Читаем Лунный алхимик онлайн бесплатно
— Да есть у меня камни, есть! Вы думаете, у меня их нет?! Есть, но только не сапфиры, а оксалатные! Да! Они у меня в почках. Состоят из вевеллита и ведделлита. Что значит — «какое-то странное у вас отношение»? А что, собственно, в нем такого странного? Вы же сами мне написали, что хотите узнать, что я за человек, что меня волнует. Я вам и говорю, что меня волнует. Камни. Оксалатные. Уж извините, сударыня, что у меня в почках не изумруды!
Она ушла. Долго заливала про какую-то красивую жизнь — непонятно зачем, — и мне стало сначала скучно, а потом смешно. Я и толкнул речь. Странно, а что ей не понравилось?
Я познакомился с ней на сайте знакомств. Мордашка — очень даже. И переписывались, вроде, нормально, хотя и не долго. Не думал, что так закончится.
Из затемненной кафешки я вышел в яркий день. Как всегда, на улице было слишком много народу.
Я не знаю ничего бездарней и агрессивней дня. Единственное его достоинство — он проходит где-то ближе к вечеру.
Вспомнил, что собирался оболваниться перед столь плачевно закончившейся встречей, да не успел. Что ж, пойду сейчас оболванюсь. Делать все равно нечего. Я — в отпуске.
В парикмахерской пришлось долго сидеть в очереди. «Мастера» были все заняты. Я сидел на диване, кассирша — за своей конторкой.
— Рак сегодня обнаружили. Только что узнал, — сказал я.
— Ой… — расстроилась кассирша, — но вы не отчаивайтесь, муж мой моей двоюродной сестры… — дальше я не слышал.
— Да я и не отчаиваюсь. Я всегда мыслю позитивно. С детства парикмахерские терпеть не мог, а вон как удачно вышло — после химиотерапии они и не понадобятся. Еще и экономия кой-какая.
Кассирша недоуменно смолкла.
Оболванился. Кассирше прибавил чутка — хорошая, видно, тетка.
— А вы не пойдете сегодня на парад? — спросила меня кассирша, когда я уже был в дверях.
На какой еще парад? Впрочем, неважно, — сейчас повсюду что-то беспрерывно празднуют.
— Да не… — сокрушенно ответил я и сильно махнул рукой, тряхнув ей, как градусником, — какие, мол, сейчас парады?
На улице все так же душно. И не солнечно, и не пасмурно. Я уже был готов молиться о дожде. Не то что неуступчивые толпы, но даже сам воздух, казалось, плоховато меня пропускал, — хоть плечом на него иди, как на ветер.
Наконец капнуло, потом еще, еще, и совсем скоро — под ногами ровно потемневший асфальт. А я подставил под капли лицо. Промокнуть не боялся — «кто намочил, тот и высушит». Но мочение, к несчастью, быстро закончилось.
Я зашел отсидеться и отдохнуть в кафе. К моему удивлению, там было немноголюдно. Прохладно, и музыка не барабанила по балде. Довольно долго там просидел. Потом пришлось все-таки выйти.
Домой я не пошел — как-то противно было туда идти. Пошел слоняться дальше, хотя это меня и не радовало.
На Гороховой я вдруг представил строителей всего того, сквозь что я сейчас продираюсь. Строителей Петербурга. Я никогда их не видел, я не имею представления, как они выглядели. Как в каком-нибудь зомби-фильме, они бы шли вместе с толпой, отдельные от нее. Или нет, я бы остался один вместе с ними. Они бы шли и молчали. Ни обуви из Германии им не нужно, ни ортопедического салона, ни индийской кухни, мимо которых мы как раз проходили.
Они остались там, где были, а вместо них шатался по городу я. А также мои вполне живые соотечественники, а иногда и надменные соседи. Американцев что-то стало меньше слышно — обычно они всех забивают. Зато прорезались немцы, итальянцы, иногда французы.
Все вокруг было одинаковое. Повсюду был камень. Он был нагл и торжествующ. С детства я так привык к нагромождению литературы и истории вокруг, что перестал их замечать. Все, кроме давящего камня.
На Садовой мне все было не обогнать двух теток, примерно моего возраста, с могучими складками боков под обтягивающей одеждой. Одна болтала по мобиле:
— Ты меня извини, но ты получаешься как проститутка! Когда ты ему нужна, он тебя зовет, а так — на хрен не нужна!
Я с интересом прислушивался к разговору, но меня перебил другой женский голос, обратившийся ко мне несколько сварливым, нездешним говорком:
— Я к Вознесенскому проспекту правильно иду?
Я обернулся на голос. Худое, даже исхудалое лицо, чуть обрамленное желтыми висячими волосешками.
— Правильно. Идите за мной, сейчас он будет, я вам покажу.
Выход с Фонарного на Мойку: сразу же шикарный вид. Почта России, ФГУП, учебный центр. Это почтовое здание всегда внушало мне благоговение своим неподкупным уродством.
На Почтамтской меня окликнули:
— Закурить есть?!
Орали с другой стороны. Парень в расстегнутой куртехе, коротко стриженный, хронически прищуренные глаза.
— Чего орешь? Подойди, я дам.
Он закурил моей зажигалкой и вежливо сказал «спасибо». Я не менее вежливо ответил «пожалуйста».
Глядя ему, уходящему, в спину, я подумал, что этот молодой человек, похоже, определился со своей сферой самореализации. Орать дядьке, старше тебя в два раза, — это для него нормально.
Я шел по Почтамтской, пока чуть не уперся в Конногвардейский бульвар. И понял, что не хочу туда идти. Свернул и по краю Сенатской площади вышел к Неве. Что-то я устал. Да надо бы и съесть чего-нибудь.
Некоторое время шел вдоль Невы. Мельком глянул на остающийся позади Васильевский остров.
Когда-то я там родился. Мне показывали здание.
Свернул и кратчайшим путем вернулся домой.
Облился душем. Потом долго и скучно ел, тыкал вилкой, еда все не кончалась… Потом лежал на кровати, отдыхая от света и духоты. Так и заснул.
Когда проснулся, день уже перевалил далеко за половину. Голова была дурной после дневного сна. Я выскочил на улицу.
Я шел по набережной Кронверкского протока, даже вдоль него. Геометрия петропавловских строений была безупречна. Петропавловская башня была отодвинута, но без нее событие бы не состоялось. Справа — с десяток, может больше, деревьев, прикрывающих Васильевский остров, оказавшийся до оторопи близко; я слишком долго шел и не заметил, что почти уткнулся в него. Чуть повернуть голову, и вот они — Биржа, Ростральная колонна, рукой подать, хоть дотронься. Я обрадовался и пошел быстрее. Так, теперь Биржевой мост, перейдя через него, я прошелся по краю Васильевского и через Дворцовый мост вернулся домой.
У дома я посмотрел на небо… Там образовалась редкая конфигурация розовых облаков — сначала булыжная мостовая, потом булыжники становятся все меньше и реже, наконец — небо, вымощенное рябой галькой, и уж совсем наконец — небо чистое, синее, хоть уже и начинающее темнеть. Я стоял, смотрел.
Вот оно! День наконец кончается, и кончается хорошо. А уж ночь точно будет не хуже.
Вот ты и опять со мной. В миллионный раз я дотянул до тебя.
Днем я еле вижу. Только ночью у меня открываются какие-то внутренние глаза. А день все упаковывает в предметы. Так, что я ничего не вижу. За его грубым, закрывающим собой все главное подмалевком.
Начинался август, но белые ночи оставили воспоминание. Сквозь мои занавешенные окна не очень понятно, светло сейчас или темно, но городской шум почти улегся. Только компания каких-то дятлов под моим окном никак не могла разойтись, все орали и орали с небольшими перерывами. Рядом, на мою беду, расположен ресторан, сейчас хоть музыка в нем не бухает. А к этим недогулявшим подонкам я привык — стали чисто как родные.
Вот только шторы у меня пропускают свет, с ними ненамного лучше, чем без них. Говорил же ей: покупай как можно непрозрачнее, летом мы с ума сойдем. Нет, купила светло-желтенькие: а то, дескать, мрачно. Если все мужики сво, то все бабы ду.
…Я помню ее на вокзале, всю светящуюся и порывающуюся, порывающуюся ко мне. Подходя к ней, скрывая при этом несолидную торопливость, я, для поддержания имиджа, думал сказать что-нибудь бестактное, но натура подвела — я расплылся в счастливой, идиотской улыбке. Я был безумно рад видеть ее. А она так до сих пор и стоит перед глазами «вся из света, вся из солнечных лучей», даже сумки забыв поставить.
Интересно, где сейчас она, что делает? Где-то живет, куда-то ходит. «Проблемы» у нее. Мыкает жизнь, в общем. Может быть, иногда вспоминает меня.
Жил на Луне старый алхимик. Неизвестно, когда он там обосновался, — возможно, он всегда там был. Никаких алхимических опытов он, конечно, не делал; алхимик — это прежде всего носитель знания, а не изобретатель философского камня. Может, на Земле это и не так, но то был лунный алхимик.
Но кроме знания у него была и единственная любовь — Луна. Он всю ее исходил, и не один раз. И называл все, что казалось ему достойным названия. «Море Мечты», «Море Спокойствия», «Море Изобилия», «Море Дождей», «Озеро Вечности», «Озеро Благоговения», «Озеро Счастья», «Озеро Печали», «Озеро Одиночества», «Озеро Забвения», «Залив Любви», «Залив Радуги» — вот небольшая часть истинно лунных названий, то есть названий, данных алхимиком.
Эти названия известны и на Земле. Известны и люди, которые давали эти названия, не подозревая о том, что называют уже названное. Дали они их давно. Неизвестно, что вызвало такое совпадение, — может быть, в прошлом обитатели Земли жили в большем согласии с Луной, а может быть, алхимик им их просто внушил, и они внутренне согласились с ним безо всякого труда, не ведая о том, что они именно соглашаются с уже придуманным, а не придумывают свое. Точно этого знать никто не может, разве только сам алхимик. Можно только видеть, что приведенные названия — названия лунных морей, а это самые крупные детали рельефа Луны, потому, возможно, и заметить с Земли их можно легче и раньше, а стало быть, и назвать.
Сам алхимик, разумеется, знал, что происходит на Земле, и мог бы узнать еще больше, если бы захотел. Но тамошняя жизнь его не касалась. Однако он довольно ревниво относился к тому, что слишком многие лунные названия, придуманные землянами, не совпадали с его названиями, а часто сама их стилистика не соответствовала Духу Луны, — и это раздражало алхимика едва ли не больше, чем сам факт несовпадения. Тем более, что со временем эти двойные несовпадения становились все многочисленнее. Похоже, даже относительное согласие с Луной, которое господствовало на Земле раньше, подходило или уже подошло к концу.
Казалось бы, какое было дело алхимику до того, что делают далекие и совершенно безразличные ему существа? Видимо, он слишком трепетно относился к своей единственной любви и не терпел чужого, даже мысленного посягательства на нее. Однако до поры до времени все это заботило его не слишком. Небольшое, временами возникающее желчное чувство — слишком ничтожный повод для беспокойства.
Но с недавних пор беспокойство алхимика усилилось, и на то были куда более весомые причины. С Земли стали прилетать всякие уродливые приспособления, в том числе с самими землянами. Это уже решительно не понравилось алхимику. Мало того, что после этих существ оставалось немало барахла, но теперь нельзя было исключать возможности, что и сами эти существа обоснуются здесь.
И что тогда? Алхимик уже достаточно изучил эту земную породу. Они привезут с собой всю свою земную пакость. Осквернят Луну своими бесконечными разборками, идиотскими развлечениями, загромоздят ее своими неуклюжими поделками, мерзкими отходами своей жизнедеятельности, изуродуют до неузнаваемости рельеф Луны.
Этого не должно случиться. И этого не будет. Этим земляным нарциссам пора указать свое место.
Ярость алхимика была сосредоточенной и спокойной. Она не стоила ему ровно ничего.
Рад был тебя видеть, мой дорогой гость, мой старый алхимик! Ляг-ка лучше, поспи. Твое дело безнадежно. Расслабься и наслаждайся.
Но алхимик, к моему изумлению, ответил:
— Это у таких, как ты, все всегда безнадежно. А я уж найду способ вас остановить. Я живу вне надежды. Это ваше, земное понятие. А я просто действую.
— И что это за способ?
— А ты не поймешь. Ты не алхимик. Алхимик — я. Так что жалей самого себя или кого там.
— Понял, не буду жалеть. Но как ты остановишь «нас»?
— Элементарно. Вы что там о себе возомнили?
— Хорошо, а можно тебя спросить…
В ответ алхимик что-то буркнул и только. И связь прервалась. Я попытался до него добраться:
— Эй, алхимик! Алхимичек! Ауу!
Звал его некоторое время.
Но алхимик не отвечал. Он спал в кратере.
