Читаем Меняя судьбу онлайн бесплатно

Примечания автора:

ГГ оборотень-чародей. Мир смесь магии и технологий, по антуражу ближе к славянскому, но все же многое — авторский произвол.

Князь Варганский или последний из рода

Ворон кружил в небе. Не обычная ворона, которых в этих местах было навалом, а самый настоящий ворон. Откуда он здесь, в этих краях? Чёрный, будто кусок ночи, протыкающий насквозь пронзительно-голубое небо.

Ворон ждал меня, я точно знал, что он прилетел за мной. Моя кончина близка.

Раскуроченная ламель панциря, зияющая и неестественно пузырящаяся рана на груди — все не оставляло и капли надежды. Выжигающая меня изнутри пуля, начинённая мертвой ойрой — именно она лишала даже малейших шансов на исцеление.

Боли я не ощущал, хотя почему-то очень хотелось ее почувствовать. Чтобы жгло, чтобы рвало на части, чтобы опрокинуло в беспамятство… Но панцирь всадил в меня весь запас живицы, что имелся, и теперь я ничего не чувствовал. Собственная регенерация не могла заживить раны, обернуться в волка я не мог, а живица попросту сделала из меня обездвиженное бревно.

Тот, кто выстрелил, знал, что так просто меня не убить. Поэтому пули начинили мёртвой ойрой. И это сделал кто-то из своих — сомнений не было, мятежники не подобрались бы так близко к нашему лагерю.

Бесовское отродье! Выстрелил исподтишка так, что я даже разглядеть не успел. Смешно, но злился я на этого предателя как-то не всерьёз. Меня убил мой же подчиненный — как пить дать. Сам змею на груди пригрел.

Перебрал в голове лица солдат, попытался вспомнить последние приказы, выговоры. Может, кого и обидел? И — вот же скотство! Ничего подобного не смог припомнить. Ни проступков, повлекших замечания, ни злых взглядов, вообще ничего.

Значит, за мою смерть заплатили. Наверняка так. Псу Императора немало народу желало смерти. Ну и поделом мне! Знал, что в конце концов этим все и кончится. Слишком быстро я взлетел до звания генерала, слишком дерзко жил и слишком много нажил врагов. А больше ничего и не нажил.

Я проиграл, потеряв всё: и свою славу, и месть, и даже жизнь. Кроме этого ничего у меня не было. И после меня ничего не останется.

Усмехнулся собственным мыслям — только ведь хотел остепениться. Думал: задавим мятеж, вернусь домой, подам в отставку, позову Катюшу замуж, детишек нарожаем. И на, тебе! Мертвая ойра в груди.

Обидно было умирать вот так. Злился я на себя, корил себя, понимал, что уже ничего не изменить. Всю жизнь посвятил поискам того, кто заслужил моей мести, но так и не нашел виновного. Искал неведомого врага, убившего моих родителей и сломавшего мне жизнь. Искал, искал… из-за этого не завел семью, не заимел детей, ничего не сделал и никого после себя не оставил.

Земли княжества распродали, пока я воевал, родовое древо сожгли вместе с Вороновым Гнездом во время очередного восстания. Ни княжества, ни рода. Ни-че-го.

И род Гарванов умрет вместе со мной — последним его представителем.

Теперь только и остается смотреть, как символ рода — ворон медленно кружит в пронзительно голубой синеве. Он заберёт меня в Ирий, унесет на своих крыльях к предкам, и тогда моя душа успокоится.

Если, конечно же, предки меня не проклянут и не изгонят, за то, что я так бездарно растратил жизнь и ничего не сделал для рода.

Вдруг ворон, стремительно описав круг, устремился вниз, прямиком ко мне. Неужели начнет клевать живьем?

Нет, ворон ворона узнает, ворон ворона не тронет. Вспомнил почему-то Гарыча, жившего у нас в башне воронятни. Может быть это и есть мой старинный друг? Прилетел со мной проститься?

Нет, любимого ворона семьи давным-давно нет, этот хоть и был на него похож, но он не мог им быть.

Ворон приземлился прямиком на мою грудь, правая лапа едва не угодила в окровавленную рану. Ворон задумчиво наклонил голову набок и уставился на меня блестящими черными глазами.

Я безотрывно смотрел на него, что-то было в его глазах такое — завораживающее. Ворон резко перескочил на наручи панциря, заставив меня вслед повернуть голову. Его когти скребли по черной матовой броне, и он вдруг взял и клюнул меня в запястье.

Какое-то притупленное изумление — я сразу же ощутил, что он клюнул в браслет. В тот проклятый браслет, из-за которого я однажды в порыве гнева и отчаянья едва не отрубил себе руку. Двадцать пять лет я не мог снять браслет, и вот вдруг прилетел ворон, клюнул — и темные деревянные бусины осыпались с кожаного шнурка.

Ощутил облегчение. Ворон снова уставился на меня, склонил голову, приблизившись к лицу, и так внимательно, испытующе заглянул в глаза, словно бы ждал от меня каких-то слов.

Но нет — наверняка он ждал последнего вздоха, последнего удара сердца. Зла на ворона не держал. Теперь я просто добыча.

Толчки в груди становились все более редкими и слабыми, навалилась слабость и безразличие. Теперь лик ворона, нависший надо мной, затмил все вокруг. Кажется, даже небо потемнело и слилось с его чернотой. А может, я просто слишком долго умирал и уже наступила ночь?

Тихо так стало, безмолвно, пусто. Не ощущал я ни запаха сочной весенней травы, ни дуновение ветерка, ни касаний ворона, который — я видел, но не чувствовал — положил мне лапу на щеку, будто бы хотел утешить, хотел сказать, что все закончилось.

А затем чёрные глаза ворона слились с нависающим над нами мраком и я, наконец, провалился в глубокую и такую мягкую и уютную тьму.

***

Сердце колотилось словно взбесившейся механизм. Чужие голоса, запахи, шаги. Все это уже было. Все снова повторяется. Это сон — я твердо отдавал себе отчет, что это мне просто снится. Но это было не простая игра подсознания, а реальные воспоминания.

Этот кошмар преследовал меня на протяжении всей жизни:

«Люди в чёрных одеждах, их лица скрывают треугольные, остроконечные маски, оставляющие видимыми только глаза.

Холодно. Почему-то в эту августовскую ночь по-осеннему холодно. Я хочу обернуться, призываю ипостась волка, но та дрянь, которой регулярно опаивали меня родители по наставлению врача Крюгена, не позволила перекинуться в зверя.

Я выбегаю на лестницу и в ужасе замираю. Грубые голоса, топот тяжелых ботинок. Сколько их? Десять, пятнадцать? Может быть гораздо меньше, но они повсюду. Мне кажется, что они повсюду.

Взгляд улавливает кусок длиной серой юбки, пухлые щиколотки, выглядывающие из-под нее. Я немного подаюсь назад и вижу тело домработницы, вывернутое в неестественной позе и лежащее в луже крови. Анфиса их увидела первой, а я тогда впервые увидел покойника.

За плечо меня внезапно хватает учитель:

— Княжич, нужно спрятаться, — шепчет он, пытается утянуть меня с лестницы. Я было поддаюсь страху, хочу уйти за Артемием Ивановичем, но тут откуда-то снизу отчаянно и одновременно яростно кричат.

Кричит мама. Очень быстро они оказываются в холле, ее волокут двое, выворачивают ей руки, так, что она едва не бьется лицом о пол. Я бросаюсь к ней на помощь, но твердая рука отца останавливает меня, стоит только дернуться:

— Уходи с Савелием и Артемием Ивановичем, — торопливо говорит он, на его пальцах начинают поблескивать тонкие молнии.

— Но…, — пытаюсь я возразить.

— Уходи! — в бешенстве кричит отец и бросается в ту сторону, куда утащили мать.»

После этого живыми я больше их не видел.

Страшно, так страшно мне было лишь однажды. Наверное, потому что тогда я боялся не за себя, за родителей. Не посмел ослушаться отца и вместе с Савелием и учителем бежал из поместья.

Бежал, пока отец пытался остановить тех людей и спасти мать, тем самым выигрывая для нас время.

Когда родителей убивали, я бежал в новый город. После — корил себя за это всю жизнь. Хотя и понимал, что не мог тогда ничего изменить, не мог их спасти и, если бы остался, тоже погиб.

Я не видел, что именно происходило там. Я точно не знал, как их убили, но воображение само дорисовывала в кошмарах те события.

Отца ранят в живот — вспорют брюхо как какой-то скотине, а после подвесят верх ногами на родовом древе. Матери перережут горло, заставят отца смотреть на это, не в силах что-либо изменить. Отец умрет от потери крови. Если бы не «паук», он мог бы замедлить кровопотерю, мог бы погрузиться в стазис, но убийцы все это предусмотрели. «Паук» отрезал отца от сил рода, окутав темной паутиной, лишил его любых чар.

Позже в родовом поместье Гарванов следователи найдут немало тёмных артефактов, большая часть которых запрещена в Славии.

***

После смерти все души должны присоединиться к роду. Там в Ирии живут все предки, покинувшие мир живых. Как и предки Гарванов, все, начиная от самого прародителя — Эрика Гарвана Ночного.

В детстве, глядя на родовое древо, на его раскидистые ветви с разноцветной листвой, я всегда думал о Ночном Эрике, о том, что когда-нибудь обязательно попаду в Ирий и познакомлюсь с ним. И тогда великий чародей Ночной Эрик обязательно расскажет, как он посадил родовое древо, поделится секретом, которые знали все праотцы, основавшие собственный род и родовую магию.

Но сейчас я меньше всего думал о Ночном Эрике. Я умер, это я точно помнил, и теперь я хотел увидеть отца и мать.

Тёмный ночной лес, приятная прохлада, запахи — так много запахов, и все они в одночасье ударили мне в нос. Запах опавшей листвы, хвои, прелой травы — здесь недавно шел дождь. Никогда бы не подумал, что в Ирии идет дождь.

Я бежал, лапы мягко пружинили, отталкиваясь от земли. И запахи, и скорость, и сила не оставляли сомнений — я был в шкуре волка. Вот только странно — в Ирии проклятие ромалов не должно было действовать, почему же после смерти я остался оборотнем?

Я резко затормозил. Что-то не сходилось… лес был слишком знакомым, и запахи — этот букет запахов я не мог спутать ни с чем. Это был мой родной лес в Варгане.

И еще я вдруг почувствовал то, чего не чувствовал очень и очень давно — силу рода и ноющую боль по всему телу, которая сопутствовала обращению в первые годы после пробуждения проклятия.

Озадаченно и насторожено еще раз осмотрел знакомые деревья и теперь неуверенно засеменил к тропе, которая вела к Воронову Гнезду. Нужно было убедиться. Вот только, в чем именно я собирался убедиться, я ещё и сам не знал.

Могло ли так случиться, что после смерти проклятье оставляет своих жертв волками навеки? Этого я не исключал, предания гласят, что некоторые души усопших чародеев могли обращаться в зверей, птиц и рыб.

Могло ли это произойти со мной сейчас? Вероятно. Мало кто может сказать наверняка, что происходит с человеком после смерти. Но я предчувствовал, что это все не так, все мои предположения неверны. Не сходится, все не сходится…

— Яр! Вот ты где, сынок!

Я оцепенел — словно ледяной водой окатили. Шерсть встала дыбом, а сердце заколотилось так, что вот-вот возьмёт, да и выпрыгнет из груди.

— Яр, — ласковый голос матери, ее красивое лицо, кажущееся в ночи светлым, как сама луна. Она присела рядом, прямо на листву, не боясь запачкать белой шелковой ночной сорочки. Ее черные тугие кудри выбились из косы и теперь обрамляли красивое лицо, а зелёные колдовские раскосые глаза излучали сочувствие и одновременное умиление.

Мать почесала за ухом, погладила по загривку, улыбнулась:

— Яр, — с ласковым укором протянула она, — я ведь просила не убегать так далеко. В лесу опасно, тебя могут принять за простого волка и убить. Почему ты не слушаешься, Яр, почему не гуляешь у поместья? Отец злится. Мы волнуемся, слышишь?

Мать погладила меня по холке и застыла в задумчивости, глядя так, словно бы ждала, что я ей отвечу. Ответить я, конечно же, не мог — волки не разговаривают, но от переизбытка чувств и растерянности лизнул ее в щеку, хотя в жизни едва ли себе бы такое позволил.

Мать весело рассмеялась, вытирая рукавом ночной сорочки щеку, а я изумлённо, где-то даже ошарашенно смотрел, пытаясь понять, что происходит. Мозг сам подкинул ответ.

«Это сон», — с уверенностью решил я. Мать умерла давным-давно, ее убили, как и отца. Я волк, значит, я не в Ирии. Значит, все просто — это сон. Я все ещё умираю там, на лужайке у Нерны, а это видение не более чем воспоминания. Не зря ведь говорят, что перед смертью у человека проносится вся его жизнь перед глазами. Вот и я сейчас вижу одно из своих воспоминаний.

— Идем, дорогой. Скоро рассвет. Пора домой, — мать порывисто поднялась на ноги, отряхнула с сорочки листву и как закричит: — Савелий, он здесь! Нашла!

Зашуршала листва, снова знакомые запахи. Сено, терпкий пот, свежая сдоба, совсем немного — алкоголь. И вот сквозь чащу, неуклюже ломая ветви, словно медведь, ломится наш работник Савелий.

Громадный мужик с седой короткой бородой и одутловатым лицом. На вид грозный, в душе же совершенно безобидный и простодушный. Его встревоженное лицо, освещенное фонарём, уставилось сначала на меня, потом на мать:

— Нашелся, — с какой-то неуверенной радостью констатировал он, затем посерьезнев, добавил: — Князю нужно доложить, он поехал прочесывать лес.

Мать качнула головой, давая разрешение Савелию доложить отцу. Савелий спешно полез в карман куртки, достал маленькое потертое с облезшей краской зеркальце связи.

— Игорь Богданович, нашелся Ярослав, госпожа Злата уже домой его ведет, — на выдохе выпалил он торопливо.

— Он обернулся уже? — спросил отец.

— Нет, еще волком ходит. Но он не злой, вроде, с ним все в порядке.

Донесся короткий ответ отца:

— Хорошо, еду домой.

Я снова замер, с подозрительностью окинул взглядом округу — до боли знакомые просторы, вдали виднеется родовое поместье, в окнах горит свет. Перевел взгляд на своих спутников: мать — как живая, Савелий… Я даже не знаю, что с ним случилось потом. После смерти родителей семья, а точнее бабуля, отправила меня в Императорскую военную академию. За поместьем должны были присматривать дядя Олег и бабушка, но насколько я знал, никто там не жил, кроме домработников. Неужели Савелий сгорел тогда вместе с Вороновым гнездом?

— Яр, идём, — поторопила мать, — нужно вернуться раньше отца. Он и так сердится на тебя.

Слишком реалистичный сон, слишком затянуто даже для воспоминания. Я начал всерьёз нервничать. С одной стороны, мне очень хотелось, чтобы это все происходило на самом деле, но с другой — так не бывает, чересчур хорошо, поэтому я ждал подвоха.

Ждал, что иллюзия развеется, что я вновь открою глаза и опять окажусь на лужайке, где меня застрелили. А быть может, я попал в руки революционеров или мятежников, или метрополийцев, или темных чародеев, и они зачем-то мучают меня иллюзиями, показывая прошлое. Может, хотят выведать какую-то военную или государственную тайну, возможно, ищут информацию об императоре. Я готов был поверить и предположить многое, но вот только сил проверить в то, что это не сон — у меня не оказалось.