Читаем Луначарский онлайн бесплатно

Луначарский окинул взором небольшую аудиторию, полную молодых слушателей, и сказал:

— Уважаемые товарищи студенты первого в мире и первого в истории литературного института! Приготовился читать вам доклад, а сейчас вдруг подумал… Задавайте вопросы, побеседуем! Так оно лучше будет.

— Как писать роман?

— Роман должен походить на жизнь. А в жизни один день и даже один час этого дня может быть очень длинным и насыщенным событиями, а иной год может оказаться коротким, пустым, почти бессодержательным. Роман, как и жизнь, должен быть неравномерен. Иное событие должно занять в нем много места, и день может быть расписан по часам, а иной год, а то и два-три года следует пропустить.

— Анатолий Васильевич, — возразил один из слушателей, — я беру на себя смелость утверждать, что роман, как и жизнь, может быть бесконечно разным: и прямым, как стрела, и ветвистым, как дерево, и равномерным, и неравномерным…

— Вы и правы и не правы, мой юный друг! В разные эпохи жизнь бывает разной. Однако в каждую эпоху существует свой тип жизни и, соответственно, свой тип романа. Я выдвигал не общее правило, а пытался обрисовать поэтику современного романа. Романа о герое нашего беспокойного, бурного, революционного времени. Структура такого современного романа должна отвечать структуре эпохи. Роман сегодня следует строить, как строит свой фильм «Броненосец „Потемкин“» Сергей Эйзенштейн, — с помощью монтажа. Одна фраза может быть целой главой, а иная глава может занять много десятков страниц. Монтаж заставляет активно работать читательскую мысль… Роман может быть мозаичен. В мозаике картина создается из разных камней — кусочков гранита, мрамора, малахита — или из смальты.

— Как создать литературный портрет видного исторического деятеля?

— Такое произведение должно опираться на большой фактологический материал. Поэтому прежде всего надо как можно подробнее изучить жизнь выбранного вами героя. Однако произведение не должно быть простым хронологическим пересказом фактов его биографии. Вы должны передать дух эпохи, создать ее концепцию, показать место героя в истории его времени. А поэтому писатель может, отталкиваясь от известных ему фактов, экстраполируя известную ему линию и логику жизни героя в неизвестное пространство, заполнять неизвестные страницы жизни героя своими вероятностными фактами-предположениями. Здесь нужен прыжок через разрыв информации.

— Анатолий Васильевич, вы сказали, что необходимо создавать концепцию эпохи и концепцию жизни героя. Ноне все факты истории и биографии героя, известные писателю, вместятся в созданную им концепцию жизни. Некоторые факты могут как бы «торчать из концепции».

— Бывают не теоретичные, случайные факты. Гегель когда-то говорил: «Если факты не вмешаются в мою концепцию — тем хуже для фактов». Их нужно отбросить и не постесняться описать недостающие сцены истории и поступки героя. Однако может вырисоваться образ героя, не схожий с нашими устоявшимися представлениями о нем. Горький сказал как-то о созданном в романе современного писателя портрете выдающегося русского деятеля: «Должно быть, он таков и был. А если и не был — теперь будет».

— А как мы должны судить о поступках героя? Вчера ими могли восхищаться, а сегодня их могут осуждать.

— Надо подняться до исторической точки зрения. История — справедливый судья… Можно использовать факты и вероятностные предположения. Главное, не отступить от стратегической задачи — создания правдивого, соответствующего реальности, яркого образа героя.

— Анатолий Васильевич, расскажите, пожалуйста, что такое Октябрьская революция и строительство социализма. Какова роль культуры в этих исторических процессах? И как ваша деятельность соотносится с ними?

— Как говорится, спасибо за вопрос. Октябрь — это попытка изменить ход истории, направить ее в новое русло. История всегда развивалась стихийно, была сурова и несправедлива к низшим слоям общества. Октябрь — исторический эксперимент подчинения истории разуму, плану, стремление силовым путем установить общество всеобщей справедливости… Впрочем, это глобальная тема. За пять-десять минут ее не осветишь. А я вызван на заседание в Совнарком и должен уезжать. Вы задаете, быть может, самый важный вопрос для истории всего двадцатого века. Мы вступили во вторую его четверть и многое уже ясно, а многое прояснится лишь позже. Я надеюсь, кто-нибудь из вас — молодых людей, посвящающих свою жизнь культуре, — напишет роман, или историческое исследование, или философское эссе и ответит на интересующий вас вопрос. Впрочем, возможно, это будет произведение, объединяющее и то, и другое, и третье. Сейчас не надо загадывать ни жанр, ни даже форму общественного сознания, в которой можно будет осуществить такой замысел и высказать свое, быть может спорное, но весомое мнение по этому вопросу. Желаю вам успеха.

По синему осеннему небу над Парижем плыли белые облака. Рассвет излишествовал и украшал их розовой опушкой. Это был час, когда в тюрьмах приводят в исполнение смертные приговоры, а в пекарнях из печи вынимают свежие круассаны. В такой час обыватель мирно спит в постели, вор тайком вершит свое дело, влюбленный горячим поцелуем будит возлюбленную, революционер замышляет восстание, приговоренный к казни с трепетом ожидает своего палача, поэт, осененный вдохновением, пишет сонеты в дар Лауре, или запечатлевает в поэме образ Беатриче, или ломает карандаш о папиросную коробку, записывая строки в честь Лили. Улицы еще погружены в сумрак, вершина Эйфелевой башни горит, подожженная утренним солнцем, а на вокзал прибывают ранние поезда.

Коренастый человек в строгом старомодном пальто, с маленьким баулом в руке, выйдя из женевского поезда, не стал брать извозчика и не торопясь двинулся от вокзала в сторону парка Монсури. Путь был неблизким. И все же через час он уже шагал по парковой аллее, которая вывела к старинным фортификационным сооружениям. Здесь, несмотря на ранний час, кипела жизнь: солдаты проходили учения. Недавно прошел дождь. Коренастый человек шел по облакам, плавающим в лужах. Он свернул в кривую окраинную улочку, одним концом упирающуюся в допотопный оборонительный земляной вал, вошел в трехэтажный дом, поднялся на второй этаж и постучал в дверь.

Когда высокий заспанный господин в ночной пижаме открыл, незнакомец, чуть картавя, спросил:

— Вы Луначарский?

Спросонья плохо понимая, что происходит, человек в пижаме утвердительно кивнул и, близоруко щурясь, неприветливо оглядел гостя и про себя прикинул: года тридцать три — возраст Христа, как говорится…

— Вы не от Ленина ли? — спросил он, не предлагая раннему посетителю войти.

Незнакомец не придал никакого значения недружелюбному приему и спокойно удостоверил:

— Я и есть Ленин.

Луначарский совершенно проснулся, смутился и пригласил:

— Пожалуйста, входите.

Хозяин почувствовал себя неловко из-за резкого перехода от нерасположения к радостной приветливости, которую гость, не ровен час, может принять за подобострастие. К тому же он застеснялся своей пижамы и, чтобы скрыть смущение, грубовато спросил:

— Что это вас так рано принесло?

Ленин, неспешно раздеваясь, рассудительно ответил:

— Если вы полагаете, что я приехал за вами слишком рано, то я, напротив, считаю, что приехал поздно, потому что вы здесь зря теряете время. У нас из-за вашего промедления застопорилось дело с выходом первого номера газеты «Вперед». Если же вы имеете в виду ранний час утра, то я, прошу прощения, не рассчитал с поездом и не думал, что приеду на рассвете.

Луначарский проводил гостя в комнату, усадил за стол и, извинившись, удалился в спальню, откуда послышались сонный ворчливый женский голос и успокаивающий, что-то объясняющий фальцет Луначарского. Потом он вышел уже в костюме, в пенсне, но без галстука и стал готовить завтрак. Вскоре на столе появились бутерброды и чай. Новые знакомые с аппетитом ели, оживленно обмениваясь репликами.

Ленин посетовал:

— Вот уж три с лишним месяца я никак не могу вас поймать. Я уже «Зверя» за вами посылал в Париж.

Увидев недоумение в глазах Луначарского, Ленин разъяснил:

— «Зверь» — это кличка товарища Эссена. Он в начале августа ездил вас разыскивать.

Луначарский невольно взглянул на календарь, висевший на стене, не поленился встать и сорвал вчерашний листок. Открылось нынешнее число: 19 ноября 1904 года. Снова садясь за стол, он объяснил:

— Я в начале августа был еще в Киеве, и меня по поводу социал-демократической сходки за Днепром пыталась «с поличным» поймать полиция.

Ленин провел рукой по высокому крутому лбу, улыбнулся. Ладонь его пошла выше до самой макушки, а потом медленно опустилась к переносице.

— А мы с Надеждой Константиновной нарекли вас «Миноносец Легкомысленный». От вас так долго не было ни слуху ни духу.

— Меня отыскала в Киеве ваша сестра Мария Ильинична и от вашего имени попросила скорее уехать за границу.

— Вас трудно поймать. Вы как ртуть. Я и Богданова просил употребить все усилия, чтобы вы скорее двигались в сторону Женевы. Дело неотложное. Надо налаживать центральный печатный орган. Старый оказался в руках меньшевиков. Нужны журналисты, хорошо владеющие пером. Без газеты нет партии, а без партии нет революции.

Луначарский снял пенсне, протер его платком, вновь надел и стал объяснять:

— Я долгое время провел в ссылке. Глушь. Сначала Вологда, потом Тотьма, поэтому Париж…

Уловив искорки иронии в глазах Ленина, Луначарский поспешил оправдаться:

— Нет, Париж для меня не отдохновение, не развлечение и не компенсация за тяготы ссылки. Я решил здесь познакомиться со всей партийной литературой, разобраться в сути расхождений между большевиками и меньшевиками. Честно говоря, я не вполне уверен в правильности линии большевиков и считаю себя примиренцем. Я читаю литературу о расколе. Без понимания этого вопроса я для центрального органа большевиков не гожусь.

Ленин молча согласился и добавил:

— Для постижения этого вопроса приглашаю вас на мой реферат. Читаю его сегодня вечером на собрании русских политических эмигрантов. Тема — внутрипартийное положение, организационный и тактический оппортунизм меньшевиков.

— С большим интересом послушаю, Владимир Ильич!

Ленин попросил приготовить кофе, но в доме его не оказалось. Луначарский предложил недалекую прогулку и посещение мастерской скульптора Аронсона. Анатолий Васильевич убедил, что такой ранний визит не обеспокоит хозяина мастерской, а чашка кофе у гостеприимного хозяина совершенно точно найдется. Ленин согласился, и они совершили приятную утреннюю прогулку по просыпающемуся Парижу. Вскоре они были в мастерской Аронсона. Хозяин быстро приготовил кофе, угостил утренних посетителей и, сидя с ними за столом, острым профессиональным глазом стал рассматривать человека, приведенного Луначарским. Аронсон посчитал, что у гостя сократовский лоб и удивительно красивая голова. Скульптор сказал:

— Господин Ленин, я хотел бы изваять ваш бюст или, быть может, даже скульптуру в полный рост.

Ленин смущенно промолчал. Луначарский же, не без некоторого умысла организовавший посещение Аронсона, порадовался, что его замысел удался, и поддержал эту идею.

Вечером того же дня Луначарский впервые услышал Ленина как оратора.

В перебранках с меньшевиками, в их острой критике Лениным Луначарский чувствовал не только споры вокруг тактических вопросов и принципов строения партии, но и борьбу амбиций и схватку за личное лидерство. В конце концов, и с той и с другой стороны в этой перебранке участвовали молодые люди. Знаменательно, что большинству декабристов, например Бестужеву, Пестелю, Каховскому, как и деятелю французской революции Робеспьеру, было примерно столько же, сколько многим большевикам и меньшевикам в первую русскую революцию — около 33 лет. Видимо, возраст Христа, проповедника всеобщей любви и всепрощения, самый революционный возраст. Заметим, что Ленину в первую русскую революцию было 34–35 лет и он считался «стариком» по сравнению со многими своими соратниками и противниками, Луначарскому же было 30 лет. Он ощущал нарастание взаимной неприязни Ленина и его окружения, с одной стороны, и меньшевиков и их лидеров — с другой. Луначарскому было не все понятно в этих идейных перебранках, а кое-что даже раздражало, вызывало недоумение и даже протест.

Меньшевики ратовали за создание, говоря современным языком, не коммунистической, а социал-демократической партии, с демократическими ориентациями в ее внутрипартийной жизни и программных действиях, ориентированных на долгий преобразовательно-эволюционный путь достижения цели. Этот подход мог удержать партию от наполеоновских и тоталитаристских перспектив, но мог привести и к забалтыванию революционных проблем. Такой подход практически откладывал революцию надолго, если не навсегда. Большевики были исторически нетерпеливы, они хотели изменения общества сегодня, в крайнем случае — завтра. Их позиция включала в себя революционную активность и беспощадное революционное насилие. Последнее могло принести скорые коренные преобразования общества, но было чревато перманентным неизбывным насилием, возможностями узурпации власти и несло в себе угрозу внутрипартийной диктатуры. Достоевский в «Преступлении и наказании» предупреждал, что насилие, даже имеющее справедливые мотивы, раз начавшись, может почти спонтанно продолжиться и его трудно будет остановить. Мы сегодня, зная опыт 1917 года и последующей Гражданской войны, зная опыт 1937 года и ГУЛАГа, не можем отрешиться от настороженного отношения к революционной «большевистской» формуле «весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…». Мы, вооруженные опытом истории, хорошо знаем, что было «затем». Молодые люди начала XX века еще не обладали историческим опытом, который ориентировал бы их на осторожное отношение к насилию в процессе развития общества. Однако социальная интуиция подсказывала некоторым из них — и в их числе был Луначарский — необходимость некоторой осторожности в этом вопросе.

За столкновением амбиций, в борьбе за лидерство в революционном движении, в спорах между меньшевиками и большевиками таились тактические и стратегические расхождения между крыльями расколовшейся российской социал-демократической рабочей партии. Прослушав ленинское выступление на собрании русских эмигрантов, Луначарский увлекся твердой, рационально обоснованной позицией «старика», но при этом не утратил своей приверженности к демократическим формам партийной жизни и остался сторонником интеллигентных взаимоотношений с товарищами по борьбе. Однако ленинская суггестивность и воля увлекли Луначарского, и он потянулся к большевикам.

На следующий день после своего выступления Владимир Ильич писал Надежде Константиновне: «…Постараюсь приехать поскорее и ускорить приезд миноносца… Завтра переговорю с миноносцем и, наверное, он будет за меня…»