Читаем Литовский хуторок онлайн бесплатно

МАКСИМ ГОРЕЦКИЙ

ЛИТОВСКИЙ ХУТОРОК

I

Худое лето выдалось хуторку. Сидел он между горами, и все яровые выгорали. Да и пруд, синевший у горы, почти высох, а в колодце вода давно уже ушла. Глинистая тро­пинка, петлявшая от хуторка вниз, к пруду, и дальше, до Вержболовского шоссе, закаменела и растрескалась.

С весны еще пошли разговоры, что в здешних местах будут проходить большие государственные маневры, сам император приедет.

Газеты же получал только священник, да и то редко, и войны никто из хуторян не ожидал.

Когда же поздней ночью с фонарем в руках прискакал на хуторок из гмины посыльный и забарабанил в окошко, вся семейка тотчас вскочила на ноги. Словно наступил ко­нец всем бедам лета.

А когда гонец, весь в пыли, ввалился в хату, торопливо достал бумагу и приказал хозяину хуторка Яну Шимкунасу немедленно запрягать коня и ехать в гмину, потому что объявлена война с пруссами, по хате прокатился ужас и смятение.

— Так, так... значит, война,— непослушным языком пролепетал Ян и стал готовиться.

Все молчали. Никакого крика, никаких вопросов. Лишь хозяйка, старая Домицелия, вспомнив сыновей своих: Блажиса, последний год служившего в армии, и Доменика, ра­ботавшего на шахте, всхлипнула и дрожащим голосом ска­зала дочерям:

— Собирайте отца в дорогу.

Старшая, Монтя, приподнявшись на подушке, подперла рукой щеку да так и замерла, а младшая, Ядвися, нервно засуетилась по хате.

В ту ночь никто уже не уснул.

А на следующий день, чуть свет, поплыли по всей око­лице женские слезы, отовсюду доносились плач и рыдания, молитвы и проклятия. Провожали запасных. Церковные колокола богомольно сзывали всех подъяремных под купол храма к ногам распятого за слова любви и мира.

Плакал сморщенный седой священник, благославляя духовных детей на путь брани, призывая их быть храбрыми в бою и милосердными к побежденному врагу; плакали все, кто находился в церкви.

Истово крестились и молитвенным взглядом прилипали к иконе спасителя в терновом венке и не могли сдержать слез призванные запасные.

А на улице — теплое солнышко; беззаботно поют пти­цы, гудят на липах пчелы. Все — как всегда. Трудно пове­рить страшным новостям.

Попрощались... Долго еще стояла осиротевшей толпа с седым священником впереди. И все продолжала махать своим дорогим, ушедшим справлять кровавую тризну.

— Су дев, су дев!.. (с богом!)

Долго те кричали в ответ, размахивая шапками:

— Прощайте! Прощайте!

Скрылись за горою.

II

Мобилизация кончилась.

Неподалеку от хуторка, на пригорке, стояла полубата­рея: охраняла мост от вражеского нападения с воздуха.

Несколько свободных от дежурства солдат, словно за­быв, что вот-вот могут объявить переход, может начаться бой и наступить смерть, спокойно себе чаевничали у костра, скалили зубы, даже ходили купаться к пруду или рвали горох. А то, сделав большой круг, подходили к семьям хуторян-литовцев, жавшим овес, и заводили с ними знакомство.

Солдаты-наблюдатели глазели в бинокли или трубу Цейса и, хохоча, объявляли, что «наша берет», чернявая смеется, а беленькая не хочет и смотреть — все жнет.

Потом принимались за работу: косили, вязали и носили снопы. Ермашук и Дудик жали и все время смеялись с девчатами, беседовали с паном-отцом, которому была явно по душе работа солдат, их веселый нрав и шутки, величание паном.

— Неужто сюда, ко мне на хутор, может явиться герман? Неужто здесь, на моем родном поле, возле моего дома, стрелять будут? И будут тут лежать убитые? Нет, не может быть! Что же тогда? — и у старика от ужаса замирало сердце.

— Вы не беспокоитесь, отец! Не придет к вам герман. Мы его так турнем,— успокаивал хозяина бойкий курносый костромич с осповатым лицом.

Ты не знаешь, братец, пруссов. Пруссы — народ китрый (хитрый),— тревожился старик.

Вечером солдаты гостили на хуторке.

Несмотря на то что девушки разговаривали с «москолюсами» при помощи убогой смеси русско-польских слов, сол­даты, благодаря магнетической силе красоты, испытывали истинную радость от знакомства с ними.

Настоящая красота среди литвинок встречается не ча­сто, однако симпатичных девушек в Литве много.

Смуглая Ядвися по красоте уступала своей старшей сест­ре Монте, но ее живые, веселые глазки, розовые, с ямочка­ми, щечки, по-детски капризные губки, молодые, гладкие руки, стройная фигура очаровывали солдат, и они не зна­ли, как ей угодить.

Белокурая Монтя была как-то строже в своей красоте, выглядела более серьезной и задумчивой. Она являла со­бой истинный тип литвинки. Продолговатое лицо с серыми грустными глазами; круглый, но правильный нос; рот, лег­ко дающий покорно-грустную улыбку; ровные белые зубы; длинная и толстая, с завитками, коса.

Не всякий солдат решался шутить с Монтей.

— Куда барышни скроются, когда придет германец? — интересовался за столом младший фейерверкер Си­ница.

— А зачем нам скрываться? — сверкнула черными глаз­ками Ядвися.— Я не бус (не буду) никуда прятаться. Пруссы — народ лабай гражус (очень красивый)...

Весь дом дрожит от громкого смеха. Лишь задумчивая Монтя едва заметно улыбнулась своей смешливой сест­ренке.

Стали прощаться. Солдаты достали из карманов «пинегу» (деньги).

— Нет, нет... Грешно брать у солдата. Наш Блажис тоже в армии. Вы идете на смерть за нас всех. Нет, нет...— наотрез отказывается старик от платы.

Но те, кто побогаче, все ж оставляют деньги на столе.

— Хорошие ребята,— говорят в доме после их ухо­да,— все такие веселые.

— Милые, гостеприимные люди, — делятся солдаты по дороге в часть своими впечатлениями.

А тем временем тревожное настроение росло, перекидывалось от хутора к хутору, сеяло среди крестьян беспокойство и новые заботы.

Старик, сидя иногда вечером у солдатского костра и потягивая трубку, говорил в поисках сочувствия:

— Боюсь, хлеб собрать не успею. Свезу в гумно, a npидут свои или чужие и пустят добро с огнем.

— Не бойся,— успокаивали его солдаты,— Зачем жечь хлеб? Мирных жителей трогать возбраняется.

III

И вот враги-богатыри сошлись. На рассвете ожидается бой. Стали закапываться в землю.

Ночью с позиции на хутор явились солдаты (не те, что охраняли мост, те уже давно уехали вперед) и тотчас при­нялись ломать ворота, двери и заборы на строительство блиндажей.

Ян вышел из дома.

— Так нельзя! Я вам не разрешал,—бросил он солда­ту, тащившему длинную толстую доску.

— Что значит — нельзя? А мы без разрешения возьмем... Война, дедуня. Тебе заплатят.

А солдаты идут и идут.

Ян ничего не понимает. Вчера он раздарил много хлеба, сала. По-христиански, без денег. Даже самому радостно было. Ему и сейчас не жалко. Только зачем же все разрушать? Обидно. Без войны все разрушают.

Наступило утро. Воинские колонны движутся в обе сто­роны — туда, назад, Грохочут телеги, кухни, орудия. Ска­чут кавалеристы...

А утро такое солнечное, теплое. Небо синее-синее. Вдали, над лесом, выплывают откуда-то белые клубочки дыма. Появятся и медленно тают. Оттуда доносится странный гул, похожий на раскаты далекого грома.

— Что это, земляки? — спрашивает литвин бегущего в панике пехотинца.

Не получив вразумительного ответа, он повторяет вопрос телефонистам, торопливо разматывавшим катушку с кабелем.

— Что? Шрапнели... Удирай, дед, поскорее!

Ян приложил ладонь к глазам и стал пристально вглядываться в белые клубочки, появлявшиеся высоко над лесом. Нет, он не покинет свою усадьбу, свое хозяйство. Он спокоен: жена с дочерьми, прихватив узлы и свертки, еще на рассвете пошли в костел, далеко в тыл.

— Тра-рах!

Ян от неожиданности вздрогнул и едва не упал. Соба­чонка дико взвизгнула в страхе и кубарем метнулась в под­воротню. Огромный черный столб земли и дыма поднялся на склоне горы и медленно пополз вверх, над головой со свистом пронеслись осколки.

Ян перекрестился и, забежав за угол дома, прижался к стенке. Слышно было, как за горой словно хлопает кто-то хлопушкой или бабы вальком стирают белье. Поначалу ред­ко и кое-где: тах! тах! Затем все чаще и чаще — и посыпалось-покатилось, как горох о стену: хлоп-лоп-лоп!

— Из винтовок...— вслух произнес старик.

А сердце готово было выскочить из груди. Спустя ка­кое-то время застучал пулемет, ровно и долго: та-та-та, а в стороне, куда вчера артиллеристы таскали доски, кругляки и жерди, послышалась резкая и громкая команда:

— Один патрон, беглый огонь!!!

Одновременно раздался оглушающий залп всей бата­реи. Ян с растерянным видом побежал в дом, но тут же снова выскочил, направляясь за ворота.

— Да ведь это же свои... чего бояться?

Но потом весь день, до конца боя, старик уже не мог прийти в себя. Будто какая-то пелена заслонила глаза. Ему казалось, что все это происходит в каком-то кошмар­ном сне, вне времени и пространства, и лишь болезненное чувство тревоги за свою судьбу, судьбы жены, дочерей и солдат возвращало его в мир реальных событий.

Мимо бежали пехотинцы, проносились патронные дву­колки; по лощине прогрохотала, меняя позицию, артилле­рийская батарея, на хутор плелись легко раненные. Старик поил их водой, укладывал в доме и во дворе на чистую све­жую солому. Слоняясь в растерянности по усадьбе, он в конце двора набрел на убитого. Вначале хотел было вер­нуться, но какая-то сила потянула вперед. Подошел, тупо уставился на оскаленные зубы, окровавленное лицо, широко раскинутые руки и все пытался как-то привести в порядок свои беспокойные мысли.

К ночи, когда бой стал утихать, Ян вспомнил, что весь день ничего не ел и не кормил скотину.

Ночь. Утро. Опять засветило солнце, наступил день Не верилось, что все тихо.

Немцы отступили. Утром в саду Шимкунаса седовласый полковник разговаривал в наступившей тишине с кем-то по телефону:

— Не хватает сил подбирать. Лежат цепями, колонна­ми. Бог их знает, то ли так убиты, то ли сползлись в кучи, когда были ранены. Трупов не менее трех тысяч только на моей позиции. Может, тыл подберет?

Ян слушает и не в силах понять, сколько может быть убитых в одной куче и как они сползлись?

Вернулась жена с бледной как полотно Монтей и нервно­-суетливой Ядвисей.

Они просидели в костеле весь бой и ничего не видели, все молились и плакали.

В доме Монтя села у окна, подперев голову руками, и тихо заплакала.

Ядвиська время от времени выбегала в сад и с ужасом поглядывала на полотняные окровавленные носилки и боро­датых запыленных санитаров с красными крестами на рука­вах, на неподвижных немецких солдат в желтых подкован­ных сапогах, на телеги, где стонали раненые, на автомобиль, беспрестанно носившийся по большаку то в одну, то в другую стороны.

Увидела, как санитар, неловко оступившись, едва удержал в руках носилки с раненым, и улыбнулась, но тут же выругала себя за неуместный смех.

Ян ездил на подводе по полю и подбирал убитых. К ве­черу вернулся домой молчаливый и злой. На расспросы семьи отвечал медленно, неохотно. Говорил об одном, а ме­рещились окровавленные лица, руки с плотно сжатыми кулаками...

Рассказал, как он по приказу санитаров подвозил трупы к братской могиле, хватал их за ноги и прямо с телеги, словно дрова, швырял в яму.

Солдаты иногда копались в немецких рыжих, обшитых мехом, ранцах, находили в них желтые сладкие сухарики и угощали Яна.

Он ел их, и теперь ему неприятно и тошно.

IV

Умолкли орудия — повезли их на запад. Хуторок оказался в тылу.

Хуторяне вздохнули с облегчением, полагая, что гроза миновала. Ждали писем от Блажиса, но почту расшвыряла война, и Домицелия почти месяц ежедневно утром и вече­ром в молитвах спрашивала, живы ли ее сыновья? Но писем не было, вещих снов не видела, и тревога не покидала ее.

Ян несколько раз подвозил хлеб на позицию. Возвра­щаясь домой, подолгу рассказывал обо всем увиденном.

Все твердо верили, что наши уже не отступят и немцы не вернутся.

Но вот прошел месяц, и весть об отступлении потрясла хуторок сильнее, чем когда-то весть о войне.

Днем и ночью гудит и стонет матушка-земля. Полыхают пожары. Воют собаки. Грохочут орудия и телеги.

— Русские удирают...

Вот вышла из хаты хозяйка соседнего хутора, старая литвинка, глянула на свое поле, окопами изрытое, услыша­ла жалобное мычание голодной коровы, обхватила руками голову и заголосила на всю околицу.

А в костелах и церквах — тревожный звон, все вокруг завалено узлами напуганных беженцев. Дрожащими руками священник благословлял всех католиков, по дороге забе­гавших с винтовками в костел.

С утра шел мелкий дождик, затем полил как из ведра. На каждом шагу лужи, грязь. Сзади стрельба. Снаряды уже летят и с флангов. Впереди какая-то возня, крик. Это бе­женцы с полной телегой убогих тряпок, узлов топчутся во­круг коня, окончательно выбившегося из сил.

А на хуторе Шимкунаса громкое причитание. Блажис со своим полком проходил мимо родного дома и на минуту забежал к своим.

— Как нам быть, сыночек, как нам быть? — и торопли­во суют ему в мешок сало, колбасу, сыр, хлеб.

— Сам не съешь, товарищей угостишь,— чем-то буднич­ным звучат эти слова среди всеобщей суматохи, воплей и слез.

И не выпускают из дома Блажиса. Мать с Ядвисей уце­пились в него и рыдают. Уже Монтя подает брату мешок и роняет слезы. Отец всех успокаивает, но у самого на глазах тоже слезы.

— Вам уже не убежать,— говорит сын.— Выройте в конце двора яму, накройте бревнами и сверху засыпьте землей. Во время боя прячьтесь в ней, а пока можно укрыться и в погребе. Ну, прощайте! — И, поцеловав отца, мать, обнял сестер, схватил винтовку, мешок и бегом догонять свой полк.

— Если что, дай весточку, Блажис!

А вокруг хуторов и вдоль шоссе немецкие снаряды уже вспарывают землю.

Ядвися забралась на чердак, бросилась на сено и горько зарыдала.

Мысли спутались, девушка осознавала лишь одно: на свете происходит что-то ужасное и это ужасное пришло на их землю, в их родной дом.

Ядвися выплакалась и немного успокоилась, потянулась на мягком пахучем сене, закинула руки за голову и, глубоко вздохнув, прислушалась.

Орудийный гул хотя и отдалился, но не утих и напоминал глухие раскаты грома.

Вокруг же стало тише. Стекла в чердачном окошке были затуманены мелкими дождевыми капельками и после каж­дого взрыва мелко-мелко дребезжали.

На чердак забралась кошка, вперилась зелеными глаза­ми в Ядвисю, подняла хвост и замяукала.

— Кис-кис-кис,— позвала Ядвися, но тут ее ухо вдруг уловило резкие хлопки со стороны озера.

Она быстро вскочила, подбежала к окошку, протерла рукой стекла и глянула в поле.

Шел мелкий дождик. Людей не было видно, но вдали раз за разом что-то сухо хлопало и в воздухе появлялись светлые клубочки пара, точно как от дыхания в мороз.

Присмотревшись повнимательней, Ядвися увидела, как за хутором, куда отступило русское войско, по всему полю перебегали с места на место, приседали и падали серые фигурки с винтовками в руках. А над ними все хлопало.

— Матерь божья! — испуганно воскликнула Ядвися.— Так это же стреляют.

Одна серая, увешанная мешками фигурка бежала придорожной канавой в сторону пруда. На миг присела, прицели­лась и выстрелила — раз, второй, третий. Снова подхвати­лась и быстро-быстро покатилась подальше от хутора.