лишая себя детородных органов. Она надеялась, что и с тем случится нечто подобное за то, что свою любовь понёс на сторону. Соседнего кабатчика и, значит, конкурента, обратила в лягушку. И теперь этот старик, плавая в своей винной бочке, своих прежних посетителей из гущи кваканьем приглашает. Судейского, который против неё высказался, в барана обратила, и теперь тот так бараном и ведёт дела. Жена одного из её любовников позлословила как-то о ней, а сама была беременна - на вечную беременность осудила её, заключив чрево и остановив зародыш. Вот уже восемь лет, как эта бедняжечка, отягощена животом.
Это последнее злодеяние и зло, которое она многим продолжала причинять, наконец, возбудили всеобщее негодование, и было постановлено отомстить ей назавтра, побив камнями, но этот план она расстроила силой заклинаний. Эта кабатчица, совершив над ямой погребальные моления (как мне недавно в пьяном виде сказывала), с помощью тайного насилия над божествами, всех жителей заперла в их домах. Так что они два дня не могли ни замков сбить, ни выломать дверей, ни даже стен пробуравить, пока в один голос не возопили, клянясь, что не только не поднимут на неё руки, но придут к ней на помощь, если кто замыслит иное. На этих условиях она смилостивилась и освободила город. Что же касается зачинщика этой выдумки, то его она в глухую ночь, запертым, как он был, с домом перенесла за сто вёрст, в другой город, расположенный на вершине горы и поэтому лишённый воды. А так как тесно стоявшие жилища не давали места новому пришельцу, то, бросив дом перед городскими воротами, она удалилась.
- Странные и ужасные вещи, Сократ, ты рассказываешь. Ты вогнал меня в беспокойство, даже в страх, я уже не сомнения ощущаю, а словно удары ножа, как бы та старушонка, воспользовавшись услугами какого-нибудь божества, не узнала нашего разговора. Ляжем-ка спать и, отдохнув, до света ещё уберёмся отсюда как можно дальше! - Я ещё продолжал свои убеждения, а Сократ уже спал и храпел, устав за день и выпив вина. Я же запираю комнату, проверяю засовы, приставляю кровать к дверям, чтобы загородить вход, и ложусь на неё. Сначала от страха я долго не сплю, потом, к третьей страже, глаза начинают смыкаться.
Только заснул, как двери были взломаны и сорваны с петель. Кровать от напора опрокидывается и меня, вывалившегося и лежащего на полу, собой прикрывает.
Тут я понял, что некоторым переживаниям от природы свойственно приводить к противоречащим им последствиям. Как частенько слёзы бывают от радости, так и я, превратившись из Аристомена в черепаху, в ужасе не мог удержаться от смеха. Пока, валяясь в грязи под прикрытием кровати, смотрю, что будет дальше, вижу двух пожилых женщин. Одна несёт зажжённую лампу, другая - губку и обнажённый меч, они останавливаются около спящего Сократа. Начала та, что с мечом:
- Вот, сестра Пантия, Эндимион, мой котик, что ночи и дни моими молодыми годочками наслаждался, кто мою любовь презирал и не только клеветой меня пятнал, но замыслил бегство. А я, значит, буду оплакивать одиночество! - А потом, протянув руку и показывая на меня Пантии, продолжила: - А вот советчик Аристомен, зачинщик бегства, что ни жив, ни мёртв на полу лежит, из-под кровати смотрит на всё это и думает безнаказанным за оскорбления, нанесённые мне, остаться! Но я позабочусь, чтобы он понёс наказание за вчерашнюю болтовню и за сегодняшнее любопытство!
Я покрылся потом, внутренности затряслись, так что кровать от толчков на моей спине затанцевала. А Пантия сказала:
- Отчего нам, сестра, прежде не растерзать его, как вакханкам, или, связав по рукам и ногам, не оскопить?
На это Мероя (я отгадал её имя, так как описания Сократа и к ней подходили) сказала:
- Нет, его оставим в живых, чтобы было кому горстью земли покрыть тело этого несчастного.
И, повернув направо голову Сократа, она в левую сторону шеи ему до рукоятки погрузила меч и излившуюся кровь приняла в поднесённый к ране мех, так, чтобы ни одной капли не упало. Я это видел своими глазами. К тому же (для того, думаю, чтобы ничего не опустить в обряде жертвоприношения) Мероя, запустив правую руку до внутренностей в рану и покопавшись там, вынула сердце моего товарища. Его горло было рассечено ударом меча, и из раны вырвался хрип, и он испустил Дух. Затыкая эту рану губкой, Пантия сказала:
- Ну, ты, губка, бойся, рождённая в море, через реку переправляться!
После этого, отодвинув кровать и расставя над моим лицом ноги, они принялись мочиться, пока меня всего не залили мочой.
Лишь только они переступили порог - двери встают в прежнее положение, петли заходили, брусья запоров вошли в косяки, задвижки вернулись на свои места. Я же остался на полу простёртый, залитый мочой.
- Что будет со мной, когда утром обнаружится этот зарезанный? Кто найдёт мои слова правдоподобными, хоть я и буду говорить правду? "Звал бы, скажут, на помощь, если ты, такой здоровенный, не мог справиться с женщиной! На твоих глазах режут человека, а ты молчишь! Почему же ты не погиб при разбое? Почему жестокость пощадила свидетеля преступления и доносчика? Но хоть ты и избег смерти, теперь присоединишься к товарищу".
Подобные мысли приходили мне в голову, а ночь близилась к утру. Наилучшим мне показалось до света выбраться и пуститься в путь, хоть ощупью. Беру свою сумку и, вставив в скважину ключ, стараюсь отодвинуть задвижку. Но двери, что ночью сами раскрывались, после долгой возни с ключом с трудом дали мне дорогу.
Я закричал:
- Эй, есть тут кто-нибудь? Откройте мне калитку, хочу выйти до света!
Привратник, позади калитки на земле спавший, сказал спросонья:
