Читаем Мессия. Том 1 онлайн бесплатно

ОШО РАДЖНИШ

Мессия

К «пророку»

ХАЛИЛЯ ДЖЕБРАНА

том I

THE MESSIAH

commentaries by

Bhagwan Shree Rajneesh

on Kahlil Gibran's "The Prophet"

Volume One

The first of two volumes

Ошо родился в Кучваде, штат Мадхья Прадеш, Индия, 11 декабря 1931 года. С самого раннего детства проявился его бунтарский и независимый дух, стремящийся к личному постижению истины, а не к усвоению знаний и верований, предложенных другими.

В возрасте 21 года он завершает свое академическое образование и в течение нескольких лет преподает философию в университете Джабалпура. В это же время он много путешествует по Индии, встречается и беседует с самыми различными людьми, участвует в публичных дискуссиях, бросая вызов ортодоксальным религиозным лидерам, подвергая сомнению и критике традиционные верования.

В конце 60-х Ошо приступил к разработке своих уникальных Техник Динамической Медитации. Современный человек, говорит он, так перегружен отжившими традициями прошлого и тревогами ежедневной суеты, что ему необходим процесс глубокого очищения, прежде чем перед ним откроется путь к безмятежному, свободному от мыслей состоянию медитации.

В ходе своей деятельности Ошо исследовал практически все аспекты развития человеческого сознания. Он выделил самое существенное из того, что требуется современному человеку в его духовных поисках, основываясь не на интеллектуальном понимании, а на собственном экзистенциальном переживании, на собственном опыте.

Он не принадлежит ни к какой традиции. «Я есть начало совершенно нового религиозного сознания, — говорит он. — Пожалуйста, не связывайте меня с прошлым, о нем не стоит даже вспоминать».

Его беседы с учениками и искателями со всего мира изданы более чем в шестистах томах и переведены на три с лишком десятка иностранных языков. «Мое послание, — говорит он, — это не доктрина и не философия. Мое послание — это некая алхимия, некая наука трансформации, преображения; и только те, кто полон решимости умереть таким, как он есть, и родиться вновь чем-то столь новым, что сейчас он неспособен даже вообразить это... — только эти немногие смельчаки готовы слушать. Ибо слушание будет опасным.

Слушая, вы уже сделали первый шаг к новому рождению. То есть это вовсе не философия, которую можно накинуть на себя как плащ и пойти куда-нибудь покрасоваться. Это не доктрина, в которой можно найти убежище и утешение от разрушительных вопросов. Нет, мое послание не сводится к какому-либо словесному сообщению. Оно гораздо более опасно. Это не что иное, как смерть — и возрождение».

Ошо покинул свое тело 19 января 1990 года. Его огромная коммуна в Индии остается крупнейшим в мире центром духовного развития, привлекающим тысячи гостей из многих стран мира; они приходят, чтобы принять участие в его медитационных, лечебных, оздоровительных и творческих программах или просто побыть, в своего рода, поле будды.

27 февраля 1989 года ученики Раджниша коллективно решили называть Его Osho Rajneesh. Osho — термин, пришедший из древней Японии и впервые использованный Эка для обращения к своему мастеру Бодхидхарме.

«О» означает «с великим почтением, любовью и благодарностью», а также «синхронизация» и «гармония».

«SHO» означает «расширение сознания на множество измерений» и «сущее, льющееся отовсюду».

На заре этого столетия из-за пределов мира грубости и торговли пришла книга, которая затронула сердца миллионов людей. «Пророк» Халиля Джебрана — вдохновенное выражение поэтического видения за пределами мирского, прозрения в чудесное. Из мгновений инсайта Джебран создал повесть о пророке, Альмустафе. Прежде чем оставить мир, Альмустафа говорит с людьми Орфалеса о том, что всегда было самым дорогим для человека, — о радости, печали и страдании, работе, преступлении и наказании, любви, браке, детях, жизни и смерти.

Но как бы эту книгу ни любили — она переводилась на многие-многие языки и передавалась от друга к другу, от влюбленного к возлюбленной, от искателя к искателю, — она не оказала видимого воздействия на столь многих людей, чтобы вызвать какое-либо изменение в мире. Разумеется, поэзия Джебрана взывает ко всему самому высокому и чистому в нас; она пробуждает мечту — о лучшем человечестве, о более совершенной жизни, — мечту, которая должна стать всеобщим стремлением; поэтому так привлекательны подобные книги. Творение Джебрана — написанное мечтателем — волнующе, однако, это мечты, а не реалии; он поэт, но не мистик.

«Мессия» — двухтомный комментарий к «Пророку» — найдет свое место рядом с произведением Джебрана на книжной полке каждого, кто любит истину и красоту. В «Мессии» вклад Ошо Раджниша намного больше, чем просто еще одна точка зрения на поэта. Ведь Ошо не просто поэт, и не просто мистик с реальным опытом того, о чем мечтает поэт, — это просветленный Мастер. И, как таковой, он усовершенствовал искусство общения почти до степени единения. Там, где поэт дарит нам проблески иного измерения, далекие от ежедневной реальности, мистик приносит это измерение прямо к нашему порогу. Он не говорит: «Есть еще одна реальность, о которой мы можем вместе помечтать», — он говорит: «Вы не исследовали действительность, которой вы окружены прямо здесь и сейчас: это «иное» - внутри вас!»

8 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Альмустафа, избранный и возлюбленный, заря своего дня, двенадцать лет ждал в городе Орфалесе возвращения корабля, который должен был увезти его на остров, где он родился.

На двенадцатый год в седьмой день Айлула, месяца урожая, он поднялся на холм, лежащий за стенами города, обратил взор к морю и заметил свой корабль, приближающийся вместе с туманом.

Тогда распахнулись врата его сердца, и радость его полетела далеко над морем. Он закрыл глаза и молился в безмолвиях своей души.

Но только сошел он с холма, как его охватила немая грусть, и подумал он в сердце своем:

«Как уйти мне с миром и без печали? Нет, не оставить мне этот город, не поранив дух.

Долгими были дни страданий, проведенные за его стенами, и долгими были ночи одиночества; а кто может расстаться со своим страданием и одиночеством без сожаления?

Слишком много осколков духа рассеял я по этим улицам, и слишком много детей моих стремлений бродят нагими меж этих холмов, и я не могу уйти от них легко и без боли.

Не одежду сбрасываю я сегодня, а собственными руками сдираю с себя кожу.

Не мысль я оставляю после себя, а сердце, умягченное голодом и жаждой».

Халиль Джебран... само имя приносит столько восторга и радости, что невозможно представить другое, сравнимое с ним. При звуке его имени колокольчики начинают звучать в сердце, и сердце не принадлежит этому миру. Халиль Джебран — это чистая музыка, тайна такая, что одна лишь поэзия может изредка уловить ее — но лишь изредка.

Вы выбрали самого любимого человека этой прекрасной земли. Позади столетия, были великие люди — но Халиль Джебран сам по себе категория. Я не могу представить, чтобы даже в будущем возможен был еще один человек такого глубокого проникновения в человеческое сердце, в неведомое, что окружает нас.

Он совершил нечто невозможное. Он сумел принести в человеческий язык, по крайней мере, несколько фрагментов неведомого. Он возвысил человеческий язык и человеческое сознание как никогда и никто другой. Как будто все мистики, все поэты, все творческие души благодаря Халилю Джебрану взялись за руки и слились.

Хотя он чрезвычайно преуспел в воздействии на людей, он все же чувствует, что это не вся истина, а только проблеск. Но увидеть проблеск истины — это и есть начало паломничества, ведущего вас к окончательному, абсолютному, к всеобщему.

Еще один замечательный человек, Клауди Брегдон, сказал о Халиле Джебране прекрасные слова. Он говорит: «Его сила пришла из какого-то огромного хранилища духовной жизни — иначе она не могла бы быть столь всеобщей и могущественной. Но величие и красота языка, в который он облекает ее, — это его чистая заслуга».

Я всегда любил это утверждение Брегдона, хотя и не согласен с ним.

Не нужно соглашаться с прекрасным цветком; не нужно соглашаться с небом, полным звезд, — можно только ценить их. Я делаю четкое различие между согласием и высокой оценкой, — а человек цивилизован, если он может различить. Если он не умеет различать, он все еще живет в первобытном, нецивилизованном состоянии сознания.

Я согласен в том смысле, что все сказанное Брегдоном прекрасно; отсюда моя высокая оценка. Но я не могу согласиться, поскольку все, о чем он говорит, просто догадки. Это не его собственное переживание.

Вы заметили? — он говорит: «Его сила пришла из какого-то огромного хранилища духовности, духовной жизни, иначе она не могла бы быть столь всеобщей и могущественной».

Это рационально, логично, но не имеет корней в переживании. Он чувствует, как что-то за пределами понимания ума приходит через Халиля Джебрана, но он не уверен. И он не может быть уверенным, ведь это не его опыт. Он чрезвычайно впечатлен прекрасным языком: каждое слово — само по себе поэзия. Но сам он не осознает это огромное хранилище духовности. Сам он не испробовал его. Он любил Халиля Джебрана, но он не жил им.

У меня ситуация совершенно другая. Поэтому некоторые вещи мне хотелось бы сказать вам прежде, чем давать комментарии на изречения Халиля Джебрана.

Первое: он великий поэт, быть может, величайший из когда-либо рожденных на Земле — но он не мистик; а различие между поэтом и мистиком огромно. Поэт время от времени обнаруживает себя в том же пространстве, что и мистик. В такие редкие мгновения розы сыплются на него. В таких редких случаях он почти Гаутама Будда — но помните, я говорю: почти.

Эти редкие мгновения приходят и уходят. Он не хозяин тех редких мгновений. Они приходят подобно ветерку и аромату, и со временем вы осознаете — они ушли.

Гениальность поэта в том, что он схватывает те мгновения и облекает их в слова. Такие мгновения приходят и в вашу жизнь тоже. Это свободные дары сущего — или, другими словами, проблески, побуждающие вас к поиску, к достижению момента, когда это пространство станет вашей истинной жизнью, вашей кровью, вашими костями, вашим костным мозгом. Вы будете дышать этим, ваше сердце будет биться этим. Вы никогда не сможете утратить этого, даже если захотите.

Поэт — это мистик на мгновения, а мистик — это поэт навсегда.

Но это всегда порождало очень трудный вопрос, и никто не смог разрешить его.

У меня есть простое решение. Проблема ставилась снова и снова тысячи раз во всем мире: если поэт получает только проблески и все же творит столько красоты, столько поэзии — слова оживают вмиг, когда он дотрагивается до них, — почему же мистики не могут предъявить поэзию такого уровня? Они пребывают двадцать четыре часа в сутки, день и ночь, в этом творческом состоянии, но их слова не несут такой красоты. Даже слова Гаутамы Будды или Иисуса Христа тускнеют перед словами таких людей, как Халиль Джебран, Михаил Нейми, Рабиндранат Тагор. Это, разумеется, кажется странным: люди, у которых есть только мгновения, создают так много, а те, кто обладает универсальным сознанием, доступным для них наяву или во сне... Что происходит? Почему среди них нет Халилов Джебранов? Никто не ответил на это.

Мой собственный опыт говорит, что если нищий найдет золотую жилу, он будет петь, он будет плясать, он сойдет с ума от радости. Нищий — но не император.

Поэт время от времени становится императором, но только время от времени — вот почему он не может считать это само собой разумеющимся. Мистик же не просто на мгновение сливается с универсальным сознанием — он поглощен, обратного пути не существует.

Те небольшие проблески еще можно перевести в слова, ведь это только капли. Но мистик стал океаном, и поэтому безмолвие становится его песней. Все слова кажутся такими бессильными, и ничто не способно свести его переживание к какому-нибудь виду сообщения. Океан так огромен, а он непрерывно — одно с ним; естественно, он сам забывает, что отделен.

Для творчества должны быть вы, чтобы творить.

Чтобы петь песню, должны быть вы.

Но мистик стал песней сам.

Его присутствие — это его поэзия. Вы не в силах напечатать ее, вы не в силах изобразить ее, вы можете лишь пить ее.

Общаться с поэтом — это одно дело, но быть в общении с мистиком — совершенно другое. Но начинать хорошо с поэтов, потому что, если вы не способны впитать даже капли, — океан не для вас. Или, лучше сказать, вы не для океана.

Вам даже капля покажется подобной огромному океану.

Разговор о Халиле Джебране — настоящая редкость, вещь почти невозможная, ведь я не поэт.

Я — поэзия.

Я не художник; я — живопись. Где художник затерялся в живописи? — я не знаю.

Есть древняя история. Один японский император объявил всем художникам своей страны и соседних стран, что хочет картину, которая выглядела бы как реальность: «Если вы изобразите дверь, она не должна выглядеть как нарисованная. Всякий должен принять ее за настоящую и попытаться войти туда. Если картина не будет настолько реальной, я не признаю такую живопись. Тот, кому удастся изобразить такую вещь, чего бы он ни захотел, даже если предмет его желания — вся моя империя, — будет вознагражден». Тысячи художников прибыли во дворец. Они пытались... но как написать картину, которая даст полное впечатление реальности?