Читаем Лиля, дочь Ларисы онлайн бесплатно

Часть 1

– Не бывает такого, чтобы поступить как попало, а потом вернуться к моменту, с которого хочется продолжить. Время непрерывно, – ласково сказала Лариса Ивановна, то ли поддерживая Леночку, то ли пеняя ей.

Леночка, совсем молоденькая медсестра при Ларисе Ивановне, готовилась к приему пациентов, попутно плачась о своей незавидной доле. Незавидность заключалась в том, что Леночка разругалась со своим женихом, на этот раз, кажется, окончательно.

– Нет, ну он же первый начал! – сдерживала всхлипывания вконец расстроенная вчерашняя невеста. Ей очень хотелось расплакаться, но густо накрашенные ресницы вынуждали крепиться. – Он пригласил на танец эту кочергу, и я своими глазами видела, как он на нее смотрел! На меня он так никогда не смотрееел! Конечно, я разозлилась и стала кокетничать с Вовчиком, я же не знала, что этот пьяный дурак полезет целоваться! – Леночка жалобно скульнула. – Первый, главное, начал, а мириться не хочет! Говорит, что не забудет подлость моего характера. Если моя ответочка – это подлость, то его поведение тогда что? И что тут забывать? Просто не надо думать об этом и все! Начать, вернее, продолжить с того момента, когда нас позвали на эту вечеринку и мысленно отказаться от нее! Я, например, готова забыть его взгляд на эту швабру! Почему он уперся? – Леночка посмотрела на свою шефиню в поиске поддержки, но Лариса Ивановна мягко повторила:

– Потому что ваши поступки уже существуют в пространстве и уже вызвали свои последствия. Вам осталось их только принять. Время непрерывно, дорогая моя, пойми это. От этого не отмахнешься, понимаешь? Реакция и последствия все равно настигнут вас, забывай – не забывай, отмахивайся – не отмахивайся. Именно поэтому всегда предлагается сто раз подумать, прежде чем что-то сделать.

– Это слишком как-то заумно, не может Вадик так мыслить, – не сдавалась Леночка. – Можно и забыть, что же теперь, из-за каждой обиды расставаться?

– Не можно, – снова принялась разъяснять Лариса Ивановна, и Леночка знала, раз шефиня позволила себе неправильный речевой оборот, значит, слова ее нужно воспринимать очень серьезно. – И не из-за каждой, а только из-за принципиальной. Сама реши, насколько ваши поступки характерны для ваших натур. Со стороны, например, кажется, что это и есть ваши натуры. Вадик, видимо, это понял скорее тебя. А что касается желания вернуться в определенную точку времени… Это делают только люди трусливые или аморальные. Они надеются прервать время, разорвать цепь поступок-последствие, предпочитают отмахнуться от того, что заданное их поступком последствие уже существует в пространстве. Отмахнувшись, они даже живут как ни в чем ни бывало короткое или длительное время, но последствие все равно их настигает.

– И что, все кончено, что ли? – промокая все-таки выступившие слезы Леночка оттянула нижнее веко так же, как оно было оттянуто на пропагандистском плакате, висевшим на противоположной стене прямо перед ее столом, с которого строгая атлетичная женщина в красной косынке взывала: «Будь на чеку! Должен знать ты, в полтинник недалеко до слепоты!» Леночка неприязненно относилась к этой мускулистой строительнице коммунизма и как-то выразила свое «фи» забежавшему насмешнику-хирургу. Хирург не замедлил принести ей от руки нарисованную на листке красотку в игривых трусиках, выполняющую наклоны, с размашистой надписью по Маяковскому: «Баба, не будь дурой! Занимайся физкультурой!» Ох уж Леночка и нахохоталась над этим шедевром! Повесить на стену не могла – положила под стекло на рабочем столе и всякий раз радостно улыбалась, скользнув взглядом по круглому заду в трусиках в горошек.

– Если вы искренне простили друг друга, то, может, и не кончено. Но я уже какое-то время знаю тебя и могу утверждать, что подсознательно ты, как и Вадик, уже поняла, что твой жених тебе не пара. Именно поэтому между вами и происходят подобные неприятные сцены. Ты уже знаешь, что он способен на активный интерес к другим девушкам и тебя это не устраивает, и он уже знает, каковы твои реакции на его вольности и его это не устраивает. Ты уже знаешь, что его измена лишь вопрос времени, и он уже знает, что получит неприятности. А они ему не нужны. Он не готов ограничивать себя, инициатива в ваших отношениях всегда шла от тебя. Это во-первых, а во-вторых, даже если вы закроете глаза на случившееся, прервете цепь событий, будете следить за своим поведением все равно рано или поздно обиды вылезут, вы будете колоть ими глаза друг другу. Ну и ваши натуры проявят себя во всей красе и винить будет некого, потому что уже сейчас тебе все о вас известно.

– Ой! – возмущенно всплеснула рукой Леночка. – Если не брать инициативу на себя, то вообще никто не буде жениться! Большинство мужчин если и хотят детей, то ближе к старости, зачем им брак?

– Я скажу тебе зачем. Думаю, ты удивишься. Чтобы лишить женщину права заглядываться на других. Если у мужчины не возникает такого желания, то он знает, что ты для него временный вариант.

Леночка даже не завершила вдох, таким странным показалось ей пояснение Ларисы Ивановны. Кто об этом думает вообще? О лишении права?

– Да никто так не думает! – выпалила она.

– Естественно, – согласилась шефиня. – Люди вообще не любят думать. И анализировать. И отвечать. Но чувствовать чувствуют. И слепо доверяют своему чутью, к счастью. А те, которые игнорируют внутренний голос и начинают размышлять, лучше бы не делали этого, потому как умом не блещут и себе же вредят.

Леночка горестно икнула и сказала про другое, рабочее:

– Время уже, приглашать?

Обе глянули на часы на стене.

– Приглашай!

– Входите! – зычно крикнула медсестра первому пациенту и ворчливо добавила: – Все равно, я не согласна, что должна соблюдать какие-то там законы времени. Мы сами куем свою судьбу.

– Конечно, куем, только ты почему-то уверена, что от твоей «куйни» непременно должно быть счастье.

Леночка смешливо хмыкнула на очередной нарочитый ляп Ларисы Ивановны.

– Естественно!

– Получаешь?

– Ага, два раза, – саркастично скривилась девушка.

– Если и бывает, то моментами, а не в целом сценарии?

– Пожалуй, да. Когда мне уступают, тогда и радуюсь, потом, правда, опять двадцать пять.

– Попробуй не отмахиваться от моих слов и хоть какое-то время анализируй себя и свою жизнь с точки зрения поступок-следствие. Увидишь все под другим углом.

Весь прием Леночка исправно заполняла бланки, подспудно горестно вздыхала, с тайным преклонением поглядывала на Ларису Ивановну: до чего умная женщина, а ведь так и не скажешь! А Лариса Ивановна фоном замечала, как тяжкие вздохи ее медсестры превращаются во вздохи сожалений и смирения. Ей стало понятно, что девочка приняла разрыв отношений.

– Откуда Вы все это знаете? – спросила Леночка в обеденный перерыв.

– Давно живу, наверное, – улыбнулась Лариса Ивановна. – Просто я предпочитаю не обманываться. Когда смотришь правде в глаза и называешь вещи только их именами, все становится яснее.

– Страшно же, – жалобно вставила девушка.

– Вопрос выбора. Кому страшна правда, тот просто оттягивает решающий момент. Запомни, прервать время нельзя, как и уже существующие в пространстве последствия наших поступков. Они все равно, как минимум, будут всплывать в твоей памяти и требовать от тебя той реакции, которая свойственно твоей натуре, даже если ты ее и задавила.

– Очень Вы необычная, Лариса Ивановна! Всегда так неожиданно разбираете все ситуации, я прямо удивляюсь. Мне бы никто-никто так не растолковал, все бы просто говорили, что я бедняжка, а Вадик козел и все.

Шефиня усмехнулась и понимающе кивнула.

Леночка в последний раз глубоко и судорожно вздохнула и с обожанием взглянула на начальницу. Она затруднялась с определением характера своей шефини, хоть и сидела с ней бок о бок каждый день в одном кабинете уже больше года. Впрочем, аттестовать Ларису Ивановну не могла не она одна.

***

Почти у каждого в кругу общения найдется человек, давно знакомый, без сюрпризов в поведении, всегда спокойный и доброжелательный, однако, если вдруг возникнет необходимость охарактеризовать его, сделать это окажется весьма затруднительно, потому что вдруг обнаружится, что личность его для тебя неясна, неуловима и неоднозначна. И вот чешется нос, ерошится затылок, а подходящие слова так и не находятся, тогда самоуверенно хочется махнуть рукой, мол, что говорить-то? Тут и говорить-то нечего: невыразительный человек! Но нутром чувствуется собственная неправота и невольно пасуешь перед неясной личностью подобного знакомца, потому что вдруг снисходит нелестное для тебя понимание, что в случае чего хребет сломается у тебя, а не у этого неясного субъекта.

Лариса Ивановна Дубровская была как раз такой, вроде бы, простой и открытой, но если о ней принимались говорить, то начинали с одного и того же, а заканчивали прямо противоположным, взаимоисключающим или противоречащим выводам других заключением. В этом был какой-то парадокс, потому что всякий назвал бы Ларису Ивановну прозрачной, как свежевымытое стекло, и бесхитростной, как полевая ромашка, тем более, что знал ее со дня открытия поликлиники – она числилась в ветеранах коллектива и являлась его столпом.

Лариса Ивановна как никто воплощала образ простого советского гражданина, вернее, гражданки, почти ровесницы Страны Советов: скромной, разумной, не склонной ни к каким эксцессам, с чувством долга, ответственным работником и прочее в том же духе, без прикрас и скидок. Если на трудовых собраниях возникала необходимость привести кого-либо в пример, указывали на нее. Если требовался аргумент со ссылкой на сотрудников, например, обозначая начальству потребности и нужды коллектива, кивали на нее. Ее несли как вымпел, как флаг и щит, ею прикрывались. Ее имя являлось последним добивающим аргументом и контраргументом во всех спорах. Все ведомственное начальство знало Дубровскую, не лично, а со слов, и давно принимало ее за некое мерило, показатель адекватности оценок и требований со стороны трудового коллектива поликлиники.

Иногда, правда, кто-нибудь из коллег задумывался, почему, собственно говоря, именно Лариса Ивановна заняла пьедестал, в чем ее личностное преимущество перед другими и не находил ответа.

Охарактеризовать ее натуру никто не мог, потому что прямо она себя не проявляла. Например, если бы спросили, добрая ли она, каждый пожал бы плечом, даже те, кто проработал с ней двадцать лет. Она была нейтральная и представления о ней складывались лишь из фактов: зла никому не творила, худого ни о ком не говорила, о своей жизни не откровенничала. Но то, что было известно, не вызывало сомнений и относилось к лучшим качествам любого человека. Так, применительно к ней обязательно употреблялось уточнение «всю жизнь» и в этом абсолютизме не было ни капли погрешности. Всю свою трудовую жизнь она провела на одном месте – в районной поликлинике офтальмологом и была этим совершенно довольна. Всю жизнь ничем не болела, простужалась и то один раз в два года. Всю жизнь в одном моногамном браке; любила одного мужчину, своего мужа, и не познала соблазнов и искушений; они с ним ездили в отпуск вдвоем и вообще всюду бывали только вместе. Всю жизнь со старших классов пребывала в одном весе и находилась в неизменно безмятежном, добродушном настроении. В ней не было ни амбиций, ни ревности к чужому успеху или счастью, ни злобности, ни претензий к людям и миру. Мир ей был в радость, а, например, представления о международной политике, особенно об американской, заключались в недоуменном вопросе: чего они все к нам лезут? Если же ей доводилось слышать о каких-то там диссидентах или критике советской действительности, она искренне недоумевала: хорошо же живем, спокойно, все есть, чего надо? Квартиру дождались, шесть соток им выделили, путевку в пионерский лагерь сын получает каждый год, они с мужем снова поедут на море от профсоюза, подходит очередь на новый холодильник и финскую стенку, из ОРСа¹ сообщили, что сгущенку, зеленый горошек и копченую колбасу будут давать чуть ли не каждый месяц, чем плохо? Лично она всем довольна и всю жизнь счастливая, а если кому-то что-то не нравится, так, может, у них просто аппетиты немеряные?

В любом случае, жизнь за пределами собственной семьи ее не интересовала и вне нее она не тратила ни капли лишней энергии. Ее считали счастливой, она и сама могла с твердостью утверждать, что ни разу еще не познала горя и бед.

Как ни странно для счастливой женщины, ей никто никогда не завидовал. Если в узком кругу женского коллектива, так любящего посудачить, о ней вдруг заходила речь, что бывало крайне редко, то обычно кто-нибудь пожимал плечом и говорил маловразумительное: «Ну, это же Лариса Ивановна!» Никто не брался сформулировать общее отношение к ней одной фразой или словом, какими были за глаза крещены большинство коллег, так в наличии имелись Вертопрах, Грымза, Зазнайка, Хренов Умник, Балаболка, Трепло, Гений и пр., некоторых называли по должности – Замзав, Завотд, – и это тоже было приемлемо и понятно. Оценка Ларисы Ивановы как-то не складывалась, но, пожалуй, среди молодых сотрудниц поликлиники она сводилось к тому, что живет она крайне серо и скучно, только сказать это никто не решался, потому что как только эта мысль облекалась в слова, начинала казаться фальшивой даже самому говорившему. Пожалуй, только Леночка и могла бы раскрыть коллегам таящуюся в Ларисе Ивановне глубину мировосприятия, но молоденькая медсестричка мыслила на уровне «козел» и «бедняжка» и тонкие или глубокие характеристики ей не давались.

Одна новенькая терапевт, так и не прижившаяся в коллективе поликлиники и скоро уволившаяся, позволила себе выразиться резко, как никто не выражался в адрес Ларисы Ивановны: «Тлеющая головешка! Ни жару, ни всполоху, ни яркого излучения! Отнимите у нее мужа и от нее ничего не останется! Ноль!» Никому это определение не понравилось. Ровный мягкий свет Ларисы Ивановны уважали за неизменность и надежность; непредсказуемых феерических личностей итак хватало с избытком – люди нуждались в твердыне. Кроме того, хотя и не было известно, чтобы Лариса Ивановна когда-либо совершила что-то из ряда вон выходящее, в ней чувствовалась некая внутренняя сила, не позволяющая причислить ее к амебам.