Читаем Лохматый и Дурачок онлайн бесплатно

Ему давно пора было уже выйти во двор и положить па­кет на условленное место! У меня отмерзли лапы, шерсть прибило инеем, еще немного, и я совсем околею! Так мне и надо, знал же, что так рано или поздно обернется! Он, конечно, уже и думать обо мне забыл, а я, вместо туго чтобы греться в подземном переходе, стою здесь за углом девятиэтаж­ки, как последний дурак, и жду. «Никому не доверять, никого не жалеть, рассчитывать только на себя» — вот три основных зако­на дворовой жизни! И все три я нарушил! И все из-за него и его детеныша...

Я почуял их издали, детеныш стоял посреди двора и разма­хивал красной лопаткой, его папаша неподалеку что-то бубнил в мобилу, а к ним, вздыбив шерсть и оскалив желтые клыки, несся Бешеная Крыса. Люди, конечно, абсолютно лишены чутья (это ясно даже безмозглому щену), но и с реакциями у них, оказы­вается, тоже ни к черту! Когда детеныш испуганно заверещал, папаша, вместо того чтобы тут же прыгнуть наперерез Крысе, вдруг вытаращил глаза, побелел и замер, словно голубь обморо­женный, а его мобила в снег упала и хрипит там в сугробе! Поме­реть со смеху можно! Потом папаша отмер и побежал, наконец, но только так, как мы, собаки, во сне бегаем: сучишь, сучишь но­гами, а все без толку. Так и он побежал на одном месте, ноги на льду подворачиваются — смотреть противно! А он еще при этом: «Фу! — кричит, — фу!» Вот дурачок! Да разве Бешеную Крысу этим остановишь! Он же сейчас не соображает ничего, в при­падке он! Вообще-то, Крыса не всегда таким чокнутым был, да только прошлой зимой его здорово шарахнули камнем по башке, с тех пор у него и переклинило что-то! То, вроде, ничего, жратву, как все, у киосков клянчит, помойки роет, ночью в подземке все рядком лежим (характер, правда, у него поганый, так у нас у всех характер — мало не покажется, на то мы и дворняги), а то вдруг заедет у него там что-то, и тогда он такие штуки выделывает, что только держись! Вот и сейчас ему, видно, вступило: глаза мутные, слюна из пасти пузырится, задерет детеныша, как пить дать заде­рет! Ну, в общем, пришлось мне прыгнуть! Недаром говорят, что у меня палаша кавказцем был, а мужики, что в киоски рядом с метро ящики привозят, Волкодавом в шутку прозвали! Здоровый я больно, хоть и не волкодав, конечно, но задавить могу конкрет­но, без дураков. Только сейчас мне туго пришлось, ведь Крыса, когда в припадке, боли почти не чувствует, в такой раж вошел, полосует меня почем зря, ну я его, само собой, тоже рву как могу, только похоже, не справиться мне, уж больно он не в себе, урод бешеный! Ну, думаю, все, «полный абзац» мне наступил (это му­жики у киосков так говорят, мне нравится), сделает меня сейчас Крыса по полной программе! Только вдруг, чувствую, обмяк он вроде... а потом как завизжит, словно его кипятком ошпари­ли — это, оказывается, его Дурачок-папаша прутом железным приложил! Л потом еще, и еще, и еще... тоже, видать, в раж во­шел! А потом, когда уже Крыса драпал во всю прыть, он гнался за ним до самого школьного двора, но с детенышем на руках далеко не убежишь! Дальше я не очень помню, порвал меня этот гад из­рядно, но только, когда очухался я, вижу, Дурачок-папаша ко мне наклонился, а в руках у него сверток, а оттуда дух такой, что же­лудок враз свело. Пахнет колбасой «одесской», окороком свиным, а еще сосисками «клинскими» за 165 руб. 90 коп. (мы каждый день у этого колбасного киоска по очереди дежурим). Вывалил он все это на газетку, прямо перед моей мордой.

— Ешь, — говорит, — ешь, Лохматый! Я тебе теперь до конца жизни обязан! Должник теперь я твой!

И голос у него такой... не знаю, как назвать... каким обычно люди со своими детенышами разговаривают! Ну, а я так в себя никак не приду от изумления! Это он, выходит, подумал, что я для него старался! Дурачок, он дурачок и есть! Да, плевать мне на него и его щенка! Чего мне с них, ни тепло, ни холодно! Да толь­ко, если бы вдруг задрал Крыса детеныша, это сколько же крику тогда было бы! Оглохли бы все! А потом приехали бы здоровые мужики с сетками на палках и всех бы нас вырубили! Они бы не стали разбираться, кто тут Крыса, а кто нет, всех скопом на жи­водерню! Так что себя я спасал, себя! Шкуру свою драную и все остальное! Но виду я, конечно, не подал, сожрал все подчистую, даже газетку было вылизывать принялся, и тут Дурачок руку к башке моей протянул... Не надо было этого делать! Мне ведь, когда я еще маленький был, мне тогда по башке палкой дали, три дня в лежку лежал, еле выжил. С тех пор никто не смеет мою башку трогать! Это все в округе знают! В общем, пропорол я ему руку в момент, даже сам испугался, ну, думаю, пора ноги делать, сейчас драться начнет, как с Крысой! Да и кто бы не начал? А он как-то совсем странно себя повел.

— Ничего, ничего, — говорит, — это я виноват!

А сам руку прокушенную носовым платком заматывает.

— Ты не сердись на меня, Дружок! Я не хотел тебя испугать!

Испугать?! Во дает! Воронам на смех! Видно, от боли ничего не соображает, вон весь платок в кровяных пятнах, а потом, ка­кой я ему, в собачью задницу, Дружок, еще бы Бобиком назвал! Не стал я слушать этот бред дальше, ушел в подземный переход отлеживаться, все равно у него пожрать больше ничего не было.

На другой день я уж и думать о нем забыл, уж больно денек славный выдался! Хозяйского пса травили, гуртом! Весело было! У-у-у! Идет себе на поводке рядом с Очкариком (хозяин его плю­гавый), весь в белых завитушках, шампунем воняет, пор-р-р-одистый! Загр-р-р-ызу! Загр-р-р-ызу! Как эта порода называется? Забыл! Как-то по-иностранному... А еще на него комбинезон (тряпка трескучая с ватой) натянули, чтобы завитушки не запач­кать! Позор-р р-роду собачьему! Первым не выдержал Драное Ухо, у него нервы слабые на всю эту шушеру, а за ним Мушка брюхатая припустила, за ними Хорек, потом Подлиза, Лишай, Дусик-Летяга, Обжора, Князь, Комар, Пройдоха — все наши подтя­нулись! Даже Бешеная Крыса вылез откуда-то, очухался, видать, уже. Взяли мы этого в завитушках и его Очкарика в кольцо — тут самая потеха началась! Лаем так, что у самих уши закладывает, морды ощерили, одни клыки желтые торчат! Р-р-р-ычим! Красо-о-та! Блондинчик хвост под брюхо поджал, трясется весь, и все под ноги к Очкарику жмется, а тот и того веселее:

— На помощь! — кричит. — Помогите кто-нибудь!

А голосочек тоненький такой, с проскуливанием. А уж когда Бешеная Крыса хватанул его за ногу (все-таки Крыса ненормаль­ный!), так он от страху штаны намочил! У-у-ух! Здорово! Здорово повеселились! Ну, а потом Дворник-таджик с метлой прибежал,  и пришлось нам сворачивать лавочку. Таджик — это у него поро­да такая, а Дворник — имя, ну навроде собачьего: Шарик, Тузик или Бобик там. Он вообще-то не плохой Дворник-таджик, зря не обижает, погреться иногда пускает в будку свою. А как-то раз он нам с Рваным Ухом о теплых краях рассказывал, где его порода живет, что там все время тепло, цветы чудные цветут и воздух пахнет спелой дыней и теплым виноградом. Ну, виноград с ды­ней нам как-то ни к чему, а то, что там тепло, это хорошо. С этим Дворником-таджиком тоже однажды смешной случай произо­шел. Бреду я себе как-то раз по двору, по делам моим собачьим, следы нюхаю, не забрался ли кто чужой, не потекла ли сучка ка­кая, вижу, Дворник-таджик метлой, как обычно, улицу подмета­ет, а рядом с ним бабка старая из четвертого подъезда костылем размахивает.

— Ты, — говорит, — здесь никто! И будешь все делать, как я скажу, вонючка черная!

Странно мне все это слышать, потому что Дворник-таджик всегда хорошо пахнет, ни перегаром от него никогда не несет, ни табаком, не то что она, вот воняет, так воняет! Ну, я привык, что люди в основном всякую чушь несут, я не вмешиваюсь. А старуха все не унимается.

— Понаехали тут, черножопые! — кричит. — Убивать вас всех надо!

И палкой своей все трясет, а он ей:

— Бабушка! Чего вам надо, бабушка! Вы идите себе, ба­бушка!

Вот потеха! Ведь у таджиков, что в теплых краях живут, не­льзя старых плохо называть, это он нам с Рваным Ухом сам рас­сказывал. Ну, а старуха эта совсем видать с ума сошла.

— Ах ты, чурка нерусский! — кричит. — Ты мне еще указы­вать, что делать, будешь, я тебе сейчас покажу «идите»!

И треснула-таки его костылем. Ну, тут уж я не выдержал, пуганул старуху. Ох, и крику было! Полдвора сбежалось (я из-за угла наблюдал), то «скорую помощь» вызывать хотели, то мили­цию! Еле угомонились! А всего-то тяпнул ее за икру легонько так, только чтобы знала! Не люблю я, когда палкой бьют (своей спи­ной ученый)! А потом, Дворник-таджик — он ведь больше наш, дворовый, неблагородная у него порода считается, он вроде тоже, как мы, — дворняга, только человеческий! А дворнягу всякий пнуть рад… Я часто думаю, почему так? Ну, чем ты виноват, что родился с хвостом крючком? И какая разница, какой у тебя хвост? Разве это так важно! Вон у хозяйского боксера с соседнего двора и вовсе хвоста нет, так, обрубок какой-то! А он в тепле живет, кормят его до отвала, аж лоснится весь, а он еще в наши помойки лезет, на наши кости зарится. Разве это справедливо? Почему ему все, даже кости, а нам ничего? Неправильно это! А как правиль­но? Чтобы я в тепле сидел, он в переходе мерз и помойки рыл? Нет, так тоже нехорошо! И потом, не хочу я в обруче железном с шипами ходить, это ему хозяин на шею надевает, чтобы он к нам не убежал, когда мы собачьи свадьбы играем. Как же сделать так, чтобы всем хорошо было? И мне, и боксеру, и Дворнику-таджику, и даже бабке этой противной из четвертого подъезда? Не знаю я! А кто знает? Люди говорят — Бог! Странно это мне, что это за Бог такой, который все знает! Говорят, он всех любит! Неужели всех? Значит, и собак тоже? И дворняг?! Нет, наверное, только породистых, мы уж больно страшные, чего нас любить! Но мне все равно очень бы хотелось увидеть Бога, посмотреть, какой он? Я даже как-то раз в дом, где колокольчики на крыше привеше­ны, заглянул (похоже, он там обитает), прямо внутрь! Там запах странный такой стоит, сладким дымом пахнет (чихать все время хочется), огонечки кругом горят, на стенах картинки развешены, а где Бог — не понятно? Не видно его! Может, он в глубине где-то прячется, там, где огонечков и картинок больше всего, я, было, туда сунулся, посмотреть, да только тут меня и заметили... как заорут, бабка та самая из четвертого подъезда такой визг подня­ла, словно не меня увидела, а дохлую мышь! Из-за нее я Бога так и не увидел! А Дворник-таджик говорит, что его и увидеть-то совсем нельзя, а можно только почувствовать. И что все его ищут, а находят только избр... иэбр-р... трудное слово, избр-р-ран-ные! Вот однажды избр-р-ранный Магомет его встретил, но только не здесь, а там, где таджики живут, в теплых краях. А еще Бог поче­му-то разными именами у всех называется, у бабки по-одному, а у Дворника-таджика как-то по-другому… Интересно, а у собак как? Я даже у Рваного Уха спрашивал, может, он слышал что? Но он ничего не знает про Бога и говорит, что это все выдумки лю­дей, сказки для их глупых детенышей, а нам, взрослым собакам, это ни к чему. Мы р-ре... р-ре-алисты! И ещё он сказал, чтобы я не лез к нему больше с этими глупостями. Я больше и не лезу! Но вот только иногда... растянешься весной на газоне, травка из-под земли выбивается, нежная, как щенячий пух, солнечный луч скользит по спине, ласково так касается, как будто гладит тебя кто-то с неба, большой и добрый... И так становится хорошо... не знаю, как выразить... как будто и не бил тебя никто никогда ногою под пузо, а если и бил, то это не важно! А важно, важно...  не знаю, что важно, запутался совсем, замерз, наверное, вот глу­пости всякие в голову и лезут...

Дверь, кажется, хлопнула! Идет? Опять, хлопнула, надо вы­глянуть... Нет, это не он! Это Дворник-таджик возле своей будки возится, лопаты достает, чтобы снег расчищать. Заметил меня, заулыбался:

— Салам алекум!

Я ему тоже «Алекум салам» хвостом сделал. А он мне:

— Чего за углом жмешься? Никак хозяин ждешь?

Во, дур-рак! Дур-рак! Даже укусить хочется! Какой он мне хозяин! Нет у меня никаких хозяев и не будет, просто голодный я все время, а он мне пожрать носит. Я и сам не думал, что так получится! Я в тот день, после того как блондина затравили, по двору этому опять пробегал, вдруг слышу:

— Лохматый! Лохматый!

Вижу, Дурачок у подъезда стоит со свертком в руках, а оттуда залах в нос так и бьет, говяжьей печенкой пахнет. Увидел меня, вроде как обрадовался:

— Я тебе, Лохматый, поесть принес, на!

И выложил печенку на газету (килограмма полтора, не меньше).

— Ну, иди, чего стоишь?

А я и в самом деле подходить не решаюсь, а что если это он специально меня подманивает, чтобы рассчитаться (руку я все-таки ему ведь прокусил).

— Ну, Лохматый, иди, иди сюда, не бойся!

Да, не боюсь я ничего, только лишний раз прутом железным в ребра получать не хочется! А вот печенки хочется! Так хочется, что слюнями весь затек. Может, обойдется, прута вроде нигде не видно. Хотя, он, конечно, может меня ногой достать, а с другой стороны, больше одного раза не получится, а я за это время сколь­ко печенки успею сожрать! Когда еще такой случай представит­ся! Решился я, подскочил, глотаю не жуя, давлюсь, а он стоит себе смирно и не думает меня бить.