Читаем Любовь и голуби онлайн бесплатно

Машина сбила этого парня прямо на пешеходной зебре. Не повезло. Но повезло хотя бы в том, что водитель наехавшей на него машины сразу же привез его к нам, в больницу «Скорой помощи». Впрочем, язык не поворачивается назвать это очаровательное существо таким казенным словом, как «водитель». Эта девушка могла бы составить честь любому бренду, который специализируется на одежде и аксессуарах для крупных женщин. При всей кажущейся скромности ее облика, тонкое чувство вкуса ощущалось в каждой детали её туалета.

Да, она была явно птицей высокого полета. Это было ясно всем нам еще до того, как мы ее увидели. Минут за десять до нее во двор «Скорой» приехал какой-то солидный дядечка в сопровождении «Хаммера» с крутыми номерами и не менее крутыми мужиками. Когда ее машина уже въехала во двор, все эти качки сразу бросились к ней. Их не интересовала ни суть произошедшего, ни состояние пострадавшего. Они хотели лишь одного – чтобы никто ничего не узнал о наезде и не был составлен официальный протокол о происшествии. При этом самое главное, конечно же, сводилось к тому, чтобы никто не увидел и не сфотографировал эту девушку.

– Надо срочно уезжать отсюда!

Именно эти слова судорожно повторял седоватый мужчина, видимо являющийся самым главным среди них. Судя по всему, он был её отцом. Но все его попытки увезти девушку оказались тщетными. Она никуда не уехала. Вопреки всем уговорам она просто последовала за носилками со сбитым ею молодым человеком в приемное отделение.

– Ну папа, ну пожалуйста. Сделай немедленно хоть что-то. Он ведь не умрёт?

Её отец, с ярко выраженным отчаянием на лице, лишь устало приговаривал:

– Ну, Солнышко, ну, Лала, ну, пожалуйста, я все сделаю. Будь уверена, всё-всё сделаю. Только ты поезжай домой.

Но даже в том, как он это говорил, чувствовалась некая унылая безнадежность. Очевидно, что он лучше всех понимал, что никуда эта Лала не уедет и никого эта Лала не послушается. А значит, что всем им предстоит, видимо, веселенькая бессонная ночь. Тем более, что перелом у этого парня оказался очень сложным, со смещением и множественными осколками. В приёмном отделении уже все подтрунивали, что, видимо, эта мадемуазель, при виде перекрестка с красным светом, вместо тормоза нажала на газ.

В таких случаях мы обычно приглашаем консультанта из травматологического центра. Стоило лишь заикнуться об этом, как его тут же привезли к нам, побив все существовавшие до этого рекорды срочной доставки специалистов. Судя по тому, как этот врач общался с отцом нашей красавицы, нам всем стало ясно, что светило постарается сделать максимум из того, что было возможно сделать в сложившейся непростой ситуации.

Операция началась почти незамедлительно. Все были преисполнены уверенности, что после вмешательства травматолога такого уровня, у парня, конечно же, всё будет в порядке. Однако наш медбрат дядя Маис, чрезмерно скептически, но реально, оценивая всю эту ситуацию, не переставая приговаривал:

– Бедняга, это теперь надолго. Он минимум полгода будет расхлебывать всё это. И дай Бог, если без последствий. Лишь бы обошлось без хромоты.

Её отец все-таки сумел добиться своего и отправил мадмуазель домой. Она согласилась уехать только после того, как убедилась, что, несмотря на все её уговоры, её всё же не пустят в операционную. Но вопреки всем нашим прогнозам рано утром она вновь объявилась. Очевидно, роль сестры милосердия пришлась ей по вкусу. Кто знает, может быть её грызли угрызения совести по поводу того, что она вывела из строя такого здоровенного парня. Хотя, нашей главной медсестре хватило лишь мимолётного взгляда на носилки, чтобы ещё вчера сделать свой точный вывод, не подлежащий какому-либо обсуждению.

– Да, господи. Коню ясно, что она втюрилась в этого парня с первого взгляда. Потому и перепутала педали. Жаль красавца.

Уходя с дежурства рано утром, я еще раз имел удовольствие столкнуться с Лалой в воротах больницы. Вернее, не с ней, а с ее автомобилем. Судя по тому, как она заворачивала на стоянку, наверняка, наш новый подопечный далеко не первый и не последний человек, оказавшийся жертвой ее водительского «искусства».

Когда через день я вновь вернулся на дежурство, вся больница активно обсуждала вопросы, очень далекие от мира медицины. Если бы я сам не был реальным участником этих событий, то никогда бы не поверил, что в такой ординарной ситуации могут происходить такие неординарные события. Оказывается, придя в себя после наркоза, пострадавший позвонил отцу. Тот, конечно же, незамедлительно приехал. И привез с собой его любимого голубя. В кармане. Птице он просто-напросто велел сидеть тихо, прекрасно понимая, что медработники вряд ли предусматривают в своих инструкциях по посещению больных, появление здесь представителей птичьего царства. Ну, разве что в виде курицы в бульоне.

Этот голубь просто поразил дядю Маиса. Он взахлёб рассказывал мне всё то, что происходило в этот день в палате нашего больного. Больше всего его поразила картина общения нашего больного с этим голубем: переворошив все волосы на голове своего хозяина, птица просто уселась у него на голове.

Надо было же случиться такому, что в этот момент в палату ворвалась наша мадмуазель.

– О! Это точно как на фотографии Пикассо с голубем на голове.

– Я знаю. Давно распечатал её и повесил у себя в комнате. И ещё одну. Это та, на которой Пикассо смотрит на свою голубятню. Кажется это в Каннах. Но вилла эта почему то называется «Калифорния».

– А ты знаешь, что его отец…

– Ну, конечно же знаю. Он был анималистом -голубятником. Голубей писал сам, а сыну доверял выписывать птичьи лапки. О голубях я знаю всё.

Видимо голубю надоел этот диалог его хозяина с неизвестной ему девицей. Он сделал круг почёта перед больничным окном и улетел. Ну, улетел, так улетел. Мало ли что бывает. Так, во всяком случае, думал дядя Маис. Да и все остальные тоже.

Но то, что через пару часов наблюдала вся больница, больше напоминало какой-то сюжет фильма про Х-файлы, паранормальные явления, а, может быть даже самые яркие хичкоковские кадры. Стаи голубей кружились над больницей. Все соглашались с тем, что стай было несколько, но сколько именно, так никто и не смог назвать. Они то сливались вместе, то разбивались на небольшие группки, а порой просто замирали в небе, наблюдая за головокружительными выкрутасами своих «солистов». Словом, это был какой-то мастер-класс, этакая вершина высшего пилотажа от ассов голубиного царства.

При этом те голуби из стаи, которые исполняли роль солистов, то взмывали вверх, то исчезали из поля зрения, эффектно возвращаясь потом в строй и занимая в нем своё место. Дядя Маис утверждал, что это просто было незабываемое зрелище.

Словом, очевидно, что на «Скорой помощи» на протяжении всего этого шоу никто и ничем не занимался. Все прилипли к окнам и глазели на этот необыкновенный цирк, вдохновителем и организатором которого, конечно же, являлся наш новый больной. Но кто же знал, что теперь это будет повторяться каждый день! Причем, независимо от погоды. А то, что, оказывается, бакинские голуби умеют летать и в сильный ветер, стало для многих просто открытием.

Только мне не повезло. Голуби – дневные птицы, а я, как всегда, дежурил ночью. Но и мне, в конце концов, судьба тоже улыбнулась. Напросился я все-таки в воскресенье на дневное дежурство. И был просто очарован увиденным. До этого момента все мои познания о голубях исчерпывались образом Старой птичницы из «Мэри Поппинс», знаменитым голубиным профилем Пикассо и кое-какими сведениями о голубиной почте. Тем не менее, я был убежден, что птицы – это вообще существа с довольно-таки ограниченным интеллектом и лишь ворона выделяется среди них удивительной способностью к дрессировке. Кто знает, может быть, именно мое скептическое отношение и способствовало тому, что от почти полного равнодушия к голубям я перешел к стадии их обожания.

Тем временем наш больной Эмиль развлекал всю больницу не просто комментируя эти полеты, но и часами рассказывая про голубей. А знал он о них все. Даже такая диковинная информация о столь нелюбимом мною Чарльзе Дарвине, что он был заядлым голубятником и даже разводил голубей как заводчик, подавалась им с таким количеством подробностей, что все слушали его с открытыми ртами. Причем, каждый находил что-то интересное именно для себя. Словом, это был какой-то особый взгляд на мир именно под своеобразным голубиным углом зрения.

Вообще, надо признать, в этом под два метра ростом голубоглазом красивом парне была заключена какая-то удивительная тайна. Он буквально излучал магнетизм и все, кто с ним сталкивались, подпадали под его обаяние. Им восхищалась вся больница. Истинная мужская стать никоим образом не мешала проявлениям его безграничной доброты и нежности ко всему живому. Мадмуазель же Лала, напротив обладала удивительной способностью вызывать возмущение и негодование у всех наших сотрудников. Говорили, что она с истинно кошачьей грацией и коварством хочет запустить свои когти в этого голубка. Словом, у нас окончательно утвердилось в правах выражение «бедный наш больной». Такая расстановка ролей, когда она – хищница, а он – жертва, казалась всем настолько очевидной, что не требовала даже комментариев.

У меня было полное ощущение того, что я поневоле становлюсь участником какой-то новой мыльной оперы. С той только лишь разницей, что главными действующими лицами нашего сериала были не люди, а голуби. Но следует признать, что в отличие от героев мыльного жанра у нашей мадмуазели Лалы, видимо, было очень хорошее чувство юмора. Как-то они с Эмилем обсуждали работы какого-то художника, и выяснилось, что наш больной ничего о нем не знает. Она тут же поняла в чём проблема и язвительно заметила:

– А-а, ясно. Он бедный просто не писал голубей. Даже на втором плане. Вот он и не существует для тебя.

Ответом ей был его заразительный хохот. Однако, когда как-то он вскользь упомянул, что в голубиных парах обычно голубь выбирает голубку, а по статистике голубиные пары самые стойкие в мире, она почему-то вспыхнула и вышла из палаты. Вот так и проходили эти дни, заполненные полётами голубей и флиртом этих голубков, внося некоторое разнообразие в наши рутинные больничные будни.Тем временем выяснилось, что наш дядя Маис живет неподалеку от отцовской дачи нашего больного. Мало-помалу они так разговорились с этим Тимуром, что выяснили даже наличие у них какого-то родства.

Меня это всегда удивляет в бакинцах. Огромный город, а вот встретятся два человека и обязательно найдут общих знакомых, а то и родственников. Как будто в маленькой деревне живут. От него дядя Маис узнал нехитрую историю, которая фактически и предопределила появление в нашем столичном городе столь неординарного человека, как наш новый больной.

Оказывается, нашего голубятника еще не было на белом свете, когда небольшой домик в нагорной части города, где жила в то время их семья, пошел под снос. Им предлагали взамен квартиру в новостройке. Всю ночь Тимур с ужасом взирал на свою голубятню, мастерски выстроенную на крыше, и раздумывал о том, как же ему жить дальше. Было смешно даже мысленно себе представить голубей, живущих на балконе бетонной девятиэтажки.

Выход, как всегда, подсказала сама жизнь. У его матери был небольшой домик в ближайшем бакинском селе. За селом располагался дачный массив. Там кто-то за очень небольшие деньги предлагал переоформить свою дачу. Дача была с колодцем и садом. Две комнатушки с большой крытой верандой показались ему верхом роскоши. Деньги на покупку ему дала мать, попросив вернуть их в течение года.

К слову, надо сказать, что само увлечение голубями в те годы было, оказывается, достаточно маргинальным занятием. Дядя Маис пояснил мне, что в советское время голубятников клеймили как тунеядцев и деклассированных элементов. Словом, времена восприятия голубиной почты, как стратегического ресурса страны, давно миновали. Они стали как бы развлечением для бездельников.

А ещё дядя Маис, как носитель бесценной информации о ярких фактах советской истории рассказывал мне, что голубь, как символ мира, был мощным идеологическим оружием в руках советской пропаганды. После победы над фашизмом в странах Европы резко выросла популярность коммунистических партий. Благодаря усилиям такого яркого интеллектуала, как Луи Арагон, начали проходить Всемирные конгрессы сторонников мира. Когда шли поиски для символа этого конгресса, Арагон увидел в мастерской Пикассо живописную работу с голубем.

– Это именно то, что я ищу.

Так голубь стал символом мира. Пикассо посмеивался над этим.

– Эти птицы способны забить более слабого и беззащитного. Они не такие милые, как нам кажется.

Но дело было сделано, и голубь стал символом мира во всём мире. Его начали изображать везде и всюду. И вдруг дядя Маис спросил меня:

– Ты видел большую белую бетонную скульптуру голубя в Сумгаите?

– Да, видел. Но даже никогда не всматривался. И не думал, что это голубь.

– Ведь после своей живописной работы Пикассо просто взял и нарисовал контур голубя. И символом мира стал именно этот рисунок. Так вот этот контур и отображён в сумгаитской скульптуре «Голубь мира». Вагиф делал. Неплохой скульптор. Когда то мы общались.

Получается так, что голубей рисовали, им ставили памятники, но их самих фактически выдавливали из города, оставив за ними лишь право кормиться на каких-то отдельных выделенных местах. Как, скажем, у молоканского садика. Но какие же это были голуби! Я сам, когда был маленьким, подкармливал их и помню, что это были такие разжиревшие экземпляры, что еле-еле двигались. Где уж им летать на немыслимой высоте!

Дядя Маис продолжал мне рассказывать, что переезд с голубями на дачу требовал коренной ломки всего уклада жизни Тимура. Пришлось ему уйти со своего завода и из простого советского инженера переквалифицироваться в профессионального голубятника. Эти перемены не решали основного вопроса: как, и, главное, на что жить? На какие деньги кормить семью, существовать самому и, главное, как содержать голубей? Выход как всегда нашёлся сам. Когда он перевёз часть своих питомцев на новое место, у ворот появился колоритный дядечка в этакой кепке-аэродромчике. Он положил перед Тимуром пухлую пачку денег и достаточно категоричным тоном сказал:

– Вот эту парочку я забираю. Я давно к ним присматриваюсь. Только смотри. Сам знаешь ваши хитрости. Чтобы утром они опять к тебе не вернулись.

Когда он понял, что такого количества денег хватит, чтобы расплатиться с матерью, да еще останется, он дрогнул. Как будто кто-то другой вместо него сказал:

– Да, забирай. Если что нужно – заходи.