Читаем Книга Мирдада (СИ) онлайн бесплатно
Annotation
Краткий перессказ произведения Михаила Найми "Книга Мирдада"
Иванов Сергей Иванович
Михаил Найми
История монастыря, который когда-то назывался Ковчегом
Блуждающий монах
Каменный склон
Хранитель Книги
Книга
Перед вами Книга Мирдада, записанная Нарондой, младшим и нижайшим по чину из братьев. Сей путеводитель - Маяк и Небеса для тех, кто ищет выход за пределы.
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
Глава 28
Глава 29
Глава 30
Глава 31
Глава 32
Глава 33
Глава 34
Глава 35
Глава 36
Глава 37
Иванов Сергей Иванович
Книга Мирдада
82
Михаил Найми
Книга Мирдада
История монастыря, который когда-то назывался Ковчегом
История книги
Блуждающий монах
В глубине Молочных гор, на Алтарной вершине, возвышается монастырь. Некогда он назывался Ковчег. Время не щадит его, и скоро на этом месте останутся лишь руины. Он появился здесь вскоре после Потопа.
Множество сказаний повествует о Ноевом Ковчеге. Одну такую историю услышал я от жителей селения, в котором жил как-то летом. Сидя в тени гор, я внимал рассказу.
"Спустя годы после Потопа Ной с семьёй, которая к тому времени разрослась, добрался до Молочных гор. Здесь они обнаружили плодородные долины, полноводные реки и мягкий климат, и решили поселиться в одной из долин.
Когда Ной почувствовал, что дни его сочтены, он призвал к себе сына Сэма, чьи помыслы отличали глубина и возвышенность. Когда тот пришёл, Ной обратился к нему: "Сын! Урожай лет твоего отца более чем богат. Ныне последняя копна ждёт своего серпа. Ты и твои братья, и ваши дети, и дети ваших детей заселите Землю, и семена ваши будут как песчинки в море, потому что так обещал Господь.
Но одна мысль терзает меня на закате моих дней. Вскоре люди забудут о Потопе, о плотских страстях и злобе, послуживших причиной наказания. Они забудут и о Ковчеге, и о Вере, что помогла нам пять тысяч сто дней бороться с яростью глубин. И не вспомнят они о Жизни, Которую несёт собой наша Вера, хотя станут сынами Её.
Дабы этого не случилось, прошу тебя, сын, воздвигни алтарь на самой высокой вершине здешних гор и назови её Алтарной. Затем вокруг алтаря построй дом, формой как ковчег, но меньше, и назови его Ковчегом.
Над сим алтарём я хочу в последний раз возблагодарить Всевышнего. Я зажгу огонь и прошу тебя беречь и поддерживать его, чтобы он горел вечно. Дом же станет прибежищем группы избранных людей. Их всегда должно быть девять, и станут они зваться Братством Ковчега. Когда один умрёт, Бог тут же приведёт кого-то на место ушедшего. Они не будут покидать монастырь до конца своих дней, ведя жизнь уединённую, исполняя заветы нашего Ковчега. Поддерживая огонь Веры, будут они молить Всевышнего наставить их на путь истинный, и будут молиться за каждого из братства. Существовать они смогут на пожертвования верующих".
Сэм прервал его и спросил, почему их должно быть девять. Ответ гласил: "Девять - ибо таково было число тех, кто правил Ковчегом".
Сэм смог насчитать восемь человек: его отец и мать, он с женой, да двое его братьев с жёнами. Поэтому слова отца показались ему ещё более странными. Ной, видя его затруднение, продолжил: "Я открою тебе тайну. Девятый пассажир прокрался на корабль тайком. Только я знал о нём, и только я мог его видеть. Он был моим рулевым. Не спрашивай меня больше, но не забудь построить комнату и для него. Таково - моё желание, Сэм. И тебе предстоит исполнить его".
Сэм сделал всё, как велел отец.
Когда Ной покинул этот мир, дети похоронили его под алтарём в Ковчеге.
С течением времени Ковчег стал принимать пожертвования верующих больше, чем это было необходимо, чтобы прожить. С каждым годом богатство монастыря росло. Монахи приобретали земли, золото, серебро и драгоценные камни.
Несколько поколений назад, когда один из девяти братьев умер, в ворота монастыря постучался странник и попросил принять его в братство. Его должны были принять в ту же минуту, ведь он был первым, кто постучался в ворота храма после смерти брата. Но Старейшиной братства на тот момент оказался человек своенравный и жестокосердный. Ему не понравился вид странника: тот был бос, оборван и изранен. И Старейшина отказал ему под предлогом, что он недостоин стать их братом.
Странник настаивал, чтобы его приняли. Старейшина разозлился и приказал ему убираться. Но странник продолжал стоять у ворот. И Старейшина согласился взять его в качестве слуги.
Долго после этого Старейшина ждал, когда же Провидение пошлёт им брата взамен умершего. Но никто не пришёл. Так впервые в истории Ковчега в храме стали жить восемь братьев и один слуга.
Прошло семь лет. Ничьё богатство не могло сравниться с богатством братии. Земли монастыря простирались на многие мили вокруг. Старейшина был счастлив и стал выказывать расположение страннику: "Ты принёс Ковчегу удачу".
Но на исходе восьмого года всё изменилось. Братство охватили враждебные настроения. Старейшина приписал неудачи страннику и решил выслать его из монастыря, но было уже поздно. Монахи под предводительством странника больше не подчинялись правилам, им было всё равно, что говорил Старейшина, они не желали его слушать. В течение двух лет братья распродали всё имущество. Тем, кто арендовал монастырские земли, они отдали их в свободное владение. На третий год они покинули монастырь. Но самое страшное, странник наложил на Старейшину проклятие. Отныне Старейшина должен был оставаться в монастыре до скончания дней, а уста его навеки сомкнулись - Старейшина стал нем.
Нашлось немало свидетелей, уверявших меня, что много раз видели Старейшину. Иногда днём, иногда ночью, бродит он среди стен опустевшего, разрушенного временем храма. И никому не удавалось заставить его произнести хоть слово. Каждый раз, почувствовав чьё-либо присутствие, он исчезает.
История лишила меня покоя. Образ одинокого монаха, блуждающего по дворам святилища там, на пустынной Алтарной вершине, захватил моё воображение. Он возникал перед моим мысленным взором, и желание тянуло меня к храму.
В конце концов, я сказал себе: "Я пойду туда".
Каменный склон
К западу от моря стоит Алтарная вершина, открытая ветрам. Угрюмо и неприветливо смотрит она на мир, а на верху расположен бывший храм. К нему ведут две тропинки, каждая бежит по краю обрыва, одна - с севера, другая - с юга. Я же решил идти своим путём. Посередине между двумя тропами, спускаясь с вершины и доходя почти до подножья, виднелся ровный склон, который показался мне самой лёгкой дорогой к вершине. Склон притягивал меня, и я решил пойти по нему.
Когда я рассказал о своём желании одному из местных жителей, он воззрился на меня, и, сложив ладони, воскликнул:
"Каменный склон? Не будь глупцом! Разве тебе не дорога жизнь?! Многие пытались сделать это до тебя, но никто не вернулся, чтобы рассказать о своих страданиях. Каменный склон? Нет, ни за что!"
Он стал настаивать на том, чтобы провести меня в горы. Я отклонил его предложение. Его ужас подействовал на меня с точностью до наоборот. Он лишь укрепил мою решимость.
И ранним утром, когда тьма уже почти рассеялась, я стряхнул с себя сны, взял посох, семь буханок хлеба, и отправился в путь, на Алтарную вершину. Дыхание угасающей ночи, ритм зарождающегося дня, желание узнать тайну блуждающего монаха, и ещё более настойчивое желание освободиться от себя, хоть бы и на миг, каким бы кратким он не был,окрыляло меня и будоражило кровь.
Я отправился в путь с песней в сердце и намерением исполнить задуманное. Но когда я достиг подножия склона и окинул предстоящий мне подъём взглядом, песня застряла у меня в горле. То, что издали виделось ровной тропой, на деле оказалось кручей. Всюду, куда ни посмотри, в высоту и в ширину, - лишь камни, острые, как шипы, и плоские, как заточенные ножи. Никаких признаков жизни. Впечатление было гнетущим. Я ощутил, как страх ледяной волной окатил моё сердце. И всё же я не хотел отказываться от своего плана.
Вспомнив горящие глаза человека, отговаривавшего меня от этой затеи, я призвал всю свою решимость и стал взбираться по склону. Вскоре я понял, что, уповая лишь на помощь своих ног, я не сильно продвинусь вперёд. Я скользил на каждом шагу, а шорох осыпающихся камней походил на предсмертный хрип, казалось, исполин, задыхающийся в агонии на дне пропасти, посылает мне вдогонку своё последнее проклятие. Чтобы хоть как-то двигаться, мне приходилось цепляться за камни ступнями, руками и коленями. Как же позавидовал я тогда ловкости горного барана!
Я карабкался зигзагами всё выше, не давая себе возможности отдохнуть, потому что боялся, что ночь застанет меня в пути. Мне не хотелось возвращаться.
День был уже на исходе, когда я ощутил приступ голода. До этого я не думал ни о еде, ни о питье. Буханки хлеба, завёрнутые в платок, которым я обвязался вокруг талии, сейчас казались бесценными. Я присел, достал хлеб и уже приготовился проглотить кусок, как звон колокольчика, а с ним плач тростниковой флейты заставили меня остановиться. Я был поражён. Сколь необычно было слышать подобные звуки здесь, в этой каменной пустыне!
Из-за скалы, справа от меня, появился чёрный баран. Не успел я удивиться, как меня окружили бараны. Из-под их копыт тоже сыпались камни, но не так оглушительно, как это было в пору моего подъёма. Вдруг всё стадо под предводительством вожака бросилось к хлебу. Они уже почти выхватили его у меня из рук, но тут раздался голос пастуха. Это был высокий, сильный, с лучезарной улыбкой молодой человек. Набедренная повязка была единственным его одеянием, а тростниковая флейта - единственной ношей.
-Мой вожак - избалован,- произнёс он.- Я кормлю его хлебом, когда он у меня есть. Но те, у кого есть хлеб, редко посещают эти места.- Он повернулся к барану и сказал. - Видишь, как благосклонна - к нам Судьба, мой преданный вожак? Никогда не ропщи на Судьбу.
Он нагнулся и взял буханку. Полагая, что он - голоден, я предложил ему:
-Мы разделим эту еду. Здесь достаточно хлеба для нас обоих и для вожака.
Но он кинул первую буханку баранам, затем вторую и третью, и так все семь буханок, откусывая от каждой по кусочку. Я был потрясён и содрогнулся от гнева. Но, осознавая, что теперь уже ничего не исправишь, решил успокоиться и держать себя в руках. Взглянув на пастуха, я произнёс:
-Теперь, когда ты скормил хлеб голодного человека баранам, не уж то ты не напоишь его овечьим молоком?
-Молоко моих овец - яд для глупцов, а я бы не хотел, чтобы мои овцы были повинны в смерти, пусть даже дурака.
-Но в чём же - моя глупость?
-В том, что ты взял с собой семь буханок хлеба, будто путешествие займёт семь жизней.
-Что же, по-твоему, мне надо было взять семь тысяч?
-Ни одной.
-Отправляться в такое долгое путешествие без еды - ты это мне советуешь?
-Путь, который не снабжает путника, не стоит того.
- Значит, мне нужно есть камни и запивать их потом?
-В твоей плоти - достаточно еды, а в крови - влаги.
- Ты насмехаешься надо мной, пастух. И всё же я не буду смеяться над тобой в ответ. Кто съел мой хлеб, хоть и оставил меня голодным, становится моим братом. Дело к ночи, и я должен продолжить свой путь. Не скажешь ли ты мне, далеко ли ещё до вершины?
- Ты - близок к Забвению.
Он поднёс флейту к губам и зашагал, унося с собой мотив, звучавший, точно жалоба из преисподней. Вожак пошёл следом, а за ним потянулось и стадо. И долго ещё я различал сквозь гул осыпающихся камней их блеяние и плач флейты.
Отогнав мысли о еде, я попытался восстановить силы и решимость, отнятые у меня пастухом. Если уж ночи суждено застать меня средь этих глыб, то я должен, по крайней мере, отыскать место, где мог бы вытянуть уставшие ноги, не опасаясь скатиться вниз. И так, я принялся ползти вверх по склону. Глянув вниз, я едва мог поверить, что взобрался так высоко. Подножия горы уже не было видно. Вершина же казалась достижимой.
Когда стемнело, я добрался до грота. И хоть камни и нависали над пропастью, дно которой терялось во мраке, я всё же решил заночевать здесь.
Камни, исполосовавшие мою обувь, не пощадили и моих ног. Кровь на ступнях запеклась, и когда я попытался снять сапоги, мне пришлось отдирать их. Мои ладони также были изранены, а ногти походили на кору, сорванную с сухого дерева. Одежда же превратилась в лохмотья. Голова была тяжёлой, будто налитая свинцом, и я не мог думать ни о чём, кроме сна.
Сколько я проспал, я не знал. Я проснулся оттого, что какая-то сила тянула меня за рукав. Испугавшись и ещё не до конца придя в себя, я приподнялся и увидел перед собой девушку с фонарём в руке. Она была обнажена. Черты её лица и фигура были изящны и тонки. За рукав же меня тянула старуха, настолько же безобразная, насколько красива была девушка. Озноб прошиб меня с головы до пят.
-Видишь, как благосклонна - к нам Судьба, детка?- произнесла старуха, наполовину стащив с меня куртку.- Никогда не ропщи на Судьбу.
Язык отказывался мне повиноваться. У меня не было сил ни говорить, ни сопротивляться. Я призывал свою волю, но казалось, она покинула меня навсегда. Беспомощный, я был в руках этой старухи и её дочери, несмотря на то, что мог бы выгнать их из пещеры, если бы захотел. Но у меня не было сил даже захотеть.
Не удовлетворившись курткой, старуха стала раздевать меня дальше, до тех пор, пока я не оказался голым. Раздевая меня, она отдавала одежду девушке, и та облачалась в неё. Фонарь отбрасывал тени на стену пещеры. Казалось, они исполняли какой-то танец - силуэты двух женщин сливались с силуэтом моего обнажённого тела, разъединялись вновь,- и картина эта наполнила меня ужасом и отвращением. Я наблюдал за ними, не понимая, что происходит, и не мог произнести ни слова, хотя слова сейчас мне были необходимы, они были бы единственным моим оружием в том положении, в котором я оказался. Наконец я произнёс:
-Если ты, старая женщина, потеряла стыд, то я нет. Я стыжусь своей наготы, даже перед такой бесстыжей ведьмой, как ты. Но ещё более мне стыдно перед невинностью этой девушки.
-Она унесёт твой стыд, ты же облачись в её невинность.
-Зачем девушке носить изодранные мужские лохмотья, того, кто заблудился в горах в такую ночь?
-Возможно, чтобы облегчить его ношу, а также согреться. Бедняжка дрожит от холода.
-Ну, а если мне станет холодно, что мне тогда делать? Тебе меня не жаль? Моя одежда - это всё, что у меня есть сейчас на этом свете.
-Чем меньшим обладаешь ты, тем менее ты этим одержим. Чем большим обладаешь ты, тем более ты этим одержим. Чем более ты одержим, тем меньше ценен. Чем менее ты одержим, тем больше ценен.
Пойдём отсюда, дитя моё.
Она взяла девушку за руку и собралась уходить. Сотни вопросов наполняли мой ум, но лишь один сорвался с моих губ:
-Прежде чем ты уйдёшь, женщина, не будешь ли ты так добра, сказать мне, далеко ли я нахожусь от вершины?
-Ты - на краю Чёрной пропасти.
