Читаем Мелкий писец онлайн бесплатно

Я пришёл, чтобы занять свой престол,

Чтобы принять полагающиеся мне почести,

Ибо мне принадлежала вселенная

Ещё до того, как вы, боги, проявились в бытии.

Снизойдите вы, кто пришёл после.

Я — Хека!

(Тексты саркофагов, заклинание 261)

Первые признаки рассвета появились на ночном небе, когда зевающий лодочник осторожно разбудил Саптаха проспавшего всю ночь, пока команда нанятой тростниковой лодки гребла без устали, доставляя важного человека по разлившемуся Нилу к небольшой деревеньке, расположенной в одном дне пути к северу от Элефантины.

Как же он далеко от родного Мемфиса! Удалившись от служебных забот, он снова вспомнил, как давно не был в родном городе, служа в окрестностях Асуана. А сейчас стал ближе к ниути всего на день пути, но напротив, именно сейчас почувствовал, насколько далеко милые сердцу места. Здесь всё такое чуждое, что сердце его наполняется тоской.

— Далеко ещё? — спросил чиновник у гребущего мужчины.

Тот отвлёкся от работы и указал рукой на дым у самой кромки оазиса, почти уже в пустыне.

Поля полностью затоплены, и лёгкая тростниковая лодка легко скользит над ними, погружаясь не настолько глубоко, чтобы пришлось идти ногами. В этом году подъём Великой Реки высок.

Саптах ухмыльнулся: наверняка Рахотеп не рассчитывал, что такая удача будет сопутствовать его другу, когда выбирал, куда его отправить.

Господин приказал лодочнику разбудить его до зари дабы в числе первых приветствовать возрождающееся солнце, хоть его и предупредили, что до пункта назначения доберутся только ближе к полудню.

Сейчас как раз вызрел виноград, и чиновник достал гроздь, взятую с собой. Устроил перекус терпкими плодами.

Больше тысячи лет минует, и римляне назовут это время «каникула», жара собачья: в это время восходит Собачья звезда. Впрочем, египтяне так её не называют. Для них она Сопдэт, богиня, что озаряет начало нового года.

Да и слова «Нил» они не знают. Сейчас, когда паводок на пике, имя реке Хапи, воплощение в бренном мире бога разливов. В прочее время это просто Итеру, Великая река.

В этот месяц крестьяне не работают, поля-то затоплены. В основном празднуют, но почтенному Саптаху (егип.: «Сын Птаха») не до отдыха. В Асуане осталось много дел, так что нанятая им тростниковая лодка плыла всю ночь. Он не бедный человек, вполне может позволить себе даже деревянный корабль, однако предпочёл скрыть цель плавания, и нанял судёнышко с несколькими гребцами.

Они работали вёслами всю ночь (как трудно было уговорить капитана на это!), и теперь настало важное время. Жаль, что не получится насладится видом восходящего солнца, возвращающегося в мир людей из Дуат. Чтобы оно прошло из одного мира в другой, на короткое время приоткрывается дверь в мир богов, и потому знающего об этом охватывает мистическое чувство, а вовсе не лирическое наслаждение от созерцания восхода.

Саптах знающий.

Птицы начинают просыпаться, и вот-вот начнётся гомон, но пока ещё довольно тихо, только редкие всплески от вспугнутых лягушек и играющей рыбы нарушают тишину.

Гребец работает бесшумно, опасливо озирается. По пути несколько раз едва не врезались в гиппопотама, а они звери очень яростные. Ночью крокодилов гребец не боялся совсем, из-за прохлады их тела становятся вялыми. Отпихивал их в сторону длинным шестом, а вот бегемот — это действительно страшное и гневливое существо в любое время суток.

Гуси встрепенулись. Символично. Очень вовремя. Словно Великий Гоготун огласил рождение нового солнца, приказал Хепри выкатывать огненный шар.

«Хороший знак. Должно быть день будет удачным, а то и весь наступивший год», — так решил Саптах.

Он предпочёл бы никуда не ехать, да так уж вышло, что накануне он перепил вместе со своим старым другом. А алкоголь, как известно, не меняет людей, а лишь обнажает истинную натуру, делает человека прозрачным, как говорят египтяне. И по всей видимости получается, что настоящий Саптах — болтун и хвастун.

С годами он научился сдерживать свой длинный язык, но только когда не опьянён, и его не подначивает ехидный приятель. Утешает только то, что и приятель его оказался ничуть не лучше, таким же несдержанным.

Спор зашёл о талантах. Сначала говорили о важности постов, которых бывшие соученики достигли, а потом перешли на то, что каждый получил то, чего достоин. Слово за слово, и спор перешёл на таланты друг друга как учителей.

Оба подвыпивших мужчины перебивали друг друга, хваля себя. И в итоге по всем правилам, призвав Тота и Осириса в свидетели, составили договор. Оба же владеют божественными словами.

— Господин, ты уверен, что хочешь туда пойти? — лодочник поёжился.

«Наверное от утренней прохлады», — отрицая очевидное, успокоил себя Саптах.

— Дурное место, — добавил гребец, не позволяя спрятаться за почти правдоподобной версией.

— Греби. Тебе уплачено, — строго и грубо пресёк болтовню писец.

А что делать? Предмет спора, указанный на папирусе, серьёзный: Саптах согласиться отдать в жёны сыну старого приятеля свою единственную дочурку. Остальные дети у него — мальчики, так что Миут (егип: кошка, котёнок) особенно им любима. Пухлому сыночку ехидного Рахотепа его прекрасная дочурка не достанется!

А суть состязания вот какая: Саптах возьмёт в ученики мальчишку, не владеющего божественными знаками, а через три месяца Рахотеп утроит ему экзамен, проверит, какие знания вбил в юнца.

— Почему тебе досталось место лучше моего? — пьяно вопрошал Рахотеп. Они вместе учились письму при храме в родном Мемфисе, а теперь судьба сложилась так, что встретились в приграничном Асуане, куда недавно прислали нового писца.

Прежний писец войска (Асуан город приграничный, там стоит постоянный гарнизон), умер от кровавого поноса, насланного на него знающим сокровенные слова Саптахом.

Это уже третий с таким диагнозом, вот и прислали хорошего знакомого подозреваемого, мол, на него не станет насылать проклятия.

Это сам Рахотеп сболтнул в подпитии. В пальмовое вино Сахотеп добавил несколько капель особого варева, развязывающего язык. Сам принял противоядие, но видимо боги пожелали наслать на колдуна испытание и забрали силу из него. Вот и ляпнул лишнего:

— Потому что я с малых лет был самым прилежным в учёбе! Во всём! В чём ты хотя бы так же хорош как я?

С первым нельзя поспорить, да Рахотеп и не стал. А вот ко второй части у него нашлись слова:

— Я служил учителем при храме Птаха, и мои ученики добились большего, чем ты. Многие обязательно упомянут меня на стенах своей усыпальницы и моё имя останется в вечности!

— Моя личная усыпальница уже строится!

— Её разграбят! Или похитят, заменят твоё имя на своё. А мои ученики — их много, десятки, сотни — каждый помянет меня! И моё имя преодолеет время! Я очень хороший учитель.

В тот момент нетрезвый Саптах восхитился такой стратегией. Ведь и в самом деле, почти все грамотные люди не только упоминают свою родню, но и цепочку передачи знания. Даже если кто-то собьёт имя Рахотепа на статуе, похитит её, то скорее всего остальной текст останется. И потомки прочтут его, Рахотепа имя.

— Думаешь, я не способен научить тысячу человек? — вспылил уязвлённый Саптах. — Сколько тебе требуется для того, чтобы сделать из глупца знающего? Десять лет? Я справлюсь за год!

— За год нельзя научить бабуина петь!

— Мне хватит и половины года!

Так, слово за слово, они достали чистый лист папируса и написали соглашение о споре.

Ох, что делает настойка мандрагоры с порядочными людьми!

Прописали даже то, что в ученики надо обязательно взять деревенского парня, чтобы исключить шанс на то, что у него уже было какое-то образование. И обязательно ещё носящего локон юности. С той же целью, ведь после начала обучения наджесам (авт.: простолюдин. Дословно: «мелкий») его нередко сбривают, так что не прогадаешь.

Вообще-то, жрецы принимают в школы при храмах уже с пяти лет, но в этом и состоит суть спора: талантливого ребёнка может научить любой, а ты попробуй научить глупца! Они обговорили и возраст: не младше десяти лет, в это время уже заканчивают первый этап обучения, так как дети достаточно взрослые, чтобы начинать работать в поле или помогать отцу в семейном ремесле.

Если до десяти лет мальчик не научился писать, то он скорее всего совсем пропащий. Выбрать из таких «остатков» способного — очень трудно.

Трудно сказать, хорошо или плохо учить почти взрослых, даже если у них есть талант: с одной стороны, их проще призвать к дисциплине, но с другой — разум со временем костенеет, обучить новому ребёнка проще, чем старого.

Хорошо ещё, что только одного придётся натаскивать, а ведь сначала спор вёлся о нескольких. Но всё-таки даже в одурманенной мандрагорой голове промелькнула мысль, что Саптах не учитель, у него есть и прямые обязанности, некогда ему возиться со столькими непослушными балбесами.

Не иначе боги вели его в тот момент. Не зря же мандрагора применяется для пророчеств и вещих снов. Так что всё случившееся — не просто пьяный спор. Два человека фактически провели пророческий ритуал, и боги вели их в процессе. Так что всё более чем серьёзно.

Правда, чтобы обосновать то, что одного ученика достаточно, пришлось втянуть в спор Рахотепа: тот тоже обучит одного мальчика, и победит тот, чей ученик преуспеет больше. Так что теперь не удастся отмахнуться, научив писать пару знаков — это же тоже результат. Теперь нужно действительно быть лучше, чем опытный наставник, воспитавший сотни (если ему верить) школяров.

Вот он и вынужден плестись непонятно куда, ведь выбор места, откуда взять ученика, предоставили сопернику. К счастью, это тоже случилось в момент опьянения, и в указании его немало воли божеств.

Рахотеп выбрал место о котором ни один гусь не гогочет ничего доброго. Сказал: «Пойду на уступки. Твой город на западном берегу Реки, так что выберу для тебя что-то привычное».

Дурная репутация у этих мест. Кто-то говорит, что именно здесь обитает Апоп, в его пасть опускается заходящее солнце; кто-то уверен, что это место — родной дом для духов болезней и несчастий, которыми повелевает Сехмет.

Из-за такой славы в этих местах не селятся достойные люди. Даже сборщики податей стараются не задерживаться в краях, где из западной пустыни веет дыханием воплощений хаоса.

Но это дарит и надежду — возможно, жрецы и чиновники просто не заметили таланта какого-нибудь юнца, а уж он-то, Саптах, точно его не пропустит.

Впрочем, и Саптах не был милосерден к оппоненту: в ответ указал на самый разбойничий край, и эта мысль вызывала у него кривую злобную ухмылку. У войска будет работа. А у Саптаха новые работники на каменоломнях.

— Остановись там, — Саптах указал на необработанный камень, выступающий из воды, кажущейся бесконечной.

Хорошее место. Чем не первый холм бен-бен, первым показавшийся из изначальных вод?

Почтив утреннее солнце Хепри чтением гимнов и поклонами, знающий приступил ко второму ритуалу, ради которого и просил разбудить себя до восхода.

Бросил в воду две фигурки павианов, моля их, промотать великий свиток жизни быстрее, если в нём встретится имя Саптаха. Надеялся, что Сехмет не успеет заметить и вычеркнуть его из списка живущих. Он всё равно решил проделать ритуал, хоть время сейчас для него не подходящее, он опоздал сразу в двух смыслах. Во-первых, это подношение нужно делать в последний день уходящего года. А во-вторых, Саптах уже вычеркнут: ему был сон, в котором он видел, как Великая проводит на его имени красную черту.

Но боги не были бы богами, если бы не возвестили о способе избежать смерти. Ему было сказано, что спасение он найдёт на западе, вблизи самой границы с пустыней.

Он решил, что раз уж оказался в западных землях, которые по мнению местных жителей принадлежат этой гневливой богине, да ещё и почти у самой пустыни, почему бы не воспользоваться шансом и не провести ритуал? Вдруг именно об этом шла речь?

Солнце взошло и лодка отправилась дальше. Осталось совсем недалеко, час-два и прибудут. Дымы поселения уже ощущаются носом, можно понять, что готовят на очагах.

Рыбу и хлеб.

Разыгрался аппетит: эти голодранцы готовят с приправами, которые так приятно пахнут! Не какие-то лук или чеснок, обычная еда простого люда, а что-то вроде тмина и кориандра!

Съеденный ранее виноград утолил голод, но ароматы «настоящей» еды напомнили о том, что его диета, на которой настаивала супруга, ссылаясь на лекаря, не такая уж и сытная.

Саптах покосился на лодочника, подумал, что можно считать, что пришло уже время второго приёма пищи, и достал хлеб, отломил немного, пожевал, скрипя песком на зубах, запил пивом. Почувствовав себя намного лучше физически, но на сердце стало тяжело: будто обманул дражайшую возлюбленную супругу.

Разливы Великой Реки не являются неожиданностью, так что само поселение расположено выше уровня полей, Хапи не поглотил маленькие домики.

Лодку на большой воде заметили заранее, и встречать его вышел заспанный староста деревни — почтенный мужчина с седой щетиной на щеках. Так спешил, что не успел привести себя в порядок, только надел нарядную набедренную повязку (егип.: шендит) и «золото чести», ожерелье с тремя золотыми мухами, свидетельствующее о воинских заслугах.

Саптах поморщился: иметь дело с ветеранами, одаренными самим царём, порой очень трудно. Часто они бывают высокомерны, пусть небезосновательно, но забывают, что сейчас Чёрной землёй уже правит вовсе не их благодетель, даровавший это поселение за преданное служение ему.

— Чем наша скромная деревня привлекла такого важного человека? — ехидно поинтересовался одряхлевший ветеран.

Он видит статус гостя, но не пал на колени. Ожерелье заслуг позволяет ему такую дерзость. А вот остальные наджесы, как положено, уткнулись лицами в землю.

— Оракул посоветовал мне взять ученика именно здесь, — не моргнув глазом соврал Саптах. Отчасти он и сам верил в то, что прибыл по воле богов, так что ложь не такая уж и очевидная.

Староста переглянулся с мужчиной рядом, тот едва заметно кивнул и скрылся за ближайшим домом.

— Мы не дерзнём спорить с богами. Можешь ходить, где тебе угодно. Выбирай, — владеющий деревней сделал широкий жест рукой, и гость не стал отказываться, зашагал по единственной улочке, не оглядываясь.

Всё в деревне говорило о неправильности: домики прячутся в тени рожковых деревьев, которые так далеко от морского побережья Саптах никогда не встречал. У них есть даже сикоморы: совершенно невероятно, чтобы деревенщины смогли обеспечить надлежащие условия для её произрастания. Так далеко от русла реки священному дереву совершенно не место. Кто научил их ухаживать за ними?

Да ему вообще не место на землях Сехмет! Источающее млечный сок, оно посвящено богине в ипостаси Матери, а не гневливой разрушительнице.