Читаем Матрона Московская онлайн бесплатно

Никому из живущих ныне, никому из живших до нас и никому из тех, кто будет жить после, не дано было увидеть, каким был промысел и как мир был сотворен в начале. Человеческие фантазии, догадки и доктрины призваны не столько успокоить пытливый ум, сколько его запутать, загнав мысли о вселенной, окружающем мире и самом человеке в приемлемый для сознания лабиринт, выхода из которого нет и быть не может. Так разум человека превращают, или же он сам охотно становится частью системы, одним из множества взаимосвязанных зависимых элементов, которые, цепляясь, противоборствуя или даже уничтожая друг друга, льют воду на одну мельницу.

Год за годом, век за веком, тысячелетие за тысячелетием искушённое новыми знаниями, развращенное опытом, с искореженными эмоциями и вывернутыми наизнанку чувствами человечество возводит одну и ту же нежизнеспособную Вавилонскую башню.

Покорствуя или бунтуя, защищая или ниспровергая догмы, жертвуя всем ради придуманного будущего или всеми силами цепляясь за идеализированное прошлое, каждый человек в этой системе координат по прежнему остаётся бессловесным заложником и покорным слугой зла, который даже своим бездействием работает не покладая рук над Вавилонскими вратами, основанием которых служит тьма над бездною и дорога в ад…

Невероятно страшен и беспросветен путь человеческий до Рождества Христова, в котором человек был не зверем, а существом худшим зверя, потому что был движем не вкусившими крови инстинктами, а пристрастившимся ко злу рассудком.

Древний мир, с его беспощадными идолами и разнузданными вакханалиями, с одержимым преклонением перед силой, похотью и смертью, с его помпезными царствами, где правит рациональная безжалостность, так формулирует идею человеческого счастья: «Лучшая доля — на свет не родиться, если ж родился — скорей умереть…»

Человек до Христа был не только в рабстве внешнем, по принуждению своих владык и хозяев: он и в душе, и в мыслях был прокажен рабством.

Как бактерии лепры проникая в кровь поражают иммунитет, разрастаются в гранулемы до тех пор, пока человек не сгниёт заживо, так и чревоугодие, похоть, алчность, печаль, гнев, уныние, тщеславие, гордость пожирают существо изнутри, производя физическую несвободу и духовную смерть.

Среди безнадежности и отчаянья, в мире, где зло и ложь почитаются за добро и благо, где человек рождается на свет только для того, чтобы его употребили на пользу или потеху себе сильные мира сего, вдруг раздаётся негромкий голос бывших галилейских рыбаков, а ныне апостолов Иисуса Христа:

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его…

Был Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир. В мире был, и мир чрез Него начал быть, и мир Его не познал. Пришел к своим, и свои Его не приняли. А тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими, которые ни от крови, ни от хотения плоти, ни от хотения мужа, но от Бога родились…»

Минуло две тысячи лет, а евангельские слова по–прежнему проникают и переворачивают души, без прикрас показывая каждому его нутро. Не спрятаться от них ни за циничным рассудком, ни за сожженной совестью, потому что Слово, которое было в начале и будет в конце, настигнет в свой черед каждого, исчислит, взвесит и поступит по Своему усмотрению. И по прежнему звучат всё те же вопросы, что две тысячи лет назад задавали люди бесхитростным галилейским рыбакам, ставшим святыми апостолами:

— Мир станет лучше?

Нет, он будет хуже, чем прежде, потому что идет князь мира сего, который со Спасителем не имеет ничего общего.

— Быть может с воскресением Христовым род человеческий отвернется от зла?

Нет, люди станут куда изобретательнее во лжи, искуснее в пороках и ожесточеннее в делах.

— Возможно, в кругу семьи обретёт человек своё счастье?

Нет, потому что настают времена великого разделения, когда брат предаст брата на смерть, когда отец будет против сына, и сын против отца; мать против дочери, и дочь против матери; свекровь против невестки своей, и невестка против свекрови своей; и восстанут дети на родителей, и умертвят их.

— В чем жизнь и надежда наша?

Мы знаем, что мы от Бога и что весь мир лежит во зле. Ибо такова есть воля Божия, чтобы мы, делая добро, заграждали уста невежеству безумных людей. И мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в нее. Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем. Любовь до того совершенства достигает в нас, что мы имеем дерзновение в день суда, потому что поступаем в мире сем, как Он.

— Кто же мы, уверовавшие и во Христа крестившиеся?

Вы — род избранный, царственное священство, народ святой, люди, взятые в удел, дабы возвещать совершенства Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет; некогда не народ, а ныне народ Божий; некогда непомилованные, а ныне помилованы… Мы теперь дети Божии; но еще не открылось, что будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть.

Начало 1881 года было наполнено зловещими предзнаменованиями. В феврале неожиданно умирает русский писатель Федор Достоевский. Вместе с ним не только заканчивается великая «пушкинская» эпоха в литературе: Россия лишается своего культурно–исторического пророка, который мог докричаться и вразумить «думающих людей» из самых разных слоёв: от разночинного интеллигента до рафинированного философа.

Через месяц, в марте, на набережной Екатерининского канала от взрыва бомбы погибает император Александр Второй, прозванный в народе «Освободитель». По злой иронии судьбы террорист–убийца сам именуется «народовольцем». Ни тогда, ни много после в этом не увидели зловещего предзнаменования, что отныне всё зло, неустройство, социальный разлад, страдания и ненависть людей друг к другу будут приходить «во имя народа», под маркой борьбы за его счастье.

Отныне любая толпа, демонстрация, митинг «защитников народа и вершителей прогресса» превращается в разомкнутую пасть преисподней. Вошедшие в свиное стадо и поглощенные морской бездной бесы вырвались на свободу и отправились искать себе новые души и тела.

В России расцветал ниспровергающий мораль нигилизм вместе с мировоззренческим позитивизмом, которые в массах порождали пренебрежение к своим духовным истокам вкупе с наивной верой о наступлении эры всемирного прогресса, всеобщего процветания и братства народов.

Необыкновенно модной и популярной становится идея «разрушить прежний мир до основанья», а пока разрушение еще не произошло, подготовиться к пришествию нового дивного мира, заранее вытравив из себя всё, из чего складывалась прежняя жизнь. В особенности её средоточие — веру в Бога. Пророчество Достоевского становилось повседневной реальностью:

«Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой–то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве… Появились какие–то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали. Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем в одном и заключается истина… Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать. Люди убивали друг друга в какой–то бессмысленной злобе… В городах целый день били в набат: созывали всех, но кто и для чего зовет, никто не знал того, а все были в тревоге. Оставили самые обыкновенные ремесла, потому что всякий предлагал свои мысли, свои поправки, и не могли согласиться; остановилось земледелие. Кое–где люди сбегались в кучи, соглашались вместе на что–нибудь, клялись не расставаться, — но тотчас же начинали что–нибудь совершенно другое, чем сейчас же сами предполагали, начинали обвинять друг друга, дрались и резались. Начались пожары, начался голод. Все и все погибало. Язва росла и подвигалась дальше и дальше. Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса».

Когда весной 1881 года Амвросий Оптинский напишет исполненное болью послание «Нигилисты и цареубийцы суть предтечи антихриста», его предупреждение попросту никто не услышит. А кто услышит — не примет всерьез, потому что нигилизм уже поразил русское общество снизу до верху, определяя место Церкви между ярмарочными скоморохами и театром.

Над «поповскими баснями» откровенно потешаются во дворцах и в избах, в университетах и торговых рядах, в библиотеках и кабаках, воспринимая веру православную в лучшем случае как исторический атавизм или элемент культурного декора. В худшем — досадным пережитком. И доживающее свой век дворянство, и вступившая в права буржуазия, и нарождающийся пролетариат всё охотнее «веруют в обезьяну Дарвина», чем в Христа. Подобно вирусу из уст в уста передается подхваченное Карлом Марксом глумливое изречение о том, что «религия — опиум для народа», способ одурачивания и успокоения непросвещенных масс…

Как тяжело, как невыносимо горько звучали слова псалма для тех, кто всем разумением своим держался Православия, кто всем сердцем был предан Иисусу Христу:

Жизнь человеческая подобна еле теплимому огоньку: малейшего дуновения порой достаточно, чтобы погасить пламя, неловкого движения хватит, чтобы мерцающая звёздочка захлебнулась сама собой. Но если пламя зажжено от сошедшего с небес чудотворного огня, то никакие житейские бури его не задуют, никакие мировые шторма не зальют.

Избранники приходят в этот мир не по своему хотению, не ради того, чтобы выбирать или устраивать свою судьбу.

Они рождаются и проживают свой век, неся на плечах крест, незримый для остальных.

Они живут так, чтобы каждым деянием или помыслом принадлежать Господу и даже собственными немощами и скорбями приносить в мир Его волю.

Каждое их дыхание — тест для мира, каждая молитва — экзамен, каждая смерть — его переоценка.

Матрона не была желанным ребенком. Ещё до рождения её небогатые родители, крестьяне Никоновы, уже обременённые тремя чадами, воспринимали своё нерождённое дитя как «лишний рот» и подумывали пристроить младенца расти за «Христа ради» или за казенный счёт.

Так бы и отдана была Матронушка в детский приют, а потом в богадельню, как бы не приснился её матери дивный сон: слепая белая птица с человеческим ликом, слетев с небес, присела на её правую руку. Странная вестница выбрала десницу намеренно, потому что ею полагает на себя человек крестное знамение…

Проснулась мать в священном ужасе: «Может вовсе и не птица, а херувим, посланник рая, чьё имя переводится как милующий? Не Спаситель ли сказал: «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут…»

Знает бедняк, что тяжело быть милостивым, когда у тебя голодные дети мал мала меньше… Но ещё тяжелее человеку верующему бросить вызов словам Христовым, восстать против небесного знамения, противопоставить себя херувиму…

Дитя родилось 22 ноября, сразу после великого праздника всех Небесных Сил бесплотных — Собора архангела Михаила, в день святой Матроны Константинопольской.

Девочка была чудной, словно не от мира сего: крошечной и невесомой, как птичка. Глаз не было вовсе, словно истаяли они от невыносимого для земного зрения горнего света… Тогда и мать, и отец слепорожденной девочки всерьёз восприняли сон, рассудив, что дитя и правда избранно Богом.

Так, благодаря сновидческому знаменью и дивному совпадению рождения дочери с церковным чествованием Сил бесплотных, осталось дитя жить в семье. Благодаря вмешательству Сил Небесных была принята Матрона родителями, как некогда после явления ангела праведному Иосифу был принят и Сам Спаситель…

Девочку крестили в сторожке: храм был закрыт на ремонт. Вперед пропустили ребеночка из семьи зажиточной, чьи родители, вероятно, побрезговали идти после убогонькой…

Стоило священнику погрузить ребенка в купель, как явилось первое чудо: столп легкого пара поднялся над водой и благоухание тут же наполнило сторожку. Потрясенный священнослужитель тут же сказал: «Я много крестил, но такое вижу в первый раз, и этот младенец будет свят». И тут же добавил: «Если девочка что–то попросит, вы обязательно обратитесь прямо ко мне, идите и говорите прямо, что нужно…» Впервые без сомнения и сожалений обрадовались родители, что оставили девочку в семье: слепенькая, маленькая, как только душа держится в чахлом тельце, а тут такая честь от уважаемого человека! Воистину диво дивное: сам отец Василий от крещения почтил дитя!

На груди у Матроны — не то нарост, не то родимое пятно в виде креста… И захочет кто снять, отнять от Христа, да не сможет: избранная и призванная Им, родная Ему ещё до рождения. Так сбылось в Матрониной судьбе слово Господне о Своих избранных: «Прежде нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя, и прежде нежели ты вышел из утробы, Я освятил тебя: пророком для народов поставил тебя… ко всем, к кому пошлю тебя, пойдешь, и все, что повелю тебе, скажешь…»

Но не открыл Господь ни им, ни иерархам церкви, ни князьям, ни вельможам, ни умудрённым, ни прославленным — никому во всей погружающейся в смуту Российской империи не открыл, что появилась на свет святая Матрона всея Руси, которой было уготовлено Господом в самые страшные и безбожные дни принести невиданную доселе святость и неописуемую благодать в Москву, чтобы она воистину стала Третьим Римом.